Yorik

Мне видится РЖВ. Хищный зверь и два барана. Больше похоже на восточное исполнение.

Дарт Вейдер в КМВ https://www.youtube....E&feature=share и Москве

Наверное, пушной зверек прыгал в петлю пролетающей мимо стрелы и душился там :)

Это светец, судя по всему

Сопутка, я так понимаю, не из одной ямки?

Ещё находясь у Портленда, Медина Сидония попросил Александра Фарнезе прислать ему сорок лёгких голландских кораблей, так как до сих пор "они не могли успешно сражаться с английскими кораблями по причине чрезвычайной величины и неповоротливости испанских кораблей и замечательной подвижности английских". Из Кале Медина Сидония ещё раз обратился за помощью к Александру Фарнезе. Он также просил герцога Пармского СРОЧНО прислать ему как можно больше пороха, ядер и продовольствия. Следует напомнить, что между Кале, где отстаивались корабли Армады, и Дюнкерком, где должен был сосредоточить свои силы герцог Пармский, всего 23 мили, т.е. около 37 км. Даже в XVI веке наладить связь между войсками, находящимися на таком расстоянии, и скоординировать их действия было вполне возможно. На все эти обращения Александр Фарнезе отвечал, что его плоскодонные корабли пригодны только для плавания в мелких водах, что они текут, что запасы продовольствия и пороха не подготовлены, и, наконец, что море слишком бурно. Герцог Пармский только забыл добавить, что вода мокрая. Вроде бы Медина Сидония и Александр Фарнезе должны были проводить одну операцию против общего врага, но складывается такое впечатление, что герцог Пармский совсем не был заинтересован в успехе миссии Непобедимой армады – ведь вся слава победителя англичан досталась бы Медине Сидонии. Вот и возникают недостатки в планировании операции, в её обеспечении продовольствием и вооружении, а о координации действий двух полководцев вообще говорить не приходится. Да, герцогу Пармскому приходилось тратить много сил на борьбу с восставшими Нидерландами, но он же прекрасно понимал, что с падением Англии песенка восставших будет вскоре же спета, но, тем не менее... В общем, герцог Медина Сидония никакой помощи от герцога Пармского так и не получил. Сложилась патовая ситуация. Корабли Непобедимой Армады не могли войти в гавань Дюнкерка, так как та была слишком мелководной и годилась только для плоскодонных кораблей и барж. Герцог Пармский отказывался вывести в море свою плоскодонную флотилию, так как опасался голландских кораблей и бурных вод. Он соглашался вывести в море свою флотилию только тогда, когда Медина Сидония очистит море от голландских кораблей. Англичане ничего не знали о разногласиях между Медина Сидонией и Александром Фарнезе. Опасаясь соединения испанских сил, Хоуард на срочно созванном военном совете предложил немедленно атаковать укрывшиеся в Кале корабли Армады с помощью брандеров. В ночь на 28 июля испанские моряки увидели восемь горящих брандеров в непосредственной близости от своих кораблей. Началась паника, и вместо того чтобы попытаться отогнать горящие корабли, испанцы начали рубить якоря и выходить в море. Позднее было установлено, что якоря потеряли 130 испанских кораблей. А на каких базах они могли бы пополнить их запас? Отсутствие якорей вскоре будет ещё одной из главных причин крушения Армады. Герцог Медина Сидония был одним из немногих, кто не поддался общей панике. Его флагманский корабль "Сан Мартин" стоял на якоре, и герцог пытался сигналами и выстрелами из пушек заставить другие испанские корабли последовать его примеру. Из этих попыток ничего не вышло, и большинство испанских кораблей вышли в море. В панике две большие галеры выбросились на берег. Несколько галеонов столкнулись между собой. А брандеры тем временем спокойно догорали на отмелях, не причинив испанским кораблям никакого вреда. На рассвете близ Кале из больших испанских кораблей на якорях стояли только пять галеонов, в том числе и "Сан Мартин". В четыре часа утра Хоуард приказал атаковать испанские корабли. Дрейк, Хокинс и Фробишер атаковали испанские суда, стоявшие на якоре, а остальные силы англичан отправились в погоню за вышедшими в море кораблями противника. Увидев, что англичане напали на их флагмана, части испанских кораблей удалось вернуться в Кале, так что к концу этого сражения у герцога Медина Сидония набралось около пятидесяти судов. Остальные испанские корабли не справились с дувшим юго-западным ветром и начали двигаться вдоль берегов Нидерландов, причём многие корабли часто оказывались в опасной близости от берега или прибрежных отмелей. Сражение близ Кале продолжалось семь часов. Английские корабли ловко маневрировали и старались пушечными выстрелами поразить наиболее уязвимые места испанских кораблей. Скорострельность английских пушек была в три раза выше, чем у испанских, поэтому не стоит удивляться большим потерям испанцев в живой силе. Многие испанские корабли получили страшные на вид пробоины, в том числе и ниже ватерлинии. О снесённых мачтах, порванных парусах и такелаже не будем и говорить. Однако за всё время сражения ни один испанский корабль не был потоплен и ни одного вражеского корабля англичане не сумели захватить в плен. Вот так бой! Чуть позднее голландцы захватили два повреждённых в бою испанских галеона близ Остенде, но англичане обычно напрочь игнорируют этот факт, умаляющий их национальную гордость. Они же никого не потопили и не захватили. Около полудня английские корабли, словно по команде, один за другим начали выходить из сражения. Это объяснялось прозаически просто – у англичан закончился порох. Во второй половине того же дня Френсис Дрейк отправил донесение Уолсингему, в котором писал: "Бог дал нам славный день, и мы нанесли такие удары врагу, что, надеюсь, герцог Парма и герцог Медина Сидония не пожмут друг другу руки на этих днях... Пришлите боеприпасы и продовольствие и мы выбросим врага вон". Но боеприпасов не было. Противники разошлись, но опасались друг друга. Они ещё не знали, что у Кале Непобедимая Армада вела свой последний бой. Дальше началась агония Армады. Испанские суда из Кале двинулись на северо-восток, а англичане сопровождали их на расстоянии. Но после полудня дул уже северо-западный ветер, так что испанские корабли – без якорей, со сломанными мачтами и порванными парусами – оказались в очень опасном положении. Им приходилось отчаянно маневрировать, чтобы не быть выброшенными на берег. Так продолжалось до 30 июля, когда герцог Медина Сидония чуть не отдал приказ высаживаться на берег – он всерьёз опасался потерять свои корабли на мелях Зеландии. Но тут внезапно подул юго-восточный ветер, который помог испанским кораблям уйти к северу. Испанцы опасались новой атаки английского флота, так как не знали, что у тех элементарно нет пороха. Испанцы сами страдали от нехватки пороха, продовольствия и свежей воды. На их кораблях свирепствовали болезни, так что герцог Медина Сидония больше не думал о нападении на английские корабли. Англичане боялись, что испанцы повернут обратно в Канал, ведь большая часть кораблей Армады ещё не принимала никакого участия в боях, а у них нет пороха, чтобы остановить противника. И неизвестно когда будет! Но испанцы двигались на север. Оставив несколько кораблей для наблюдения за действиями Александра Фарнезе, основные силы английского флота двинулись вслед за испанцами. Хоуард боялся, что если испанцы высадятся в Шотландии, то местное население окажет им поддержку. Однако когда корабли Армады начали огибать Шетландские острова, англичане прекратили преследование испанцев и начали возвращаться на свои базы. Только теперь и началась гибель собственно Непобедимой Армады, которая потеряла централизованное управление. Испанские корабли возвращались на родину, кто во что горазд, а болезни косили их экипажи. Штормящее море, туманы и скалы собрали первую жатву близ Шетландских островов. Считается, что несколько кораблей могли захватить и разграбить шотландские пираты, но достоверных сведений на этот счёт нет. Очень много кораблей по различным причинам разбилось и потонуло близ берегов Ирландии. Во-первых, испанские капитаны не знали этих вод, скал и мелей. Во-вторых, и это главное, в условиях плохой видимости испанцы не могли правильно оценить свои координаты, им приходилось оценивать пройденный путь с помощью лагов; а так как они не знали истинной мощи Гольфстрима в этих местах, то этот метод приводил к значительным ошибкам. Многие испанские корабли, увидев берег на востоке, полагали, что они уже достигли берегов Пиренейского полуострова. Когда же они понимали, что ошиблись, то чаще всего было уже поздно. В сентябре 1588 года в Испанию начали возвращаться первые корабли Армады. Всего вернулось около пятидесяти кораблей (некоторые историки насчитывают до 65 вернувшихся кораблей). Потери в живой силе были не менее ужасными и оцениваются примерно в двадцать тысяч солдат и матросов. Погибло множество славных адмиралов и капитанов, в том числе Мигель де Окендо, Алонсо де Лейва и Хуан Мартинес де Рекальд. Герцог Медина Сидония был отстранён королём от должности командующего и отправлен в свой замок. Англичане же за время этой кампании, как считается, не потеряли ни одного корабля и всего около сотни убитых. Цифры явно преуменьшены. Я не буду описывать английские торжества 1588 года, так как о них написано достаточно много. На самом деле, торжествовать англичанам было особенно нечего. Напомню только, что королева по поводу победы велела отчеканить медаль с надписью: "Господь подул, и они рассеялись". Надпись показывает, что королева верно поняла суть произошедшего. Английские адмиралы также были разочарованы ходом прошедших сражений. Ведь значительно превосходя испанские суда в манёвренности, имея более скорострельную и дальнобойную артиллерию, англичане сумели потопить всего лишь несколько (хватит пальцев одной руки, чтобы их сосчитать) испанских кораблей.

Писатели в СССР глазами Корнея Чуковского. 1923 год Уважаемые читатели! Когда я опубликовал дневниковые записи Корнея Чуковского об Анне Ахматовой, ко мне стали приходить ваши письма с замечаниями о том, кто такой Корней Чуковский, каков его моральный облик и пр. Дамы и господа! Я прекрасно знаю, кто такой Корней Чуковский, да и из его дневниковых записей это тоже проскальзывает. Но из дневников Чуковского можно извлечь любопытные факты о жизни (в том числе и литературной) того времени. Это ведь настоящий сборник Исторических анекдотов, который я попытался представить вашему вниманию в виде Ворчалок. Ваш Старый Ворчун (Виталий Киселёв) Андерсен-Нексё в Петрограде В сентябре 1922 года в Петроград приехал датский писатель-коммунист Андерсен-Нексё. В Доме Искусств был устроен диспут об искусстве. И что же? Вот что пишет Чуковский: "Андерсен оказался банальным и пресным, а Пильняк стал ему излагать очень сложное credo. Пильняк говорил по-русски, переводчики переводили не очень точно. Зашёл разговор о материи и духе (Stoff und Geist), и всякий раз, когда произносили слово штоф, Пильняк понимающе кивал головой". Замятин, по словам Чуковского, на этом диспуте "либеральничал", а когда заговорили о писателях, он сказал: "Да, мы так любим писателей, что даже экспортируем их заграницу". Начало НЭП’а В ноябре 1922 года Чуковский посетил Москву – это было начало НЭП’а – и 27 ноября записал: "... пробегая по улице - к Филиппову за хлебом или в будочку за яблоками, я замечал у всех одно выражение – счастья. Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина и женщины; женщины с сладострастными, пьяными лицами прилипают грудями к оконным стёклам на Кузнецком, где шелка и бриллианты. Красивого женского мяса – целые вагоны на каждом шагу, - любовь к вещам и удовольствиям страшная, - танцы в таком фаворе, что я знаю семейства, где люди сходятся в 7 час. вечера и до 2 часов ночи не успевают чаю напиться, работают ногами без отдыху... Все живут зоологией и физиологией... Психическая жизнь оскудела; в театрах стреляют, буффонят, увлекаются гротесками и проч." Пьянка во "Всемирной литературе", запись 8.01.1923 "Вчера ночью во "Всемирной [Литературе]" был пир... Центр пьяной кампании – Анненков. Он перебегал от стола к столику, и всюду, где он появлялся, гремело ура. Он напился раньше всех. Пьяный он приходит в восторженное состояние, и люди начинают ему страшно нравиться... Он подводил к нашему столу то одного, то другого, как будто он первый раз видит такое сокровище, и возглашал:"Вот!" "Какую-то танцорку подвёл со словами:"Вот, Тальони! Замечательная! Чуковский, выпей с ней, поцелуйся, замечательная... Ты знаешь, кто это? Это Тальони, а это Чуковский, замечательный". "Второй замечательный персонаж был Щёголев. Он сидел в полутёмном кабинете у Тихонова, огромный, серый, неподвижный, на спинке кресла у его плеча примостилась какая-то декольтированная девица, справа тоже что-то женское, - прямо Рубенс, Рабле, - очень милый. А тут в отдалении где-то его жена, сын..." Посещение Маяковского, запись 27.02.1923 "Вечером у Маяковского... Пирожное и коньяк... Наконец начинает читать. Хорошо читает. Произнося по-хохлацки "у" вместо "в" и очень вытягивая звук "о" - Маякоооуский. Он стоял у печки, очень милый, с умными глазами, и видно, что чтение волнует его самого... Я откровенно высказал ему своё мнение, но он не очень интересовался им..." "Я сказал Маяковскому, что Анненков хочет написать его портрет. Маяк[овский] согласился позировать, но тут вмешалась Лиля Брик:"Как тебе не стыдно, Володя. Конструктивист – и вдруг позирует художнику. Если ты хочешь иметь свой портрет, поди к фотографу Вассерману – он тебе хоть двадцать дюжин бесплатно сделает". Стихи Сологуба, запись 07.05.1923 "Был у Сологуба неделю назад. Он занимает две комнатки в квартире сестры Анаст[асии] Чеботаревской... [Имеется в виду Александра Николаевна Чеботаревская.] В комнате Сологуба чистота поразительная. Он топил печку, когда я пришёл, - и каждое полено было такое чистенькое, как полированное, возле печки ни одной пылинки. На письменном столе две салфеточки – книги аккуратны, как у Блока. Слева от стола полки, штук 8, все заняты его собственными книгами в разных изданиях, в переплётах и проч... Заговорил о стихах:"У меня ненапечатанных стихов – он открыл правый ящик стола – тысяча двести тридцать четыре (вот, в конвертах по алфавиту)". - Строк? – спросил я. - Нет, стихотворений... У меня ещё не всё зарегистрировано. Я не регистрирую шуточных, альбомных стихов, стихов на случаи и проч... - Французских стихотворений у меня зарегистрировано пять, переводных сто двадцать два. А стихотворений ранних, написанных в детстве, интимных, на шесть томов хватило бы. Заговорили о рецензиях: "Рецензий я не регистрирую. Вот переводы у меня зарегистрированы. Меня переводили на немецкий яз[ык] такие-то переводчики, на французский такие-то, а на английский такие-то". И он вынул из среднего ящика карточки и стал читать одну за другой дольше, чем следовало... Одинокий старичок. Неприкаянный, сирота, забытый и критикой и газетами, недавно переживший катастрофу, утешается саморегистрацией. - Моих переводов из Верлена у меня зарегистрировано семьдесят. Окошечки у него в кабинете маленькие, но вид оттуда – широкий. На столе портреты А.Н. Чеботаревской. Она с ним за чайным столом, она с ним на диване, она с ним в Париже. Всё чистенько, по-немецки, и без вкуса развешано... - А теперь вы пишете прозу? - Нет. Вышел из этого ритма. Не могу писать. У меня это ритмами. Как болезни. Я, например, в январе всегда болен. Всю жизнь. Непременно лежу в январе. - А стихи? - Стихов я всегда писал много. Вот, напр., 6 декабря 1895 года я написал в один день сорок стихотворений. Вернее, цикл. "История девочки в гимназии". Многие из них не напечатаны. Но часть попала в печать в виде отдельных стихотворений. Ольга Форш о Блоке, запись 10.05.1923 "Я к Ольге Форш. Она одна – усадила – и начала говорить о Блоке. Говорила очень хорошо, мудро и взволнованно, о матери Блока:"Да она ж его и загубила. Когда Блок умер, я пришла к ней, а она говорит:"Мы обе с Любой его убили – Люба половину и я половину". Вокруг Блока, записи 30.05.1923 "Был у жены Блока. Она очень занята театром, пополнела. Пристал ко мне полуголодный Пяст. Я повёл его в ресторан – и угостил обедом..." "Замятии напомнил мне, как я вовлёк Блока в воровство. Во "Всемирной Литер[атуре]" на столе у Тихонова были пачки конвертов. Я взял два конверта – и положил в карман. Конверты – казённые, а лавок тогда не было. Блок застыдился, улыбнулся. Я ему:"Берите и вы". Он оглянулся – и больше из деликатности по отношению ко мне – взял два конверта и, конфузясь, положил в карман". Коктебель. Сентябрь. 1923 (У Волошина) "22 дня я живу в Коктебеле и начинаю разбираться во всём. Волошинская дача стала для меня пыткой – вечно люди, вечно болтовня. Это утомляет, не сплю. Особенно мучителен сам хозяин. Ему хочется с утра до ночи говорить о себе или читать стихи. О чём бы ни шла речь, он переводит на себя... рассказывает длинно, подробно, напористо - часа три, без пауз. Я Макса люблю и рад слушать его с утра до ночи, но его рассказы утомляют меня, - я чувствую себя разбитым и опустошённым... Особенно страшно, когда хозяин зовёт пятый или шестой раз слушать его (действительно хорошие) стихи. Интересно, что соседи и дачники остро ненавидят его. Когда он голый проходит по пляжу, ему кричат вдогонку злые слова и долго возмущаются "этим нахалом"."Добро, был бы хорошо сложён, а то образина!" - кудахтают дамы". О Волошине, запись 07.10.1923 Вернувшись из Крыма, Чуковский постарался более связно и аргументировано изложить свои впечатления о Волошине. Повторяющиеся впечатления и наблюдения я опускаю: "Макс Волошин стал похож на Карла Маркса. Он также преувеличенно утив, образован, изыскан, как и подобает poetae minori [второстепенные поэты]... Волошин не разговаривал ни с кем лет шесть, ему, естественно, хочется поговорить, он ястребом налетает на свежего человека и начинает его терзать. Ему 47 лет, но он по-стариковски рассказывает всё одни и те же эпизоды из своей жизни, по нескольку раз, очень округлённые, отточенные, рассказывает чрезвычайно литературно, сложными периодами, но без пауз, по три часа подряд. Не знаю почему, но меня эти рассказы утомляли, как тяжёлые брёвна. Самая их округлённость вызывала досаду. Видно, что они готовые сберегаются у него в мозгу, без изменения, для любого собеседника, что он наизусть знает каждую фразу. С наивным эгоизмом он всякий разговор поворачивает к этим рассказам, в которых главный герой он сам... Стихи Макса декламационны, внешни, эстрадны – хорошие французские стихи, - несмотря на всю свою красивость, тоже утомляли меня. Человек он очень милый, но декоративный, не простой, вечно с каким-то театральным расчётом... Живёт он хозяином, магнатом, и походка у него царственная, и далеко не так бесхозяйствен, как кажется. Он очень практичен – но мил, умён, уютен и талантлив... Его нарочито русские речи в стихах звучат по-иностранному". Для характеристики самого Чуковского приведу ещё одно его высказывание, записанное в тот же день: "Роман Замятина "Мы" мне ненавистен. Надо быть скопцом, чтобы не видеть, какие корни в нынешнем социализме". Указатель имён Мартин Андерсен-Нексё (1869-1954). Юрий Павлович Анненков (1889-1974). Александр Александрович Блок (1881-1921). Лиля Юрьевна Брик (урождённая Лиля Уриевна Каган, 1891-1978). Максимилиан Александрович Волошин (Кириенко-Волошин, 1877-1932). Евгений Иванович Замятин (1884-1937). Василий Иванович Качалов (Шверубович, 1875-1948). Борис Андреевич Пильняк (Вогау) (1894-1938). Владимир Алексеевич Пяст (Пестовский, 1886-1940). Фёдор Кузьмич Сологуб (1863-1927). Мария Тальони (1804-1884). Николай Семёнович Тихонов (1896-1979). Ольга Дмитриевна Форш (урождённая Комарова, 1873-1961). Анастасия Николаевна Чеботаревская (1876-1921). Александра Николаевна Чеботаревская (1869-1925). Корней Иванович Чуковский (1882-1969). Павел Елисеевич Щёголев (1877-1931).

Франсишку д’Алмейда (окончание). Деяния Аффонсу д’Альбукерки Победа близ Диу принесла Португалии огромную выгоду: правители Гуджарата, Диу и других княжеств не только заключили теперь мир с Португалией, но и надолго лишились поддержки, как египетского флота, так и других арабских сил. Почти сто лет Португалия не будет встречать серьёзного сопротивления в водах, омывающих Индию. 8 марта 1509 года Франсишку д’Алмейда с триумфом возвращается в Кочин, где его встречает Аффонсу д’Альбукерки, перебравшийся сюда из Каннанура. Д’Альбукерки снова требует передать ему власть, но победитель египетского флота настроен до конца отбыть свой пятилетний срок в должности вице-короля Индии. Дальнейшие события напоминают 30-е годы XX века в СССР. Вначале были арестованы и посажены в тюрьму самые видные офицеры из свиты д’Альбукерки. Их обвинили в организации заговора с целью самовольного захвата Кочина. А через несколько дней арестовали и самого Аффонсу д’Альбукерки, которого обвинили в связях с правителем Каликута. В апреле 1509 года в Кочин вошла эскадра из четырёх кораблей под командованием Диегу Лопиша ди Сикейры. Целью его экспедиции была разведка путей к Малакке и оценка защищённости города. Португальцы явно не представляли, что собой представляет Малакка, так как Сикейра имел полномочия при возможности захватить город. В Кочине Сикейре посоветовали с такими ничтожными силами даже и не думать о захвате Малакки, а ограничиться разведкой. Малакка привлекала внимание португальцев тем, что именно через этот город шёл основной поток пряностей с Востока, так что в Индию почти все пряности, кроме перца и имбиря, попадали через посредников, что значительно увеличивало их цену. Из Малакки арабские торговцы могли переправлять пряности непосредственно на Запад, используя пути, лежавшие южнее Целлона, на которых португальцы не могли их перехватить. Франсишку д’Алмейда, ознакомившись с миссией ди Сикейры, решил добавить к экспедиции один свой корабль с экипажем в 70 человек. В августе ди Сикейра покинул Кочин и 11 сентября 1509 года португальские корабли впервые вошли в переполненную различными судами гавань Малакки. Город разделялся рекой на две части, соединённые мостом. На правом берегу реки размещались купеческие торговые дома и склады, а на левом берегу располагался дворец султана, кафедральная мечеть, дома знати и множество садов. Сразу после прибытия Сикейра стал добиваться приёма у местного правителя, и уже через три дня султан Малакки принял делегацию португальцев. Ди Сикейра вручил султану богатые дары и сообщил ему о желании португальского короля вести с Малаккой торговлю пряностями. Султан благосклонно выслушал португальцев, разрешил им вести торговлю в городе и пообещал подготовить большой груз пряностей. Португальцам даже разрешили построить торговую факторию на берегу. Арабские купцы были очень недовольны появлением португальцев в Малакке. Они подробно рассказали султану о вероломстве португальцев и об их зверствах в Индии, но султан решил не начинать конфликт первым. Около двух месяцев португальцы спокойно провели в Малакке, не слишком считаясь с местными обычаями, и утратили бдительность, а терпение султана лопнуло, когда Сикейра потребовал у него, султана, разрешения на постройку форта якобы для защиты торговых интересов Португалии. В один из обычных дней, когда около сотни португальцев слонялись по городу, воины султана напали на них и перебили большую часть оказавшихся на берегу моряков. Только небольшой группе португальцев, среди которых оказался и Магеллан, удалось пробиться к берегу и сесть в шлюпки. В резне на берегу по некоторым данным погибло от сорока до восьмидесяти португальцев. [Ох, уж этот Магеллан-Магельяиш; он и при Диу сражался, и в Малакке спасся!] Одновременно огромное количество мелких судов, на которых воины были переодеты торговцами, атаковало португальские корабли. Сикейра приказал пушками рассеять эту пузатую мелочь, дождался шлюпок со своими людьми и вывел корабли на внешний рейд города. Требование португальцев, вернуть пленных товарищей, было султаном проигнорировано. Тогда Сикейра казнил парочку оказавшихся у него местных купцов, пригрозил, что король Португалии всегда мстит за обиды, причинённые его подданным, и отплыл в Кочин. Когда в январе 1510 года Сикейра вернулся в Кочин на трёх кораблях [один корабль напоролся на рифы, а второй пришлось сжечь, так как не хватало людей для формирования его экипажа], его встретил уже новый вице-король Индии – им наконец-то стал Аффонсу д’Альбукерки. Дело в том, что в ноябре 1509 года в Кочин прибыл флот из пятнадцати кораблей под командованием великого маршала Португалии Фернандиша ди Коутиньо, которые доставили в Индию три тысячи солдат. Маршал, который оказался к тому же и племянником д’Альбукерки, привёз в Кочин инструкции от короля Мануэла, которые были адресованы вице-королю Индии Аффонсу д’Альбукерки. Пришлось д’Алмейде подчиниться воле короля и освободить своего пленника. Новый вице-король Индии не пожелал встретиться со своим предшественником, который уже 19 ноября с очередным конвоем отплыл на родину. Но до Португалии Франсишку д’Алмейда не добрался, так что мы не знаем, как король собирался оценить деятельность своего адмирала и первого вице-короля Индии. Португальские корабли обычно делали остановку на Южной оконечности Африки у Столовой горы в бухте, где позднее был основан Кейптаун. Остановились они и на этот раз, чтобы запастись водой и продовольствием. Один из португальцев не расплатился с торговцем-готтентотом, и негры изрядно намяли бока группе моряков. На следующий день, 1 марта 1510 года, д’Алмейда лично возглавил отряд из 150 вооружённых матросов и офицеров, который должен был покарать дикарей. Португальцы явно недооценили боеспособность готтентотов, так как они не брали с собой огнестрельное оружие, полагаясь только на свои мечи, шпаги и кинжалы. Добравшись до ближайшей деревни, португальцы сожгли её, но местные жители успели бежать. Тогда португальцы решили угнать большое стадо оставшихся беспризорными быков и коров. Вскоре португальцев нагнал отряд воинов-готтентотов, которые сигналами своих пастушеских дудок привели стадо коров в сильнейшее волнение. Воспользовавшись возникшей среди португальцев неразберихой, готтентоты напали на отряд европейцев и своими копьями и дубинками сумели перебить 65 человек. Среди убитых оказался и Франсишку д’Алмейда, которого сначала оглушили дубинкой, а потом проткнули копьём. Так окончил свои дни первый португальский вице-король Индии. Вернёмся в Индию. В январе 1510 года там произошла несколько странная история с нападением на Каликут. В самом факте нападения на саморина ничего странного не было, но вот то, как развивались события... Одни источники сообщают, что инициатором нападения был Аффонсу д’Альбукерки. Сам вице-король написал королю Португалии, что поход предпринял маршал ди Коутиньо, а он пытался отговорить маршала от штурма столь крупного города. События развивались так. В начале января 1510 года португальский флот из 20 кораблей отправился в экспедицию против саморина и вскоре высадил отряд численностью 1600 человек под командованием маршала Коутиньо недалеко от Каликута. Но португальцы плохо знали местность, и потому их отряду пришлось очень несладко на пути к городу. Сам д’Альбукерки с оставшимися людьми высадился с кораблей прямо в самом Каликуте и начал захват города, который быстро перешёл в прямой грабёж, так как сильного сопротивления португальцы пока не встретили. Тем временем к городу подошёл маршал Коутиньо со своим отрядом. Люди маршала, по словам Браза д’Альбукерки "страшно устали, так как высадились далеко и из-за ужасной жары уже были не в состоянии нести тяжелое оружие". Узнав, что д’Альбукерки начал захват города без его приказа, маршал очень рассердился, обматерил вице-короля и приказал своему войску приступить к штурму города. Д’Альбукерки, по его словам, рекомендовал маршалу дать войскам отдых, но тот его не послушал. А вы бы послушали? Люди вице-короля грабят город, а ты – отдыхай! Дальнейшие события интересно описал всё тот же Браз д’Альбукерки: "Маршал был преисполнен недоверия, и он раздраженно ответил Альбукерки:"Я прекрасно знаю, чего вы хотите - чтобы я не сдвинулся с этого места. Но я намерен атаковать город саморина и разрушить Каликут прежде, чем возьму в рот какую-либо пищу..." Маршал во главе войска пробился к дворцу саморина и атаковал 200 его гвардейцев - наиров, которые охраняли дворец. Он убил 80 из них, коменданта города и двух крокодилов саморина.После этого маршал вошёл через ворота во дворец, но так устал, что сел на большой камень и долгое время был не в состоянии двигаться. В это время его люди стали выламывать двери и рассеялись по дворцу, грабя все, что находили. Но неожиданно на помощь саморину подоспели новые наиры, которые ранили стрелами многих наших людей. И хотя подоспевший Альбукерки отбил их атаку, наиры убили маршала, его заместителя и 10-12 наших видных военачальников. Альбукерки был ранен. Он вернулся на свой корабль и приказал своему флоту отплыть к Кочину, оставив на рейде Каликута несколько судов". По данным португальцев, они потеряли во время штурма около 80 человек, тогда как потери саморина составили более 3000 человек. Но эти цифры, скорее всего, приукрашены. Всю вину за организацию нападения на Кочин и за её провал д’Альбукерки возложил на убитого маршала Фернандиша ди Коутиньо, благо покойник ничего возразить уже не мог. Вице-король был в ужасном настроении, когда в Кочин прибыл на трёх кораблях ди Сикейра и доложил о своём плавании в Малакку. Ди Сикейра был обижен неласковым приёмом, который он встретил у нового вице-короля Индии. Поэтому он поспешил на своём корабле в Португалию, чтобы лично доложить королю Мануэлу о сказочной Малакке, которая оказалась ключом к торговле пряностями. Два других корабля остались в Кочине.

Герцен и князь Долгоруков У Герцена были сложные отношения с различными русскими эмигрантами, например со скандально известным князем П.В. Долгоруковым, которого также подозревали в авторстве подметных писем к Пушкину. Он использовал Долгорукова как своего союзника в борьбе с царизмом, но поссорился с ним после выступления князя в печати против Бакунина. Герцен писал: "Долгоруков все пакостит, а потому я прервал дипломатические отношения... Только все же он не крал, как Некрасов, и не посылал доносами на виселицу, как Катков". Теперь я всем нужен! Иван Федорович Паскевич (1782-1856) однажды сказал маркизе де Виллеро: "Теперь, когда я фельдмаршал и наместник Царства Польского, оказывается, что каждый был знаком со мною в молодости и даже дружен, а ведь когда я был еще в черных генералах, меня никто и знать не хотел!" Дерзкая визитка Вплоть до коронации Николая I оставление визитной карточки допускалось лишь между людьми, равными по общественному положению. В противном случае это считалось фамильярностью. Например, князь Виктор Павлович Кочубей (1768-1834), слывший чуть ли не либералом, вернувшись как-то домой, обнаружил у себя карточку приезжавшего к нему с визитом кавалергардского офицера Ф.Ф. Вадковского, будущего декабриста. Тем же вечером Кочубей говорил одному из своих гостей: "Представь себе, до чего доходит ныне дерзость молодежи: нахожу я сегодня у себя карточку Вадковского! Мальчишка, корнет, оставляет свою визитную карточку мне, человеку в моем чине? Мог бы, кажется, расписаться у швейцара, а не оставлять мне своей карточки!" Перед начальством - стоять! Однажды князь П.В. Долгоруков беседовал с графом Д.Н. Блудовым. Последний стал вспоминать свою службу у генерала от инфантерии графа Николая Михайловича Каменского (1776-1811), который командовал русской армией против турок: "После обеда пили мы кофий; граф Каменский сидел в креслах, а мы все вокруг него стояли..." Долгоруков прервал графа: "Как, неужели перед Каменским не садились?" Блудов с улыбкой ответил: "Нет, теперь [во времена Александра II] это понять трудно, а в то время [Блудов служил у Каменского в 1809-1811 гг.] перед начальством не принято было садиться!" Долгоруков отмечал, что это уже был прогресс, так как сановники времен Александра Павловича принимали подчиненных своих в сюртуке и сидя, а не в халате и лежа, как это делали сановники екатерининской эпохи. Французы подсуетились, но... Граф Каменский считался одним из лучших военных своего времени и пользовался почти неограниченным доверием императора Александра Павловича. В 1811 году он был отравлен на вечере у французского консула в Бухаресте. Там стали разносить кофе, и Каменскому под видом особого почета подали кофе на особом подносе в золотой чашке, а в чашку был всыпан яд. Каменский сразу же заболел, и его чуть живого отвезли в Одессу, где он и умер 4 мая 1811 года (ст. стиля). На его место был назначен М.И. Кутузов. Как моя фамилия? Не все знают, что отец известного А.Х. Бенкендорфа, Христофор Иванович, был очень рассеянным человеком. Однажды он приехал на почтамт и спросил, нет ли на его имя писем? Чиновник его спросил: "Как фамилия Вашего превосходительства?" Озадаченный Христофор Иванович вышел в сени и спросил у своего лакея: "Как бишь моя фамилия? Я позабыл". Лакей ответил: "Бенкендорф, Ваше превосходительство!" Христофор Иванович обрадовался и побежал опять в присутствие почтамта с криком: "Меня зовут Бенкендорф!"

Франсишку д’Алмейда и Аффонсу д’Альбукерки Пока происходили описанные ранее события, в Индийском океане появился ещё один португальский флот, который покинул родину в апреле 1506 года. Этим флотом из четырнадцати кораблей командовал адмирал Триштан да Кунья (1460-1540), который из-за болезни не стал вице-королём Индии. Перед экспедицией стояла задача создания ряда опорных пунктов в Индийским океане для успешной борьбы с арабскими и индийскими мореплавателями. Главной целью была крепость на острове Сокотра у входа в Аденский залив. Захватив Сокотру, португальцы преграждали Египту путь из Красного моря в Индийский океан. Заместителем да Куньи был назначен Аффонсу д’Албукерки (1462-1515), который уже бывал в Индии и горячо отстаивал перед королём Мануэлем идею создания цепи сильных опорных пунктов в важнейших точках побережья всего Индийского океана. Только создание такой системы, по его мнению, могло обеспечить монополию для португальской торговли пряностями. Под непосредственным командованием д’Албукерки находилось шесть кораблей с общим экипажем в четыреста человек. Более важным для дальнейшего хода событий было то, что д’Албукерки вёз секретное королевское письмо, согласно которому он должен был в 1508 году стать новым вице-королём Индии вместо Франсишку д’Алемйды. [Короли Португалии не собирались надолго передавать слишком большую власть в руки одного человека.] Это письмо д’Албукерки должен был огласить только по прибытии в Индию. После ряда приключений экспедиция перезимовала в Мозамбике, а затем да Кунья попытался захватить город Могадишо, но нападение было отбито защитниками крепости. После этой атаки Триштан да Кунья в январе 1507 года высадился на острове Сокотра и в ходе ожесточённого штурма захватил местную крепость. Правитель острова погиб в этой схватке, но усмирить сам остров португальцам удалось только в мае этого же года. Следует отметить, что португальцы ушли с Сокотры уже в 1511 году. Восстановив разрушенные укрепления крепости и построив новый форт, Триштан да Кунья в соответствии с королевскими инструкциями оставил на острове гарнизон. На Сокотре пути адмиралов разошлись. Да Кунья отправился в Кочин, чтобы забрать там груз пряностей, а д’Албукерки продолжил реализацию своих планов по разрушению арабской торговли и созданию цепи опорных пунктов. Главной своей целью на первом этапе самостоятельного плавания д’Албукерки считал захват богатого города Ормуза, который контролировал арабскую торговлю через Персидский залив и являлся одним из крупнейших перевалочных пунктов на торговых путях Восток-Запад. Однако у португальцев были лишь самые смутные представления о том, где находится этот богатый город, поэтому д’Албукерки продвигался буквально на ощупь. На своём пути к Ормузу португальцы захватили и разграбили такие города как Кольят, Курьят, Сохар и Маскат. Жители захваченных городов или полностью истреблялись, как это произошло в Курьяте, или у несчастных пленников отрезали носы и уши, как это португальцы проделали в Сохаре и Маскате. К Ормузу д’Албукерки прибыл 25 сентября 1507 года. В гавани города стояло более сотни судов, многие из которых были вооружены пушками. Капитаны всех кораблей пытались отговорить д’Албукерки от штурма хорошо укреплённого города с многочисленным флотом, чтобы не рисковать престижем португальского оружия. Ведь португальцам на Востоке ещё не приходилось штурмовать столь сильно укреплённый город. Д’Албукерки отклонил все возражения своих капитанов, заявив: "Дело очень серьёзное, но отступать уже поздно, и теперь мне нужна решительность, а не добрые советы". Первым делом д’Албукерки послал местному правителю ультиматум, в котором потребовал, чтобы Ормуз признал свою вассальную зависимость от португальского короля, подчинялся его португальскому наместнику и ежегодно платил солидную дань. Реальная власть на острове принадлежала визирю Ходже-Атару, который попросил отсрочку в несколько дней, чтобы выполнить все условия португальцев. Он рассчитывал выиграть время, собраться с силами и изгнать наглых пришельцев. Однако д’Албукерки не дал защитникам города такой возможности. На следующий день он приказал обстрелять Ормуз из пушек, а затем напал на арабские и персидские корабли в гавани. Как чаще всего и бывало в таких случаях, дело решило превосходство португальцев в артиллерии. Их многочисленные пушки имели большую дальнобойность, чем арабские, так что португальцы могли спокойно уничтожать корабли противника с такой дистанции, где они не опасались ни артиллерийского огня противника, ни его стрел. К вечеру португальцы разгромили флот противника и проникли в город. На этот раз они ограничились несколькими небольшими пожарами и маленькой резнёй. Ходжа-Атар спешно принял все условия победителей, а также разрешил португальцам построить на острове свою крепость и торговую факторию. Добившись покорности от местных правителей, д’Албукерки немедленно приступил к строительству форта, используя для этой цели даже экипажи своих судов. Казалось бы, всё складывалось весьма удачно для д’Албукерки, но вскоре окончательно взбунтовались капитаны кораблей. Они были очень недовольны тем, что вместо захвата арабских судов с пряностями и прочими сокровищами, они занимаются строительством никому не нужного форта на безводном острове. На Ормузе, действительно, не было источников воды, которую приходилось доставлять с материка. Это было самым уязвимым местом в защите будущего форта во вражеском окружении. Напрасно д’Албукерки доказывал своим капитанам, что он действовал строго по инструкциям короля Мануэла, и показывал им секретное письмо о своём будущем назначении вице-королём Индии. Капитаны заявили, что в королевских инструкциях ничего не говорилось о захвате Ормуза, что они не смогут оставить в новой крепости достаточно сильного гарнизона из-за малочисленности своих команд. И вообще, такое распыление сил вредит захвату индийской торговли пряностями. Даже не поставив д’Албукерки в известность о своём решении, четыре корабля в декабре 1507 года покинули гавань Ормуза и направились в Кочин для соединения с силами Франсишку д’Алемйды. Так португальцам на этот раз не удалось удержать в своих руках этот важный опорный пункт у входа в Персидский залив. Оставшись всего с двумя кораблями, д’Албукерки в январе 1508 занялся рейдерством в Аравийском море, пытаясь дождаться срока вступления в силу своих полномочий. Он то возвращался в Ормуз, то выходил в море и навещал Сокотру, но в конце концов вынужден был окончательно покинуть Ормуз. Мятежные же капитаны тем временем заявили д’Алмейде, что д’Албукерки нарушил инструкции короля, захватив Ормуз, вместо того, чтобы перехватить конвой с пряностями, который шёл в Красное море. Они потребовали наказать непослушного адмирала и возместить упущенную выгоду. Кроме того, они сообщили вице-королю, что д’Албукерки собирается занять его должность. В ноябре 1508 года д’Албукерки прибыл в Каннанур, где встретился с д’Алмейдой и предъявил тому свои полномочия. Вице-король заявил наглому пришельцу, что срок его полномочий ещё не истёк, и он не собирается досрочно оставлять свою должность. Для этого у Франсишку д’Алемйды были и свои личные причины. Дело в том, что пока д’Албукерки плавал по Аравийскому морю, в Индии произошли довольно важные события. Командующий египетским флотом эмир Хусейн извлёк уроки из прежних поражений мусульманских сил. Ему удалось в январе 1508 года заманить эскадру под командованием Лореншо д’Алемйды, сына вице-короля, в ловушку, в устье мелководной реки близ Чаула, что находится южнее Бомбея. Опрометчивость Лореншо можно объяснить тем, что совсем недавно отец обвинил его в трусости во время экспедиции на Цейлон и грозился отдать его под суд. На мелководье большие португальские корабли оказались почти беспомощными перед юркими и подвижными корабликами противника. Дальнобойные пушки мало помогали в абордажных боях. Португальская эскадра была уничтожена, и в живых осталось только 19 человек. Лореншо д’Алмейда погиб в этом сражении, и его смерть сразу же обросла романтическими подробностями. По легенде, пушечное ядро раздробило ногу Лореншо, но капитан велел привязать себя к мачте и в таком положении продолжал руководить сражением. Его прикончило второе ядро, попавшее в грудь героя. Правда, не совсем ясно, откуда взялись такие яркие подробности сражения, ведь его результаты я уже привёл выше. Теперь Франсишку д’Алмейда стремился восстановить свою репутацию, чтобы предстать перед королём победоносным правителем, а тут появляется какой-то новый претендент на его должность и путается под ногами. В конце декабря 1508 года девятнадцать кораблей под командованием д’Алмейды отплывают для поиска египетского флота. Вначале португальцы сжигают город Дабхол, где захватили около 150 тысяч дукатов. Египетский флот эмира Хусейна за это время пополнился почти тысячью индийских судов – здесь был флот султана Диу и Гуджарата, корабли саморина и других правителей. 2 февраля близ острова Диу в заливе Камбея объединённый флот встретил португальцев. Одно из величайших морских сражений в истории Азии происходило 2 и 3 февраля. Вначале португальцы смело атаковали громадные силы противника, но завязавшийся бой не дал никому из противников заметного преимущества. В конце дня эмир Хусейн отводит свои основные силы под защиту крепостной артиллерии. На следующее утро португальцы решительно атаковали противника. Их пушки легко топили мелкие судёнышки, а большие корабли захватывались в кровопролитных абордажных боях. Капитан Нуну Важ Перейра получил приказ атаковать и захватить галеру эмира Хусейна – флагманский корабль противника, - и успешно справился с поставленной задачей. Правда, эмира на борту захваченной галеры не оказалось, но отважный капитан этого не узнал, так как погиб от выстрела в шею. К концу дня победа португальцев стала очевидной, египетский был почти полностью уничтожен (погибло около двухсот кораблей), а индийские корабли разбежались. Португальцы в этом сражении потеря 32 убитых и около двухсот раненых, а противник только убитыми потерял около четырёх тысяч человек. Пленных арабов и индусов д’Алмейда безжалостно приказал повесить, а вот захваченных венецианских наёмников ждала более жуткая судьба. Не удивляйтесь участию венецианцев, ведь Венеция была очень заинтересована в сохранении арабской торговли в Индийском океане. Вначале венецианцев жестоко пытали, а потом истерзанные тела привязали к жерлам пушек и расстреляли картечью. Однако Франсишку д’Алмейда был очень расстроен тем, что эмир Хусейн ускользнул из его рук и избежал кары за гибель Лореншу.

Самую подробную характеристику Сезанну как человеку даёт Эмиль Золя в письме к Жану-Батисту Байлю в 1861 году: "Доказать что-либо Сезанну – это всё равно что уговорить башни собора Парижской Богоматери, чтобы они станцевали кадриль. Может быть, он и скажет "да", но ни на йоту не сдвинется с места. И заметь, что с возрастом его упрямство всё усиливается, хотя разумных причин для этого не становится больше. Он сделан из одного куска, жёсткого и твёрдого на ощупь; ничто его не согнёт, ничто не может вырвать у него уступки. Он не хочет даже обсуждать того, что думает, терпеть не может споров, во-первых, потому что разговоры утомляют, во-вторых, потому что если бы его противник оказался прав, пришлось бы изменить своё мнение. И вот он очутился в гуще жизни, причём со своими определёнными идеями, которые согласен менять только по собственному усмотрению. Впрочем, в остальном он замечательный малый: всегда во всём с вами согласен, потому что ненавидит споры, но от этого не перестаёт думать по-своему. Когда язык его говорит "да", - сам он по большей части думает – "нет". Если он случайно выскажет противоположное мнение, а вы его оспариваете, он горячится, не желая разобраться в сути дела, кричит, что вы ничего не понимаете в этом вопросе, и перескакивает на другое. Попробуй-ка поспорить, да что там, просто поговорить с этим упрямцем, ты ровно ничего не добьёшься, зато сможешь наблюдать весьма своеобразный характер. Я надеялся, что с возрастом он хоть немного изменится, но вижу, что он такой же, каким я его оставил... Я знаю, что у Поля по-прежнему доброе сердце, что это друг, который умеет понимать и ценить меня. Но поскольку у каждого из нас свой характер, из благоразумия я должен приспосабливаться к его настроениям, если не хочу спугнуть нашу дружбу. Быть может, чтобы сохранить твою, я прибег бы к уговорам, - с ним это значило бы потерять всё". Гоген о живописи Сезанна В письме к Эмилю Шуффенекеру в 1885 году Поль Гоген так отзывался о живописи Сезанна: "Возьмите, например, непризнанного Сезанна... В его формах какая-то тайна и тяжёлое спокойствие человека, который лежит, погрузившись в раздумье. Цвет его серьёзен, как характер восточных людей. Житель Юга, он проводит целые дни на вершинах гор, читая Виргилия и глядя в небо. Его горизонты очень высоки, синие тона насыщены, а красный цвет у него удивительно живой и звучный. Как стихи Виргилия, которые имеют не только один смысл, которые можно истолковать по-разному, так и картины Сезанна двояки по значению, имеют иносказательный смысл. Их основа и реальна и фантастична. Одним словом, когда видишь его работы, невольно восклицаешь:"Странно!" Но он мистичен, и его рисунок мистичен". Камилл Писарро о живописи Сезанна В 1895 году Камилл Писарро в одном из писем сыну Люсьену описывал свои впечатления от посещения выставки Сезанна: "Я думал о выставке Сезанна, где есть восхитительные вещи: натюрморты, безукоризненные по законченности; другие, очень проработанные, и всё же брошенные не конченными, ещё более прекрасные, чем первые; пейзажи, обнажённые, портреты, хоть не доведённые до конца, но действительно грандиозные и необыкновенно живописные, необыкновенно пластичные... Почему? Потому что в них есть ощущение!.. Интересно, что в то самое время, когда на выставке Сезанна я восхищался этим удивительным и ошеломляющим характером его работ, которые меня привлекают уже много лет, появился Ренуар. Моё восхищение ничто перед восхищением Ренуара. Даже Дега, и тот подпал под чары дикой и в то же время утончённой натуры Сезанна, также как Моне и все мы. Неужели мы ошибаемся? Не думаю... Ренуар верно говорит, что в картинах Сезанна есть что-то аналогичное фрескам Помпей, таким архаичным и таким великолепным". Влияние на Сезанна В другом письме своему сыну в том же 1895 году Камилл Писарро отмечает художников, повлиявших на стиль Сезанна. Поводом для этого послужила критическая статья Камилла Моклера: "Он [Камиль Моклер] не подозревает, что Сезанн подвергался влияниям, как и все мы... Критики не знают, что Сезанн, как и мы, был под влиянием Делакруа, Курбе, Мане, даже Легро. В Понтуазе я влиял на него, а он на меня. Помнишь выступления Золя и Бельяра по этому поводу? Они были уверены, что живопись изобретают каждый раз заново и что только тот оригинален, кто ни на кого не похож". Беседа с Иоахимом Гаске Сезанн: "Наше искусство должно дать ощущение постоянства природы через её элементы, через её изменчивую видимость. Оно должно показать нам её вечной. Что за ней кроется? Может быть, ничего. Может быть всё. Всё, понимаете? Итак, я соединяю её блуждающие руки... Я беру справа, слева, здесь, там, везде её тона, её краски, её нюансы. Они образуют линии, они становятся предметами, скалами, деревьями, я сам не знаю как. Они делаются объёмными. Они приобретают значение. Если эти объёмы, эти значения в моём ощущении, на моём холсте соответствуют планам и пятнам у меня перед глазами, значит, руки сошлись... Но если я допущу малейшую рассеянность, ослаблю внимание или начну чересчур интерпретировать, увлекусь сегодня какой-нибудь теорией, противоречащей вчерашней, если я буду рассуждать, когда я пишу, если я буду вмешиваться, то всё пойдёт прахом". Гаске: "Как это – вмешиваться?" Сезанн: "Художник только воспринимает, его ум – это регистрирующий аппарат... Но если художник начинает вмешиваться, если он, такой ничтожный, осмеливается сознательно переделывать то, что он должен передать, он вносит в это свою незначительность. И снижает свою работу". Гаске: "Значит, по-вашему, художник ниже природы?" Сезанн: "Нет, я этого не говорил. Как вы могли так понять? Искусство – это гармония, параллельная природе. Только глупцы говорят:"Художник ниже природы". Нет, он ей параллелен. Если только он сознательно не вмешается, поймите меня. Его воля должна молчать. Он должен заставить замолчать все свои предрассудки, всё забыть, молчать, быть только эхом. Тогда весь пейзаж зафиксируется на его чувствительной пластинке. А передать его на холсте, выявить его поможет ремесло, но ремесло осторожное, тоже готовое слушаться, передавать бессознательно и хорошо знающее язык текста, который оно расшифровывает, вернее, языки этих двух параллельных текстов: увиденной, почувствованной природы, вот той, что там [он показывает на зелёную и голубую долину], и той, что здесь [он ударяет себя по лбу], обе должны слиться, остаться навсегда и жить наполовину человеческой, наполовину божественной жизнью, жизнью искусства, жизнью бога... пейзаж отражается во мне, становится человечным, мыслится мною. Я его реализую, переношу на холст, запечатлеваю его на холсте..." Из беседы Сезанна и Амбруаза Воллара об Эмиле Золя Воллар: "Однажды, когда Сезанн показывал мне маленький этюд, сделанный им с Золя в дни молодости, около 1860 года, я спросил его, к какому времени относится их разрыв". Сезанн: "Между нами не было никакой ссоры, я первый перестал ходить к Золя. Я больше не чувствовал себя у него в своей тарелке. Эти ковры на полу, слуги и сам он, работающий теперь за бюро резного дерева! В конце концов, у меня создалось такое впечатление, словно я делаю визит министру. Он превратился (простите меня, мсье Воллар, я не говорю это в дурном смысле) в грязного буржуа". Воллар: "Мне кажется, что люди, которых можно было встретить у Золя, представляли необычайный интерес: Эдмон де Гонкур, отец и сын Доде, Флобер, Ги де Мопассан и многие другие". Сезанн: "Действительно, у него было много народа, но то, что там говорилось, было такое... Однажды я заговорил было о Бодлере: это имя никого не интересовало". Воллар: "Но о чём же там беседовали?" Сезанн: "Каждый говорил о количестве экземпляров, в котором он издал свою последнюю книгу или надеялся издать следующую, разумеется, слегка привирая при этом. Особенно стоило послушать дам..." Воллар: "Но неужели там не было никого, кроме мужчин с большими тиражами и тщеславных женщин! Например, Эдмон де Гонкур..." Сезанн: "Это правда, у него не было жены; но и корчил же он морду, слушая все эти цифры". Воллар: "Вы любите Гонкуров?" Сезанн: "Прежде я очень любил "Manette Salomon". Но с тех пор как "вдова", как его назвал кто-то [это был Барбе д’Оревильи], начала писать одна, мне уже не приходилось читать ничего подобного... Итак, я лишь изредка посещал Золя, потому что мне было очень тяжело видеть, что он стал таким барином; как вдруг однажды его слуга доложил мне, что его господин никого не принимает. Я не думаю, что это распоряжение касалось специально меня, но мои посещения стали ещё реже... И наконец Золя издал "L’Oeuvre"... Нельзя требовать от несведущего человека, чтобы он говорил разумные вещи об искусстве живописи. Но, чёрт побери, как смел он говорить, что художник кончен, раз он написал плохую картину! Если картина не удалась, её швыряют в огонь и начинают новую!" Воллар: "Но как же Золя, который столько мне говорил о вас и в таких сердечных выражениях, с таким волнением..." Сезанн: "Послушайте, мсье Воллар, я должен вам это рассказать... Позже, находясь в Эксе, я узнал, что Золя недавно приехал туда... Я узнал о его приезде в то время, когда находился на "мотиве"; я писал этюд, который мне неплохо удавался; но чёрта ли мне было в этюде, когда Золя находился в Эксе! Не теряя времени даже на то, чтобы сложить свои вещи, я мчусь в отель, где он остановился. Но один товарищ, которого я встречаю по пути, сообщает мне, что накануне в его присутствии кто-то сказал Золя:"Вы собираетесь якшаться с Сезанном?" И Золя ответил: "Чего ради мне встречаться с этим неудачником?" Тогда я возвратился на "мотив". Указатель имён Жан-Батист Байль (1841-1918). Эдуард Бельяр (1832-1912). Шарль Бодлер (1821-1867). Амбруаз Воллар (1866-1939). Иоахим Гаске (1873-1921). Поль Гоген (1848-1903). Эдмон де Гонкур (1822-1896). Эдгар Дега (1834-1917). Эжен Делакруа (1798-1863). Альфонс Доде (1840-1897). Леон Доде (1867-1942). Эмиль Золя (1840-1902). Гюстав Курбе (1819-1877). Альфонс Легро (1837-1910). Эдуард Мане (1832-1883). Камилл Моклер (1872-1945). Клод Моне (1840-1926). Ги де Мопассан (1850-1893). Барбе д’Оревильи (1808-1889). Камилл Писсарро (1830-1903). Люсьен Писсарро (1863-1944). Огюст Ренуар (1841-1919). Поль Сезанн (1839-1906). Гюстав Флобер (1821-1880). Эмиль Шуффенекер (1851-1934).

Мне тоже это понравилось. Сразу представилась официальная должность пьяницы на довольствии, и судя по всему не одного :)

Папе были возвращены и гарантированы все светские владения Рима, а также подтверждена вассальная зависимость Неаполитанского королевства от Рима, а с Фридриха снималось отлучение и подтверждался его договор с аль-Камилем. Вопрос об Иерусалимской короне не поднимался, так как папа считал, что она надета незаконно и без совершения требуемых обрядов, а император полагал, что она принадлежит ему по праву. 1 сентября 1230 года в Ананьи состоялась торжественная встреча папы с императором, которая внешне прошла очень гладко. Фридрих II так писал об этой встрече: «Папа говорил со мною от чистого сердца. Он успокоил и прояснил мою душу, и я не хочу более вспоминать о прошлом». Папа тоже написал об этом свидании: «Император явился на свидание с нами с сыновним усердием и преданностью, мы очень тепло беседовали друг с другом, и я видел, что он был готов всеми силами исполнять наши наставления и наши желания». Но эти заявления не были искренними, так как обе стороны рассматривали заключенный договор не как вечный мир, а лишь как перемирие. Папа понимал, что пока существуют Гогенштауфены, Риму грозит смертельная опасность. Фридрих II тоже понимал это, - и обе стороны начали подготовку к новым столкновениям. Подписывая соглашение с папой, император почти и не скрывал, что его уступки являются вынужденными - ведь это был почти единственный выход из сложного положения, в котором он оказался, - и что он и не собирается полностью выполнять все пункты соглашения с папой, хотя это могло грозить Фридриху II повторным отлучением от церкви. Но чтобы получить возможность снова бороться с папой, Фридрих II основные силы бросил на усиление своего Неаполитанского королевства и на усовершенствование государственных механизмов. Осенью 1231 года он издал в Мелфи кодекс законов, названный императорм «Liber Augustalis». То, что сделал Фридрих II в своём королевстве в XIII веке, многие историки рассматривают как создание прообраза абсолютной монархии, осуществлённой в Европе лишь к XVII веку. Своё королевство, состоящее из двух основных частей – острова Сицилия и материковой части, - император разделил на десять провинций. Каждой из провинций управлял наместник короля, называвшийся советником юстиции. Эти советники юстиции подчинялись двум главным наместникам или высшим советникам юстиции, каждый из которых отвечал за управление одной из основных частей королевства. Если вы решите, что во главе такой управленческой пирамиды должен стоять сам король, то вы недооцениваете управленческий талант Фридриха II. Высшие советники юстиции подчинялись главному придворному советнику юстиции, который таким образом руководил всем управленческим аппаратом государства. Одновременно этот главный советник юстиции ещё исполнял функции верховного судьи, начальника государственной канцелярии и хранителя государственной печати. Такая структура управления государством позволяла Фридриху II направлять недовольство своих подданных на высших чиновников, обвиняя тех во всех злоупотреблениях и нарушениях закона. Никто из высших чиновников не мог управлять провинцией, в которой он родился или в которой у него была земельная собственность. Такие чиновники не могли брать в жены женщин из провинции, которой они управляли. Чиновники не могли приобретать землю для себя или своих детей в провинциях, которыми они управляли, и им также запрещалось совершать частные сделки. Каждый чиновник получал назначение на свою должность сроком на один год. Если он успешно справлялся со своими обязанностями, то получал новое назначение, но уже на другую должность. Любой подданный королевства имел право два раза в год обратиться к королю (императору) с жалобой на действия королевских (императорских) чиновниках. Лица, виновные в нарушениях закона, коррупции или злоупотреблении властью должны были подвергаться суровому наказанию. В противовес папским притязаниям на непогрешимость Фридрих II взял на вооружение одно из правовых положений Римской империи, гласившее: «Обсуждение приговора, решения и распоряжения императора является святотатством». Как видим, император провозгласил себя богоравным, правда, пока только в пределах своего королевства. Более того, своих мятежных подданных император повелел считать не преступниками, а еретиками, и наказывать их соответствующим образом. А в 31-м пункте новой конституции королевства Фридрих II и вовсе провозгласил: «Мы объявляем, что Мы получили скипетр Империи и правление Королевством из рук Господа, без других властителей...» То есть Фридрих II не считает себя ленником церкви, так как он получил свою власть непосредственно из рук самого Господа, а вовсе не от папы. И такое заявление император делает всего через год после заключения мира с папой! Естественно, что папа Григорий IX был раздражён подобным вероломством Фридриха II и отправил ему соответствующее послание, в котором, в частности, говорится: «Ты из собственных побуждений или соблазнённый дурным советом погубителей замыслил издать новые законы, неизбежным следствием которых [стало то], что Тебя называют преследователем Церкви и ниспровергателем государственной свободы, против которой и против самого себя Ты, таким образом, всеми своими силами свирепствуешь... По правде, если Ты что-либо определил для этого, Мы опасаемся, что Ты будешь лишен милости Божьей, раз ты так открыто лишаешь себя собственной репутации и славы». Кроме того, из духа новой конституции следовало, что церковники Неаполитанского королевства теперь опять подпадали под юрисдикцию светских властей и должны были подчиняться решениям королевского суда. Так что папа просто не мог не пригрозить Фридриху II новым отлучением. Следует отметить, что новая конституция позволила создать разветвлённую и весьма хитроумную систему сбора налогов, таможенных сборов, штрафов и прочих платежей с подданных Фридриха II. Кроме того, император санкционировал создание государственной торговой кампании (фактически – монополии), занимавшейся экспортом шёлка, вина, зерна и других товаров. Все эти меры привели к тому, что Фридрих II очень быстро стал богатейшим правителем Европы. Нельзя сказать, что Фридрих II мало заботился о благополучии своих подданных. Он, например, отменил и запретил такие обычаи, как Божий суд, дуэли или самосуд граждан. Судейские функции всех феодалов были также ликвидированы. В конституции чётко говорилось: «Никто не должен полновластно мстить за злодеяние и нападение, или осуществлять меры возмездия, или даже начинать междоусобицы в Империи. Напротив, он должен перед высшим судебным советом... или перед тем, кому надлежит провести расследование предмета спора, преследовать в судебном порядке своё дело». Фридрих II распорядился, чтобы все скотобойни, кожевенные и красильные мастерские были выведены за пределы городов, дабы они не отравляли воздух зловонием. И это в XIII веке! Была проведена реформа и в сфере здравоохранения, что привело к разделению искусства врачевания и фармацевтики. Теперь врачи не имели права давать пациентам изготовленные ими самими снадобья, а должны были выписывать рецепты для аптекарей. Были также установлены строгие требования к образовательному уровню врачей и фармацевтов. Одновременно с такими мерами новая конституция регламентировала беспрецендентное вмешательство государства в частную жизнь подданных Неаполитанского королевства. Были запрещены браки подданных Фридриха II с иностранцами без специального на то разрешения. Правда, это постановление было вскоре значительно смягчено. Но наиболее сильно новая конституция вмешивалась в частную жизнь и имущественные права всех феодалов: «Для сохранения подобающей Нашей короне чести настоящим указом Мы постановляем: никто из графов, баронов или рыцарей или кто-либо другой, владеющий баронатом, крепостью или леном от Нас или от кого-либо, ...без Нашего разрешения не смеет жениться, сочетать браком своих дочерей, сестёр или племянниц, или каких-либо ещё родственниц, на которых он сам может или должен жениться, или передавать своим сыновьям движимое или недвижимое имущество...» Круто! Довльных такими законами феодалов быть не могло, но и это ещё не всё: «После смерти барона или рыцаря, владеющего баронатом или леном, полученным от графа или другого барона, зарегистрированным в земельном кадастре Наших владений, Мы желаем, чтобы о смерти покойного графом или бароном, от которого он имеет вышеназванное, было сообщено Нашему Высочеству, как и что именно и в каком количестве покойный от него имел. Мы желаем, кроме того, чтобы движимое имущество покойного было зарегистрировано вещь за вещью, и приказываем, чтобы это было публично изложено и отослано к Нашему двору, где по Нашему разумению это отпишут тому, кому причитается...»

Поздравляет жена Когда в 1935 году Макс Эйве выиграл матч у Алёхина, на сцену поднялась его жена Каро и поздравила своего мужа с победой. Насколько мне известно, это был первый случай в истории шахмат, когда нового чемпиона мира поздравляла его жена. До Эйве это никому и в голову не приходило, а в СССР шахматы были государственным делом... Конь есть конь В 1894 году в Нью-Йорке Ласкер сыграл матч с Энн Шовальтер, женой известного американского мастера. Ласкер давал ей фору, коня и ход, и проиграл этот короткий матч. Один из репортеров по этому поводу написал: "Ласкер есть Ласкер, а конь есть конь". Берите пример! Гроссмейстер Крогиус был родом из Саратова. Однажды он не слишком удачно выступил на каком-то турнире, и местный обкомовский деятель, отвечавший за физкультуру и спорт, стал его распекать: "Смотрите, вот, например, Ботвинник уже сколько лет остается экс-чемпионом мира. Берите с него пример!" У Карпова был шанс... Помните ли вы, уважаемые читатели, как протекал первый матч между Карповым и Каспаровым. Напомню, что после 21-й партии Карпов вел со счетом 5:0. Потом матч затянулся, после 48-й партии счет был уже 5:3. и тут президент ФИДЕ Кампоманес прервал матч. Следующий матч Карпов проиграл и потерял свой титул. Борис Спасский однажды объяснил, как Карпов мог сохранить свой титул без особых усилий. Он должен был после 21-й партии, когда счет стал 5:0, сдать матч и заявить, что ему стало неинтересно играть дальше, скучно. А так как Каспаров не только с разгромным счетом проигрывал матч. Но к тому моменту еще ни разу не выигрывал у Карпова, то вряд ли бы его объявили чемпионом мира. Значит, чемпионом мира признали бы Карпова... Задним умом... Каспаров и КПСС Известно, что Каспаров часто обвинял Карпова в том, что тот был любимчиком партии и вступил в КПСС из карьеристских соображений. Давайте рассмотрим всю картину. Ботвинник был членом партии, но это было еще при Сталине. Смыслов, Таль, Петросян и Спасский членами КПСС не были. Карпов стал членом КПСС в свои 28 лет, когда он был уже двукратным чемпионом мира. Каспаров стал членом КПСС в возрасте 18 лет, когда до чемпионства было еще неблизко. Так кто же из них карьерист? Любители псевдонимов Известно, что Каспаров раньше носил фамилию Вайнштейн, но затем сменил ее на фамилию матери, чтобы облегчить себе шахматную карьеру в СССР. Гроссмейстер Белявский из этих же соображений сменил имя Давид на Александр. Когда Белявский и Каспаров встретились в матче претендентов, родилась шутка, что это единственный матч, когда один шахматист играет под чужим именем, а второй - под чужой фамилией. Сомнительный рекорд Гроссмейстер Боголюбов на турнире в Берлине в партии со Штейнером над одним из своих ходов продумал два часа. Это, видимо, рекорд для турниров высокого уровня. Интереснее всего оказалось то, что именно этим своим ходом Боголюбов совершил грубейший зевок, потерял фигуру и тут же сдался.

Следует также пояснить ситауцию с враждебным отношением к деятельности Фридриха II со стороны иоаннитов (госпитальеров) и тамплиеров. Эти рыцарские ордена в течение десятилетий получали субсидии со всей Европы, но не смогли добиться никакого, хоть маломальского, успеха. А тут приехал отлучённый император с небольшим отрядом, и без единого удара меча заполучил Иерусалим! Жгучая зависть и чёрная злоба переполняли сердца этих служителей Господа, так что они решились на неслыханное предательство всего христианского дела. Вот как об этом пишет английский хронист Роджер из Вендерера (? – 1236) в своих "Цветах истории", который положительно оценивал деятельность императора: "Они [тамплиеры и госпитальеры] хотели приписать себе все эти великие дела, получив такие большие деньги от всего христианства и истратив их только на защиту Святой земли, словно бросив их на дно пропасти. Коварно и предательски они сообщили султану: император решил посетить реку, где крестились Иоанн Креститель и Христос... пешком в шерстяной одежде с небольшой свитой, дабы тайно поклониться ей со смирением. И они предложили султану, по его усмотрению, взять императора в плен или зарезать его. Когда упомянутый султан увидел письмо, сообщавшее об этом, с известной ему печатью, то почувствовал отвращение к коварству, зависти и предательству христиан, особенно к тем, которые носили одежду ордена со знаком креста. И, призвав к себе двоих тайных и самых доверенных советников, поведал им обо всём и показал им письмо с печатью, сказав:"Смотрите, какова верность христиан!" Прочтя письмо, они по долгом и тщательном совещании ответили так: "Господин, к обоюдному удовлетворению, заключён мир, и кощунственно нарушать его. Но для посрамления всех христиан пошли письмо с висящей на нём печатью императору, и он станет твоим верным другом, и по праву!.." С того времени душа императора соединилась с душой султана в неслыханных узах любви и дружбы, и они общались друг с другом и посылали друг другу дорогие подарки, в числе которых султан подарил императору слона". Приношу свои извинения за столь длинную цитату, но она очень полно и подробно описывает ситуацию, сложившуюся на Ближнем Востоке в 1229 году. Фридрих II был в ярости от сопротивления церковников и происков рыцарских орденов и даже пожалел о том, что добыл Иерусалим христианам. Он покинул Святой город, чьи укрепления уже начали восстанавливаться, и двинул свои силы на Яффу и Акру. В Акре Фридрих II велел осадить резиденцию патриарха, взял штурмом казармы тамплиеров и захватил замок Шато-Пелерен. После этого император передал власть магистру Тевтонского Ордена верному своему союзнику Герману фон Зальца, оставил несколько надёжных гарнизонов в Сирии и 1 мая 1229 года отплыл из Акры в Италию. Недаром в своём манифесте христианскому миру об освобождении Иерусалима Фридрих II особо выделяет роль Тевтонского ордена: "Одно Мы всё же должны сказать и не могли бы умолчать, не воздав должное: магистр и братья Тевтонского ордена Святой Марии с самого начала Нашего пребывания на службе у Господа преданно и деятельно помогали Нам". Сирийские бароны в качестве Иерусалимского короля признали Конрада, годовалого сына Фридриха, а император становился регентом при нём. У Фридриха II были очень веские основания для прекращения крестового похода и возвращения в Италию. Пока император находился в Палестине, Рим не сидел сложа руки. В качестве папского легата в Германию отправился некий кардинал, чтобы настроить местных правителей против императора, однако его миссия завершилась полным провалом. Даже племянник покойного императора Оттона IV, тоже Оттон, вежливоотказался от предложения стать новым императором вместо отлучённого Фридриха II. Император позже щедро наградил этого Вельфа, пожаловав ему в 1235 году титулы герцога Брауншвейгского и Люнебургского. Одновременно папа Григорий IX рещил оторвать Неаполитанское королевство от Италии и благословил на войну Иоанна де Бриенна, тестя Фридриха II. По тайному приказу папы Григория IX его посланники распустили слух о смерти императора в Святой земле. В таких условиях армия Иоанна де Бриенна в 1229 году вторглась в Неаполитанское королевство и на первых порах добилась значительных успехов. При известии о смерти императора многие города открыли свои ворота папской армии, да и большая часть баронов решила покориться Григорию IX. В захваченных портах по приказу папы его гвардейцы прикрывали все удобные места высадки, чтобы схватить "мёртвого" императора. Верные же императору части располагались в Капуе и в Абруццо. Фридриху II пришлось срочно возвращаться для защиты своих владений, и 10 июня 1229 года император успешно высадился со своего быстроходного парусника в Бриндизи. Удивлённый народ с восторгом встретил своего "ожившего" короля и императора, а местный гарнизон подтвердил свою лояльность Фридриху II. Мало того, что император оказался жив, так он ещё освободил для христиан Иерусалим с Гробом Господним и был коронован в Святом городе. Весть о чудесном возвращении императора из Палестины и о его достижениях мгновенно облетела всю Италию, так что ситуация в Неаполитанском королевстве стала быстро изменяться. Иоанн де Бриенн поспешил удалиться во Францию, бароны срочно заверяли императора в своей преданности, а сарацинские отряды из Абруццо и верные Фридриху II отряды сицилийцев наконец соединись с императором. Папский легат кардинал Пелагий остался без войска и был блокирован в монастыре Монтекассино. Вскоре в Бриндизи высадилось множество рыцарей Тевтонского ордена, поступивших на службу Фридриху II, так что в распоряжении императора оказались и немецкие части, приводившие в страх население Италии. За четыре недели присягнули в верности императору две сотни городов из континентальной части королевства, а Сицилия и так оставалась верной Фридриху II. Роджер из Вендовера так описывает события лета 1229 года: "Поскольку император прослышал, что Иоанн де Бриенн преследует его, он поостерёгся без осторожности входить в порт с этой стороны и пристал к берегу в надёжном месте... Между тем, как только весть о его прибытии наконец распространилась повсеместно, вокруг него стали собираться преданные ему мужи королевства. Окруженный ими и усиленный последующим пополнением, он мужественно бросился на врагов и постепенно отвоевал утраченные области и города... За время поста император добился такого перевеса над противниками, что отвоевал силой все крепости и принадлежащие Империи права. Всех врагов, захваченных в крепостях, он приказывал терзать живьём или вешать". Слухи о жестокости императора оказались несколько преувеличенными, но городок Сора, отказавшийся впустить Фридриха II, постигла участь Карфагена: он был разрушен до основания, и земля, на которой стоял город, была распахана. Некоторое количество своих врагов, захваченных с оружием в руках, император действительно казнил, но не более того, а слухи о его необычайной жестокости распространялись агентами папы. Кроме того, Фридрих II конфисковал в королевстве всю собственность и все средства тамплиеров и иоаннитов (госпитальеров) из-за их враждебного отношения во время пребывания императора в Святой земле. К началу октября 1229 года территория Неаполитанского королевства опять оказалось в распоряжении императора, а его войска расположились на границах Папской области. Однако Фридрих II не стал захватывать папские владения, а послал Его Святейшеству мирные предложения, которые были немедленно отвергнуты. Папа не желал заключать мир с непокорным, хотя и победоносным, императором и требовал его полного подчинения. Фридрих II чуть позже написал: "Хотя Мы тогда могли всю землю Папы покорить без усилий, Мы не переступили границу, желая победить зло добром". Но папа был твёрд. Тогда в переговорный процесс включился магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца. Григорий IX не смог проигнорировать такую важную фигуру и прислал как своего представителя кардинала Томмазо из Капуи. Больше всего на свете папа желал бы сместить непокорного императора, но имперские князья показали, что не допустят этого, однако они дружно выразили стремление стать гарантами мирного договора между папой и императором, когда он будет заключён. Этими германскими князьями были герцог Леопольд VI Австрийский (1177-1230), герцог Оттон Меранский (1180-1234), патриарх Аквилеи Бертольд V (?-1251), архиепископ Зальцбурга Эберхард II (1183-1246) и епископ регенсбурга Зигфрид I (?-1246). Их дружная позиция способствовала прорыву в переговорах. Папа несколько умерил свой пыл, но его требования были достаточно жёсткими. Император должен был амнистировать всех сторонников папы в Неаполитанском королевстве и возместить им все убытки. Император должен был возвратить все конфискованные владения тамплиеров и госпитальеров. Фридриху II также следовало восстановить монастырь Монтекассино. Император принял все эти условия, выдвинутые на первых порах Григорием IX, а папа в свою очередь согласился вычеркнуть имя Фридриха II из всех списков отлучённых, которые оглашались в церквах. Это, конечно, было ещё не полное отпущение грехов императора, но важный шаг в данном направлении.

Александр и французы В то же время Александр был удивительно великодушен к побежденным французам. Видный английский политик Кэстлри доносил премьеру графу Ливерпулю: "В настоящее время нам всего опаснее рыцарское настроение императора Александра. В отношении к Парижу его личные взгляды не сходятся ни с политическими, ни с военными соображениями. Русский император, кажется, только ищет случая вступить во главе своей блестящей армии в Париж, по всей вероятности для того, чтобы противопоставить своё великодушие опустошению собственной его столицы". Александр не был, однако, сторонником реставрации Бурбонов. Прибывшему к нему агенту роялистов Витролю император заявил: "Разумно организованная республика более соответствовала бы французскому духу. Идеи свободы не могли развиваться безнаказанно в течение столь долгого времени в стране, подобной вашему отечеству". Витроль в своих записках восклицает: "Вот до чего мы дожили, о Боже. Император Александр, царь царей, соединившихся для блага вселенной, говорил мне о республике". И в Париже Александр продолжал удивлять французов своим либерализмом. В салоне мадам де Сталь он говорил: "С Божьей помощью, крепостное право будет уничтожено ещё в моё царствование". С большой неохотой и под давлением союзников Александр согласился на реставрацию Бурбонов, но выторговал для Франции какое-то подобие конституции. О Бурбонах он говорил: "Бурбоны, - не исправившиеся и неисправимые, полны предрассудков старого режима". Выказывая большое радушие к побежденным французам и заботясь об их нуждах и интересах, Александр странным образом забыл о русской армии, которую он привел в Париж. Солдаты находились на казарменном положении, их плохо кормили и обременяли нарядами, и во всех столкновениях с французами всегда виноватыми оказывались русские. Непонятно было, кто же победил? Даже среди офицеров, пользовавшихся свободой, зрело недовольство тем предпочтением, которое император выказывал иностранцам. Ко времени окончания походов император сделался вспыльчив и нетерпелив. Малейшее противоречие выводило его из себя. Князь Волконский писал, что жить с императором всё равно, как на каторге. Ежеминутно все дрожали от его гнева, но в Париже Александр сумел овладеть собою. Однажды Александр сказал: "Я не верю никому. Я верю лишь в то, что все люди - мерзавцы". Это не могло укрыться от людей, общавшихся с императором. Наполеон на острове св. Елены писал о нём: "Александр умён, приятен, образован. Но ему нельзя доверять. Он неискренен. Это - истинный византиец, тонкий притворщик, хитрец". Вот Шатобриан: "...искренний, как человек, Александр был изворотлив, как грек, в области политики". Шведский посол в Париже Лагербьельн говорил, что в политике Александр "тонок, как кончик булавки, остёр, как бритва, и фальшив, как пена морская".

Последние штрихи В 1810 году сразу же после бракосочетания Наполеона с Марией-Луизой в Компьенском дворце был организован большой прием, на котором присутствовали все высшие сановники империи, маршалы, министры, послы, короли, князья и т. п. Наполеон вышел из игорной залы в гостиную, и вся огромная свита поспешно двинулась за ним. Генерал Тьебо вспоминал: "Дойдя до середины комнаты, император остановился, скрестил руки на груди, уставился глазами в пол, шагов на шесть перед собой, и так застыл, не двигаясь. Все тоже остановились, окружив его большим кругом, и замерли в глубоком молчании, не смея даже взглянуть друг на друга. Но потом, мало-помалу, начали переглядываться, в недоумении, ожидая, чем это кончится". Так прошло около восьми минут, недоумение возрастало, никто не понимал, что это значит. Наконец, маршал Массена, стоявший в первом ряду, подошел к нему потихоньку, как бы крадучись, и что-то сказал ему так тихо, что никто не расслышал. Тьебо продолжает: "Но, только что он это сделал, император, все еще не поднимая глаз и не двигаясь, отчеканил:"А вам какое дело?" И оробелый маршал, патриарх военной славы, победитель Суворова, "возлюбленный сын Победы", вернулся на свое место, почтительно пятясь. А Наполеон продолжал стоять не двигаясь. Наконец, как бы пробуждаясь ото сна, поднял голову, рознял скрещенные руки, обвел всех испытующим взором, повернулся молча, и пошел назад в игорную залу. Здесь, проходя мимо императрицы, сказал ей сухо: "Пойдемте!" - и вошел с ней во внутренние покои. Все это я вижу, как сейчас, но до сих пор не могу понять, что это было... Никогда я не чувствовал себя таким оскорбленным; деспот в Наполеоне никогда не являлся мне с большим бесстыдством и наглостью". Перед самым Аустерлицем Наполеон так глубоко заснул, что его с трудом разбудили. В самом разгаре сражения под Ваграмом Наполеон велел разостлать прямо на голой земле медвежью шкуру, ложится на нее и глубоко засыпает. Он спит минут двадцать, а, проснувшись, продолжает отдавать распоряжения, как будто и не спал вовсе. Во время страшной эвакуации из-под Лейпцига, когда все рушится, Наполеон спокойно проспал в кресле два часа. Его разбудил только взрыв моста на Эльстере, которым отступление было отрезано, и армия погублена. Перед Русской кампанией Наполеон беседует с Сегюром: "Вы боитесь, что меня убьют на войне? Так же пугали меня Жоржем во время заговоров. Этот негодяй будто бы всюду ходит за мной по пятам и хочет меня застрелить. Но самое большее, что он мог сделать, это убить моего адъютанта. А меня убить тогда было невозможно. Разве я исполнил волю Судьбы? Я чувствую, как что-то толкает меня к цели, которой я и сам не знаю. Только что я достигну ее и буду бесполезен, атома будет довольно, чтобы меня уничтожить; но до того все человеческие усилия ничего со мной не сделают, - все равно, в Париже или в армии. Когда же наступит мой час, - лихорадка, падение с лошади, во время охоты, убьет меня не хуже, чем людей снаряд: наши дни на небесах написаны". Перед самым началом похода на Россию Наполеон уже что-то предчувствовал. Сегюр пишет: "Целыми часами, лежа на софе, он погружен был в глубокую задумчивость; вдруг вскакивал с криком:"Кто меня зовет?" - и начинал ходить по комнате взад и вперед, бормоча: "Нет, рано еще, не готово... надо отложить года на три..." Но не отложил, не мог... 20 июня 1792 года Наполеон видит, как несколько тысяч плохо вооруженных людей приступом берут Тюльерийский дворец. Затем в амбразуре одного из окон он видит Людовика XVI, наряженного в красный колпак. Наполеон побледнел: "Как могли их допустить? Надо бы смести картечью сотни три-четыре, а остальные разбежались бы!" Наполеон говорил о себе: "Я не люблю ни женщин, ни карт, я ничего не люблю, я существо совершенно политическое".

Уважаемые читатели! Боюсь, что у вас сложилось не совсем верное представление о причинах, которые привели Фридриха II в Палестину – я сужу об этом по вашим письмам. Поэтому я позволю себе вернуться во времени немного назад. Во второй половине 1227 года султан Египта Малик аль-Камиль передал императору Фридриху II призыв к крестовому походу. Мусульманин зовёт императора! У аль-Камиля были свои резоны: он рассчитывал объединиться с силами императора и латинян в обмен на уступку Иерусалима и части Палестины. За это совместными усилиями они могли противостоять султану Сирии аль-Муаззаму, родному брату султана Египта. Но на уступки аль-Камиль был согласен только в том случае, если император лично прибудет в Сирию и будет участвовать в борьбе с аль-Муаззамом, которому на самом деле и принадлежал Иерусалим. На таких условиях было заключено соглашение между императором и аль-Камилем, и Фридрих II даже начал присылать в Палестину отдельные контингенты войск. Однако сам Фридрих II медлил с прибытием на Восток, а в ноябре 1227 года внезапно умер аль-Муаззам, что поставило под сомнение многие статьи договора с аль-Камилем. Примерно в это же время (27 сентября 1227 года) папа Григорий IX отлучил Фридриха II от церкви. Папа был не только раздражён постоянными отсрочками императора, но ещё больше его пугала перспектива превращения христианского крестового похода во франко-мусульманский союз. "Франко" здесь стоит от общего названия всех европейцев на востоке. Вот тут Фридрих II встрепенулся. Примириться или договриться с папой ему не удалось, так что несмотря на формальное запрещение папы Фридрих II всё-таки решил отправиться в крестовый поход. Перед самым отплытием император распространил следующее заявление: "В очередной раз демонстрируя очевидную беско¬нечность Нашей кротости, Мы идем даже дальше самых строгих требований, предъявляемых к Нашему импера¬торскому величеству. Недавно Мы предложили через Наших возлюбленных князей, досточтимого архиепископа Альберта Магдебургского, и двух судей Нашего двора, Наших специальных посланников в данных обстоятельствах самому Римскому священ¬нику выражение Нашего извинения, чтобы он Нам, по¬скольку Мы уже снарядились к крестовому походу для служения Иисусу Христу, не отказывал в подарке и милости своего благословения. Но он не принял сего ни под каким видом. Когда же архиепископ и Наши по¬сланники просили его назвать вид и способ извинения, устроивший бы его, он отказался ответить... Так знайте же со всей достоверностью: Мы с На¬шими кораблями и галерами, со славным сопровожде¬нием рыцарей и количеством бойцов под предводитель¬ством Христа, за чье дело отправляемся сражаться, сча¬стливо отплываем в Сирию из Бриндизи, поспешно и при благоприятном ветре". Ответ папы был менее напыщенным и более кратким: "Непонятно, чьему глупому совету он последовал или, лучше сказать, какая дьявольская хитрость соблазнила его без покаяния и отпущения грехов тайно покинуть порт Бриндизи, не зная с уверенностью, куда он идёт". Фридрих II прекрасно знал, куда он шёл, но в отличие от своих предшественников император не слишком полагался на военную силу: к моменту его высадки в Акре 7 сентября 1228 года в распоряжении императора оказалось около полутора тысяч рыцарей и примерно десять тысяч пехотинцев. Это было всё, что он смог или захотел собрать. Тамплиеры, госпитальеры и их союзники отказались присоединиться к императору, ссылаясь на запрет папы, и решили наблюдать за событиями на расстоянии, - чтобы не упустить своей выгоды. По пути на Восток Фридрих II высадился на Кипре и подтвердил свои суверенные права над этим королевством, несмотря на сопротивление части киприотов. Когда Фридрих II высадился в Акре, аль-Камиль и его младший брат аль-Ашраф совсем и не думали воевать с франками. Их в это время больше волновало, как бы отобрать Дамаск у своего племянника аль-Назира, сына покойного аль-Муаззама. Так что перед Фридрихом II открывались широкие перспективы для манёвра, когда он возобновил переговоры с аль-Камилем. В это время аль-Камиль с братом пытались захватить Дамаск, оправдывая свои действия перед мусульманским миром тем, что они хотят защитить Сирию от франков и помешать захвату Иерусалима. Фридрих II в свою очередь поиграл мускулами, двинув часть своих сил к Яффе и восстановив её стены. Начавшиеся переговоры в Яффе между представителями Фридриха II и султана аль-Камиля сопровождались оживлённой перепиской между правителями Запада и Востока. Хочу привести один любопытный отрывок из письма Фридриха II: "Я – Твой друг! Тебе хорошо известно, как высоко Я стою над всеми князьями Запада. Именно Ты призвал меня сюда. Короли и папа знают о Моей поездке. Вернувшись из неё, ничего не достигнув, Я потеряю всякое уважение в их глазах. В конце концов, разве Иерусалим не является колыбелью христианской веры? Разве вы не повредили его? Теперь он в упадке и в полной нищете. Поэтому, пожалуйста, передай Мне его, дабы Я мог высоко поднять голову среди королей Запада! Сразу отказываюсь от всех выгод, которые Я мог бы извлечь из этого". В результате переговоры в Яффе неожиданно быстро завершились заключением мирного договора 18 февраля 1229 года. По этому договору Иерусалимское королевство получило не только десятилетнее перемирие, но и значительные территории. Латинянам вернули сеньории Сидона и Тирона, территории Рамлы и Лиды латиняне стали контролировать полностью, но главное – к Иерусалимскому королевству были присоединены Вифлеем, сам Иерусалим и дорога паломников к нему. Египетский историк Макризи (1364-1442) так описывает ситуацию с переговорами и реакцию общественного мнения на его заключение: "Наконец пришли к следующей договоренности: король франков получает от магометан Иерусалим; но он должен оставить его неукреплённым... Священный квартал с Харан ас-Шариф и мечеть аль-Акса, окружённая им, должны остаться магометанам... Им должно быть дозволено совершать там исламские богослужения, а также взывать к Аллаху и ежедневно молиться... Договор заключили, так как султану Малику аль-Камилю пришлось смягчить короля франков из страха перед его гневом и из-за невозможности противиться ему. Малик аль-Камиль говорил потом:"Мы ничего не отдали франкам, кроме разрушенных церквей и монастырей; мечеть останется тем же, чем она была, обычаи ислама останутся". Когда князья согласились по всем пунктам, они заключили перемирие на десять лет, пять месяцев и сорок дней, начиная с 24 февраля 1229 года... Магометане расценили договор как великое несчастье, и против Малика аль-Камиля поднялось не только тяжелое осуждение, но и глубокая злость во всех населённых магометанами областях". Личность самого императора арабские хронисты оценивали также не слишком высоко: "Император имел ярко-рыжие волосы, был безбород и близорук; если бы он был рабом, никто не дал бы за него и двух сотен драхм. Из его речей можно было понять, что он "этернист" [то есть верит в бесконечность мира, но не в бессмертие души] и признаёт себя христианином лишь для забавы". Почему же Малик аль-Камиль так легко уступил Иерусалим Фридриху II? Тому есть несколько причин. Во-первых, султан Египта вполне резонно предпочитал Дамаск с богатой Сирией нищему и разрушенному Иерусалиму. В-вторых, аль-Камил не хотел ослаблять свои силы, бросив армию в тяжёлую войну с христианами, и рисковать своей военной репутацией – ему требовалась сильная армия в Сирии. И, в-третьих, ему просто понравился по-восточному образованный и утончённый император, свободно говорящий на арабском языке и хорошо разбиравшийся в арабской философии и поэзии. Ситуация с Иерусалимом, как можно видеть из вышесказанного, была более сложной, чем это обычно излагается в исследованиях или биографиях императора Фридриха II. Начнём с того, что в центре города оставался значительный мусульманский анклав с мечетью Аль-Акса и мечетью Омара. Мусульмане допускались в этот анклав только без оружия, но и тамплиеры потеряли все шансы получить "свой" храм. Стены города были сильно разрушены, и христианам запрещалось их восстанавливать. Фридрих II как-то сумел обйти этот пункт договора, и по его приказу вскоре были восстановлены башня Давида и ворота Сент-Этьенн. Иерусалим по этому мирному договору стал христианским, но почти вся окружающая город территория контролировалась мусульманами, и во всех окружающих город селениях распоряжались египетские чиновники. Но всё это христиане получили без единого сражения! Не все христиане на Востоке одобряли Яффский мирный договор, например, латиняне Сирии и особенно тамплиеры резко критиковали политику императора. Фридрих же теперь решил короноваться в Иерусалиме в храме св. Гроба Господня, хотя по известным причинам иерусалимские короли принимали свой венец с 1187 года в Тире. 17 или 18 марта в этом храме произошла очень скромная церемония коронации Фридриха II, во время которой он сам надел на себя королевскую корону, но так в Риме поступали многие немецкие императоры, так что ничего особенного в этом факте не было. Другое дело – отлучение. Уже через несколько дней после высадки Фридриха II в Акре в городе появились два францисканских монаха, которые требовали, чтобы отлучённому от церкви императору не оказывали никакого повиновения или содействия. Так христианские силы в Палестине оказались расколоты. 19 марта в Иерусалим прибыл архиепископ Пётр из Кесари, посланный иерусалимским патриархом Герольдом де Лозанной. Пётр Кесарийский подтвердил отлучение императора от церкви, запретил паломникам вступать в Святой город и наложил интердикт на весь Иерусалим. А вот не надо было Фридриху вместо священной войны с мусульманами заключать с сарацинами мирный договор! Да ещё и короноваться в полученном таким нечестивым способом городе! Письмо патриарха Герольда римскому папе также полно злобных нападок на императора, его дела и его поведение, а о достижениях Фридриха II, полученных мирным путём, не упоминается вовсе.

Квесторы Теперь мы рассмотрим последнюю римскую магистратуру, квесторов, достижение которой являлось первым шагом на пути к высшим магистратурам. Квестор, был низшей магистратурой, дававшей право на место в сенате. Варрон производил слово "quaestor" от глагола "quaero", разыскивать, но следует иметь в виду, что в ранний период истории Рима под словом "квестор" подразумевались две совершенно различные магистратуры. Первые упоминания о квесторах относятся ещё к временам царей, но древние источники противоречат друг другу, так что мы не можем точно установить, появились ли квесторы при Ромуле, или их появление следует отнести к временам Нумы Помпилия или даже Тулла Гостилия. Эти квесторы, которых называют quaestores parricidii, занимались розыском и преследованием лиц, виновных в убийстве или ином преступлении, которое должно было караться смертной казнью. Они также приводили смертные приговоры в исполнение. Этих квесторов также можно называть квесторами по уголовным делам. Из сохранившихся источников нам достоверно неизвестно ни одного уголовного дела, в которых принимали бы участие quaestores parricidii. Эти магистраты, которых было двое, утверждались народным собранием по представлению царя, правда, нам неизвестен срок их полномочий. Во времена ранней Республики quaestores parricidii стали двумя постоянными магистратами, которые избирались народным собранием или куриями по представлению консулов сроком на один год. Правда, Тацит утверждает, что в 447 году до Р.Х. народ избрал квесторов без представления консулов Квесторы по уголовным делам, когда обнаруживали, что совершено преступление, подлежащее их юрисдикции, должны были выдвинуть обвинение против конкретного лица или группы лиц для проведения судебного процесса в комициях. В таком случае общественный трубач в трёх местах Рима – на Капитолии, у городских ворот и у дома обвиняемого, - провозглашал день собрания комиций. Напомню, что ведении квесторов по уголовным делам находились только те преступления, которые карались смертной казнью, поэтому когда комиции выносили свой приговор, квесторы или освобождали обвиняемого, или сбрасывали его с Тарпейской скалы. В качестве примера приведу судьбу видного римлянина по имени Спурий Кассий, который избирался консулом трижды: в 502, 493 и 486 годах до Р.Х. В первое своё консульство Спурий Кассий одержал победу на сабинами. Во второе консульство он содействовал примирению между патрициями и плебеями, а также заключил мирный договор с латинами. Поводом для уголовного преследования и обвинения послужила деятельность Спурия Кассия во время его третьего консульства. Одержав победу над герниками, он заключил с ними мир, по которому герники уступали Риму две трети своих земель. Вроде бы прекрасный результат! Но на эти земли тут же наложили свои руки самые видные патрицианские семейства. Спурий Кассий был возмущён таким поведением своих знатных соотечественников. Он, как консул, посчитал, что захваченные земли являются общественными, то есть достоянием всего римского народа, и предложил разделить эти земли между плебеями и римскими союзниками. Несмотря на противодействие народных трибунов и многих видных сенаторов Спурий Кассий сумел провести свой законопроект. Когда же этот консул сложил свои полномочия, один из квесторов выдвинул против него обвинение в самом страшном преступлении – в стремлении к царской власти! Народное собрание было раздражено заигрыванием Спурия Кассия с союзниками и утвердило обвинительный приговор. По одним сведениям, Спурий Кассий был сброшен с Тарпейской скалы, а по другим – квестор тут же отрезал ему голову. Впрочем, достоверных сведений о процессе над Спурием Кассием и о его казни у нас нет. Вернёмся к нашим квесторам по уголовным делам, которые упоминались также в законах Двенадцати таблиц. После правления децемвиров quaestores parricidii стали назначаться уже не куриями, а утверждались центуриатными или трибутными комициями. Они также имели право созывать эти комиции в случае необходимости. После 366 года до Р.Х. quaestores parricidii в античных источниках перестают упоминаться, ибо их функции были постепенно распределены между трибунами, эдилами, triumviri capitales (см. главу о тресвирах) и ещё несколькими мелкими магистратурами. Ко второму виду квесторов относятся магистраты, ведавшие сбором и хранением общественных доходов и средств; нам они известны как quaestores classici. Этих магстратов часто путают с quaestores parricidii по двум основным причинам: во-первых, quaestores parricidii прекратили назначать в довольно ранний период истории Рима; во-вторых, в древних источниках квесторы обычно упоминаются без соответствующих эпитетов. Quaestores classici я в рамках этого очерка дальше буду называть просто квесторами, что, надеюсь, не вызовет у моих уважаемых читателей больших затруднений. Эти два квестора отвечали за государственное казначейство, и достоверно известно, что во времена царей такой магистратуры не существовало. Квесторы должны были сохранять общественные средства в эрарии Сатурна (находился в храме Сатурна у подножия Капитолия), вести приходно-расходные книги и т.п., но они не имели права самостоятельно распределять хоть какую-нибудь часть государственных средств. Всё – только по указанию сената! Кроме того, квесторы фиксировали все требования к государственному казначейству, вели учёт неоплаченных долгов, взимали штрафы, уплачиваемые в государственную казну и пр. Некоторые исследователи считают, что подобную магистратуру учредил ещё легендарный Публий Валерий Публикола, один из основателей Римской республики. Известно, что архив подлинников документов, таких, как постановления сената, хранился во времена республики у эдилов, но ещё во времена ранней Республики квесторы стали хранить свитки, в которые записывались постановления сената, так что через какое-то время даже высшие магистраты стали приносить клятву верности законам республики перед эдилами. Постепенно круг обязанностей квесторов стал расширяться. Квесторы должны были размещать иностранных послов, а также лиц, которые были связаны с республикой узами общественного гостеприимства. Затем на квесторов возложили попечение о похоронах выдающихся римлян и сооружении им памятников. Поэтому не приходиться удивляться тому, что с 421 года до Р.Х. количество квесторов удвоилось, и к избранию на эту магистратуру были допущены плебеи. Никаких ограничений на сословное представительство при избрании на эту магистратуру не было наложено. Браво, демократии! Но первые плебеи были избраны квесторами только в 409 году, и тогда три из четырёх квесторов являлись плебеями. С этого же времени каждого консула, отправлявшегося на войну, стал сопровождать один из квесторов. Первоначально он только наблюдал за продажей и распределением добычи. Остаток полученных средств или даже вся добыча обычно передавались квестором в эрарий. Позднее эти квесторы стали хранить армейскую казну, полученную из эрария в Риме, и выплачивать жалованье солдатам, то есть они стали армейскими казначеями. Квесторы, остававшиеся в Риме, продолжали выполнять свои прежние функции, и их стали называть "городскими". В 265 году до Р.Х., когда римляне стали контролировать большую часть Италии, число квесторов было ещё раз удвоено, и с тех пор оно постоянно увеличивалось по мере роста территории Республики. Теперь один из восьми квесторов по жребию назначался в Остию, через которую в Рим и Италию поступал основной поток зерна. Три остальных квестора распределялись по всей Италии для сбора платежей, которые не были отданы на откуп, и для за контроля над последними. К каждому проконсулу или претору, назначенному для управления провинцией, обычно прикомандировывали и одного квестора. Провинции между квесторами распределялись по жребию. Такие квесторы выполняли те же функции, что и армейские квесторы, сопровождавшие консулов на войну. Они занимали свою должность весь тот срок, что и правитель провинции. Провинциальные квесторы также собирали те государственные платежи, которые не были отданы на откуп, а также отсылали собранные деньги и отчёты о своих сборах в Рим, в эрарий. В своих провинциях квесторы имели такую же юрисдикцию, как и курульные эдилы в Риме. Во время отсутствия в провинции проконсула или претора квестор занимал его место и получал в сопровождение положенные тому магистрату ликторов. Когда квестор умирал во время своего пребывания в провинции, то проконсул или претор мог назначить вместо него проквестора. Сулла увеличил количество квесторов до двадцати, а Юлий Цезарь – до сорока. В 49 году до Р.Х. квесторов не избирали, так что Цезарь поручил хранение эрария эдилам. С тех пор до самого конца Республики не было чётко определено, кому следует ведать казной: иногда это были преторы, иногда – эдилы, а иногда – снова квесторы. Но это был уже конец Республики, а потому и выходит за рамки нашего рассмотрения.

Рассмотрим несколько примеров из полевых сражений XV века, в которых применялась артиллерия. Битву при Кастельоне, состоявшуюся 17 августа 1453 года, часто называют последним сражением Столетней войны. Тогда в одном из эпизодов осады города англичане под командованием одного из лучших своих военачальников Джона Толбота (1387-1453) атаковали укреплённый лагерь французов. Толбот не придал особого значения тому факту, что у французов имелось несколько пушек, и повёл своих солдат в атаку. Батареей французских пушек командовал Жиро де Самен, который, по словам Филиппа де Коммина, "нанёс им большой урон, ибо каждый его выстрел укладывал замертво пять или шесть человек". Англичане отступили, а Джон Толбот и вовсе погиб в этом сражении, но не от огня пушек, так как их применение было лишь эпизодом в данном сражении. 28 октября 1467 года бургундская армия подошла к деревне Брюстем, лежащей в сильно заболоченной местности. Авангард льежцев с пушками и кулевринами расположился на подступах к деревне, укрепив свою позицию рвами и палисадом. Бургундцы выдвинули свою артиллерию к Брюстему и начали обстреливать позицию льежцев. Завязалась оживлённая по меркам того времени артиллерийская дуэль, но малоэффективная, так как из-за большого количества деревьев и кустарников противники плохо видели друг друга и стреляли, в основном, наугад. Считается, что льежцы потеряли несколько человек от стрельбы бургундцев, но исход сражения решила атака бургундской пехоты. Лежцы, бросив всю свою артиллерию, отступили. Под Брюстемом артиллерия участвовала только в начальном периоде сражения. Я уже говорил про сражение у Грансона в 1476 году, когда бургундцы под командованием Карла Смелого потерпели поражение от швейцарцев, почти не имевших пушек, и потеряли все свои 400 пушек, которые так и не приняли никакого участия в этом сражении из-за паники, охватившей бургундцев. Даже в конце XV века в сражении при Форново в 1495 году эффективность артиллерии оказалась крайне низкой. Французы активно использовали свою артиллерию, но только для подавления итальянских пушек. Они поразили итальянцев мобильностью своей артиллерии, но не её поражающей способностью. Впрочем, итальянцы стреляли не лучше. Филипп де Коммин следил за этим сражением, и он считает, что артиллерийский огонь не унёс жизни и десятка человек. Само же сражение было очень кровопролитным и потери с обеих сторон составили несколько тысяч человек. Так как скорострельность пушек была низкой, а дальность стрельбы – небольшой, то уже с начала XV века стал применяться довольно эффективный метод борьбы с артиллерией противника. После первого залпа пехотинцы атаковали артиллерийские позиции противника, чтобы хоть на короткое время захватить его пушки и заклепать их. Потом они отходили на свои позиции, а расклепать пушки можно было только после окончания данного сражения. Поэтому довольно рано командующие армиями стали проявлять большую заботу о защите своей артиллерии и укреплении её позиций, для чего привлекалось довольно большое количество сапёров. Но это всё касалось полевых сражений. При осаде городов, крепостей или замков использование артиллерии было значительно более интенсивным и часто – более эффективным. За всё время осады Маастрихта с 24 ноября 1407 года по 7 января 1408 года на город упало 1514 только больших бомбардных ядер, то есть в среднем более тридцати ядер в день. За один только день 17 октября 1428 года англичане выпустили по Орлеану 124 каменных ядра из бомбард и пушек, причём масса некоторых ядер доходила до 116 фунтов. Во время осады Ланьи-сюр-Марна англо-бургундскими войсками в один из дней 1430 года по городу было выпущено 412 каменных ядер. На город Динан за семь дней августа 1466 года упало 502 ядра, выпущенных бомбардами; также по городу около 1200 раз стреляли из серпантин. Во время первой турецкой осады Родоса в 1480 году на город обрушилось более 3500 ядер. Такова была интенсивность средневековой артиллерии. Что же касается её эффективности, то она колебалась в очень широких пределах. Интенсивный обстрел Ланьи-сюр-Мар, как сообщает анонимный "Журнал парижского буржуа" "никому не причинил вреда, кроме одного единственного петуха, который и был убит, что явилась большим чудом". Другое дело – осада Родоса. Туркам удалось причинить значительные разрушения городу, пробить бреши в городских стенах и ворваться в город. Эффективность турецкой артиллерии оказалась очень высокой. Правда, во время уличных боёв турки потерпели поражение, понесли очень большие потери и вынуждены были снять осаду. Сам же Родос ещё очень сильно пострадал от землетрясения в 1481 году, так что современникам было довольно трудно определить, где какие разрушения. Достигнутая интенсивность и эффективность артиллерии так поражала многих современников, что один анонимный флорентийский хронист описывал действия французских артиллеристов во время Итальянских войн следующим образом: "Достигнув места, [французы] выпрягают лошадей, разворачивают пушки и начинают постепенно подкатывать их к стенам, до которых могут добраться в тот же день под защитой одних лишь повозок. По стене они бьют из тридцати или сорока орудий, быстро превращая её в пыль. Французы говорят, что их артиллерия способна пробить брешь в стене толщиной в 8 футов. Хотя каждая брешь небольшого размера, но их много, поскольку ведут стрельбу, не останавливаясь ни на минуту ни днём, ни ночью". Но это всего лишь впечатление, а числа мы можем найти у Филиппа Клевского (1456-1528), сеньора Равенштейна, который несколько позже подтвердил эту картину. Он также рекомендовал устанавливать пушки в тридцати или сорока шагах ото рва и делать по сорок выстрелов в день из каждой пушки. Таковы были реальные данные для осадных мероприятий. Осаждаемые также должны были широко использовать артиллерию, в первую очередь, для защиты городских и крепостных ворот. Также пушки широко размещались на крепостных башнях, так что некоторые башни приходилось теперь засыпать землёй до определённого уровня "чтобы иметь возможность установить пушки, и удобнее было из них стрелять". В этих башнях, а также в крепостных стенах близ ворот приходилось теперь проделывать специальные бойницы для ведения артиллерийского огня и защиты стреляющих, что начали делать с конца XIV века. Стремление эффективнее разместить пушки в обороняемых городах привело к возникновению в последней трети XV века бастионов. Жан Молине (1435-1507), описывая осаду Нейса в 1475 году, говорит, что город имеет четыре главных въезда, и у ворот каждого из них находится "большой, мощный и хорошо обороняемый бульвар в виде бастиона, снабженный всеми военными припасами, главным образом, для стрельбы из пушек". Хочется сказать и несколько слов о том, что появление огнестрельного оружия значительно повысило угрозу для жизни командующих армиями и высших офицеров. Согласен, что такие случаи бывали и до появления огнестрельного оружия, но они чаще происходили из-за беспечности или безрассудной храбрости героев – достаточно вспомнить хотя бы нелепую смерть английского короля Ричарда I Львиное Сердце. Но это были единичные случаи, начиная же с XV века случаи гибели военачальников (от огнестрельного оружия) участились. Вот несколько примеров. В 1423 году при осаде Мелана погиб комендант крепости Луи Павио. В 1428 году при осаде Орлеана был смертельно ранен выдающийся английский военачальник Томас Монтегю (1388-1428), 4-й граф Солсбери. В 1435 году погибает Джон ФицАлан (1408-1435), 14-й граф Арундел. В 1438 году смертельно ранен король Педро Кастильский (1406-1438). Танги дю Шатель был убит в 1477 году, и при этом чуть не погиб король Людовик XI (1423-1483). Знаменитый "рыцарь без страха и упрёка" Пьер Террай, сеньор де Байар (1476-1524) погиб совсем не от меча или копья, как полагалось бы такому славному рыцарю. По легенде, во время битвы при Ровеньяно его в спину ранил испанский солдат. Мне кажется, что составители этой легенды несколько перестарались, когда описывали смерть славного рыцаря. Они хотели посрамить коварных врагов Байара, а получилось, что он отступал или даже бежал от своих врагов. Но это так, мысли вслух. Известный французский полководец Людовик де Тремуй (1460-1525), имевший такое же как и Байар прозвище "рыцарь без страха и упрёка", в битве при Павии тоже погиб от огнестрельного ранения. Любопытный случай произошёл в 1465 году с будущим бургундским герцогом Карлом Смелым, в то время всего лишь графом Шароле. Тогда во время одного из сражений под Парижем два французских ядра "попали в комнату, где обедал граф де Шароле, и убили трубача, несшего по лестнице блюдо с мясом". Сам граф при этом совершенно не пострадал. На кораблях пушки стали устанавливать в конце XIV века, так что когда в начале XV века снаряжались 40 кораблей для помощи флоту Ла-Рошели, на каждом из них уже следовало разместить четыре кулеврины с порохом и свинцовыми ядрами, а также две большие пушки, к каждой из которых полагалось по 120 каменных ядер и по 60 фунтов пороха. Когда же в начале XVI века Филипп Клевский оснащал свой флагман, он разместил на нём 19 больших орудий, дюжину фальконетов, а также большое количество кулеврин и аркебуз. И для всех этих орудий были подготовлены требуемые количества ядер и пороха. В конце XV века артиллерийская стрельба занимает своё место и в ряду особых почестей. Когда папа Александр VI (1431-1503) в 1496 году въезжал в замок Святого Ангела в Риме, прогремел залп из двухсот орудий. Свидетелем этого события был рыцарь Арнольд фон Харф, который написал, что "это было сделано в честь папы, когда он верхом проезжал мост, а когда проезжает кардинал, то в его честь стреляют из трёх пушек". В 1501 году, когда король Франции Людовик XII (1462-1515) подъезжал к замку Амбуаз, то в честь этого события и "в знак радости из замка был сделан выстрел из нескольких тяжёлых орудий". В заключение хочу отметить, что артиллерия далеко не сразу смогла вытеснить обычные метательные орудия, так что ещё в конце XV века появляются отдельные сообщения об использовании, например, трибюше.