Yorik

Оратор Фондаминский Илья Исидорович Фондаминский считался у эсеров блестящим оратором, при Временном правительстве был комиссаром Черноморского флота, и матросы после многочасовых речей комиссара носили его на руках. Впрочем, перед летним наступлением 1917 года солдаты также пьянели от речей Керенского... Яновский писал о нем: "Все тогда считались Жоресами русской революции. Что это было: наваждение, глупость? Глупость отдельных людей или целой эпохи? Но в эмиграции слушать Керенского или Фондаминского было неловко, точно перед голым королём - вот-вот народ догадается об этом. Оба они был эмоционально талантливы, но по-своему ограничены или просто неумны". Добровольная бедность В кругах эмигрантской интеллигенции эмиграции царил культ добровольной бедности. В русском Париже никто не сомневался, что деньги - это грех (но от денег и прочих подачек никто не отказывался). Однажды Фондаминский появился в новом коверкотовом костюме и долго потом оправдывался: "Друзья заставили заказать... Мне это совсем не нужно, но они говорят:"Стыдно вам щеголять в рубищах!" Брюки и подтяжки Поплавский в тему любил злословить: "Дай русскому интеллигенту пояс к брюкам, и он всё-таки напялит ещё помочи, ибо нет у него ни уважения, ни веры к собственному брюху". Действительно, когда в летнюю жару Федотов снимал пиджак, на нём красовались и пояс, и подтяжки. Но это объяснялось тем, что брюки были чужие и совсем не по мерке. Виктор Мамченко Виктор Мамченко: поэт, тяготеющий к философии, впрочем, довольно косноязычной. Его стихи похвалил Адамович, сочувственно к его творчеству относились Гиппиус и Мочульский, но Ходасевич и Поплавский над ним посмеивались. Мамченко одним из первых среди эмигрантской молодёжи сделался вегетарианцем. Он на неделю впрок готовил себе малороссийский борщ, разводил в ящиках на подоконнике укроп и петрушку, свёклу и спаржу, даже табак, но рыбу тоже ел. Он считал, что холоднокровные менее или совсем не страдают. Дружил Мамченко преимущественно с такими людьми, как Шестов, Мочульский, Гиппиус. К концу оккупации только он один из "приличных" людей продолжал посещать Мережковского. Адамович уже давно разочаровался в его стихах, но никогда открыто его не бранил. Ходасевич зло издевался над Мамченко и ему подобными, называя их голыми, беспомощными, но отнюдь не королями. После войны Мамченко стал издавать какие-то брошюры в помощь патриотических возвращенцев, но сам в СССР возвращаться не спешил. Керенский о Гитлере В 1939 году на одном из собраний Керенскому задали вопрос: "Не думаете ли вы, Александр Фёдорович, что Гитлер, помимо эгоистических видов на Украину, искренне ненавидит коммунизм и хочет в корне его уничтожить?" Кокетничая своим беспристрастием, Керенский ответил: "Я допускаю такую возможность". Керенский в Нью-Йорке В Нью-Йорке Керенский уже часто болел, вынес несколько операций и почти ослеп. Его партийные и идеологические друзья с ним постепенно разошлись, до того изменились его взгляды, а кто-то даже обвинил его в антисемитизме.

Кировоград

Ты не ранен, ты просто убит. Дай на память сниму с тебя валенки... Нам еще наступать предстоит... Его стихов не найдёшь в школьных учебниках. Кто он? Человек, творивший историю. Мой товарищ, в смертельной агонии Не зови понапрасну друзей. Дай-ка лучше согрею ладони я Над дымящейся кровью твоей. Ты не плачь, не стони, ты не маленький, Ты не ранен, ты просто убит. Дай на память сниму с тебя валенки. Нам еще наступать предстоит. Эти стихи написал 19-летний лейтенант-танкист Иона Деген в декабре 1944 года. Их никогда не включат в школьные хрестоматии произведений о той великой войне. По очень простой причине – они правдивы, но это правда — другая, страшная и невероятно неудобная для тех, кто пишет на своих машинах: «1941-1945. Если надо – повторим». Иона после 9 класса поехал вожатым в пионерлагерь на Украине в последние мирные июньские дни 41 года. Там его и застала война. В военкомате отказались призвать из-за малолетства. Тогда ему казалось, что через несколько недель война окончится в Берлине, а он так и не успеет на фронт. Вместе с группой таких же юношей (некоторые из них были его одноклассниками), сбежав из эвакуационного эшелона, они смогли добраться до фронта и оказались в расположении 130 стрелковой дивизии. Ребята добились, чтобы их зачислили в один взвод. Так в июле 41 года Иона оказался на войне. Девятый класс окончен лишь вчера. Окончу ли когда-нибудь десятый? Каникулы — счастливая пора. И вдруг — траншея, карабин, гранаты, И над рекой до тла сгоревший дом, Сосед по парте навсегда потерян. Я путаюсь беспомощно во всем, Что невозможно школьной меркой мерить. Июль 1941 Через месяц от их взвода (31 человек) останется всего двое. А дальше – окружение, скитание по лесам, ранение, госпиталь. Вышел из госпиталя лишь в январе 42 года. И снова требует отправить его на фронт, но ему еще полтора года до 18 – призывного возраста. Иону отправили в тыл на юг, на Кавказ, где он выучился работать на тракторе в совхозе. Но война сама пришла туда летом 42 года, и Дегена взяли добровольцем в 17 лет, он снова на фронте, на этот раз в разведвзводе. В октябре – ранение и опять тяжелое. Пуля вошла в плечо, прошла через грудь, живот и вышла через бедро. Разведчики вытаскивали его в бессознательном состоянии из-за линии фронта. 31 декабря 1942 года его выписали из госпиталя и как бывшего тракториста отправили на учебу в танковое училище. В начале 44 года он с отличием заканчивает училище и весной младший лейтенант Иона Деген на новеньком Т-34 снова оказался на фронте. Так начались его 8 месяцев танковой эпопеи. И это не просто слова. Восемь месяцев на фронте, десятки боев, танковые дуэли — все это во много раз превышает то, что отмерила судьба многим тысячам других танкистов, погибшим на той войне. Для лейтенанта Дегена, командира танковой роты все закончится в январе 1945 года в восточной Пруссии. Как он воевал? На совесть. Хотя Т-34 был одним из лучших танков второй мировой войны, но к 44 году все же устарел. И горели эти танки часто, но Ионе до поры до времени везло, его даже прозвали счастливчиком. На фронте не сойдешь с ума едва ли, Не научившись сразу забывать. Мы из подбитых танков выгребали Всё, что в могилу можно закопать. Комбриг уперся подбородком в китель. Я прятал слезы. Хватит. Перестань. А вечером учил меня водитель Как правильно танцуют падэспань. Лето 1944 Случайный рейд по вражеским тылам. Всего лишь взвод решил судьбу сраженья. Но ордена достанутся не нам. Спасибо, хоть не меньше, чем забвенье. За наш случайный сумасшедший бой Признают гениальным полководца. Но главное — мы выжили с тобой. А правда — что? Ведь так оно ведется. Сентябрь 1944 Когда гибнут один за другим твои товарищи, появляется другое отношение к жизни и к смерти. И в декабре 1944 года он напишет то самое знаменитое стихотворение в своей жизни, которое назовут одним из лучших стихотворений о войне: ..ты не плачь, не стони, ты не маленький, ты не ранен, ты просто убит. дай на память сниму с тебя валенки. нам еще наступать предстоит. Он не знал, что судьба отмерила совсем немного. Всего лишь месяц. А через много лет на гранитном памятнике на братской могиле высекут его имя. В списке лучших советских танкистов-асов под номером пятьдесят вы прочтете – Иона Лазаревич Деген. гвардии лейтенант, 16 побед (в том числе 1 «Тигр», 8 «Пантер»), дважды представлен к званию Героя Советского Союза, награжден орденом Красного Знамени. 21 января 1945 года его Т-34 был подбит, а экипаж, успевший выскочить из горящего танка, немцы расстреляли и закидали гранатами. Он был еще жив, когда его доставили в госпиталь. Семь пулевых, четыре осколочных ранения, перебитые ноги, открытый перелом челюсти. Начался сепсис и в то время это был смертный приговор. Спас его главврач, потребовавший поставить ему страшно дефицитный пенициллин внутривенно. Казалось, это была бесполезная трата драгоценного лекарства, но у Бога были на него другие планы — Иона выжил! Потом была реабилитация, пожизненная инвалидность – и это все в 19 то лет… А затем долгая и очень непростая жизнь в которой наш герой-танкист смог достичь новых невероятных высот. Еще в госпитале он решил стать врачом. В 1951 году закончил с отличием мединститут. Стал оперирующим врачом-ортопедом. В 1959 первым в мире он проведет реплантацию верхней конечности (пришил оторванную руку трактористу). Будет у него и кандидатская, и докторская, длинный путь к признанию. Уж очень неудобным был этот маленький бесстрашный хромой еврей, никогда не стесняющийся говорить правду, всегда готовый дать в морду зарвавшемуся хаму, невзирая на чины и должности. В 1977 Иона Лазаревич уедет в Израиль. И там он будет востребован как врач, получит почет и уважение, но никогда не отречется от своей Родины. Жив он и по сей день. В 2015 году ему исполнилось 90 лет, но характер его ничуть не изменился. В 2012 году в ему как и остальным ветераном в российском посольстве военный атташе под звуки торжественной музыки вручил очередные юбилейные награды. После окончания церемонии наш ершистый герой прочитал вот эти свои стихи. Привычно патокой пролиты речи. Во рту оскомина от слов елейных. По-царски нам на сгорбленные плечи Добавлен груз медалей юбилейных. Торжественно, так приторно-слащаво, Аж по щекам из глаз струится влага. И думаешь, зачем им наша слава? На кой… им наша бывшая отвага? Безмолвно время мудро и устало С трудом рубцует раны, но не беды. На пиджаке в коллекции металла Ещё одна медаль ко Дню Победы. А было время, радовался грузу И боль потерь превозмогая горько, Кричал «Служу Советскому Союзу!», Когда винтили орден к гимнастёрке. Сейчас всё гладко, как поверхность хляби. Равны в пределах нынешней морали И те, кто блядовали в дальнем штабе, И те, кто в танках заживо сгорали. Время героев или время подлецов – мы сами всегда выбираем как жить. Есть люди, которые творят историю. И это вовсе не политики, а вот такие вот люди как Иона Лазаревич Деген. А много ли мы знаем о них?

В те времена, любой человек на коне и в шпорах, по определению воин.

Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837) познакомился с графом Фёдором Ивановичем Толстым (1782-1846) по прозвищу "Американец" в начале осени 1819 года. Они понравились друг другу и незадолго до пушкинской ссылки [Пушкин отправился на юг в начале мая 1820 года] расстались добрыми приятелями. Однако уже летом 1820 года Пушкин прислал в Петербург для напечатания следующую эпиграмму: "В жизни мрачной и презренной Был он долго погружён, Долго все концы вселенной Осквернял развратом он. Но, исправясь понемногу, Он загладил свой позор, И теперь он, - слава Богу - Только что картежный вор". Такую оскорбительную для "Американца" эпиграмму никто не решился напечатать ни в Петербурге, ни в Москве, однако она, несомненно, стала известна Фёдору Ивановичу. Пушкинисты до сих пор не могут прийти к единому мнению относительно того, что явилось причиной столь враждебного отношения Пушкина к Ф.И. Толстому. Мне придётся изложить наиболее распространённую версию этих событий. Когда Пушкин познакомился с Толстым, а может и ещё раньше, он услышал множество различных историй о всевозможных подвигах, дуэлях и похождениях "Американца", в том числе и о его нечестной карточной игре. Вначале Пушкин относился с недоверием к рассказам о шулерских проделках своего нового знакомого, но однажды он оказался за одним столом с графом Толстым и проиграл ему приличную сумму денег, заметив во время игры, что граф передёргивает. Толстой поинтересовался, когда Пушкин отдаст ему карточный долг, на что поэт с улыбкой ответил: "Ну, что вы, граф, нельзя же платить такие долги!" Толстой невинно поинтересовался: "Почему?" Пушкин спокойно ответил: "Вы же играете наверняка!" Теперь рассмеялся Фёдор Иванович: "Только дураки играют на счастье, а я не хочу зависеть от случайностей и потому исправляю ошибки фортуны". Якобы этот эпизод и послужил причиной возникновения враждебных отношений между Пушкиным и Толстым. Возможно, но как тогда отнестись к многочисленным свидетельствам о том, что перед пушкинской ссылкой они расстались добрыми приятелями, да и сам Пушкин писал о том же в письме к Вяземскому. Пушкинисты считают, что по всем канонам Толстой должен был немедленно вызвать Пушкина на дуэль, однако, зная, что поэт близко знаком с Вяземским, Жуковским, Карамзиным и другими известными лицами, не захотел убивать на дуэли уже популярного, но ещё слишком молодого поэта. Ведь в таком случае он наверняка лишился бы расположения большинства своих друзей, а славы никакой он бы от этого не получил, разве что подобие геростратовской. Возможно, впрочем, что Толстой был в тот вечер в хорошем настроении и просто пожалел молодого и талантливого поэта, обидчивого, вспыльчивого, но не имевшего значительного дуэльного опыта. Ведь сам Фёдор Иванович впервые дрался на дуэли ещё в 1799 году, а Пушкин в тот год только на свет появился. Так что если Толстой и затаил обиду на Пушкина в тот вечер, то он этого никак внешне не проявил. Весной 1820 года стало известно, что Пушкина под видом служебного перемещения отправляют в ссылку на юг России, а вскоре по Москве стал гулять слух о том, что за крамольные стихи поэта высекли в тайной канцелярии. Правда, самой тайной канцелярии уже давно не существовало, а вместо неё был отдельный корпус внутренней стражи, но это никого не волновало. Примечательно, что такой слух возник в Москве, а не в столице, и на этом основании считают, что его сочинил граф Толстой из-за давней обиды на Пушкина. Как будто у Пушкина врагов и иных недоброжелателей в Москве не было. Такое поведение не очень-то и характерно для Фёдора Ивановича, он скорее сразу же вызвал бы поэта на дуэль. Да никто достоверно и не связывал возникновение такого слуха с "Американцем". Существует версия о том, что сам граф Толстой в письме к князю А.А. Шаховскому, с которым он вместе служил в Преображенском полку, вроде бы написал что-то обидное про Пушкина, а уже Шаховский показывал то письмо своим знакомым. Так, мол, сплетня и разошлась по Москве. Но Шаховский в те годы жил в Петербурге! Такое письмо, если оно существовало, до нас не дошло, да и никто из современников на него не ссылался. Пушкин, естественно, узнал об этой сплетне уже на юге, а вскоре и появилась его вышеприведённая эпиграмма на Ф.И. Толстого. Толстой, вроде бы в ответ на ту эпиграмму, сочинил свой ответ поэту: "Сатиры нравственной язвительное жало С пасквильной клеветой не сходствует нимало. В восторге подлых чувств ты, Чушкин, то забыл, Презренным чту тебя, ничтожным сколько чтил. Примером ты рази, а не стихом пороки, И вспомни, милый друг, что у тебя есть щёки". Опять же, вроде бы, Толстой отправил эту эпиграмму в редакцию "Сына Отечества", но там её не напечатали, хотя издателем журнала и был Н.И. Греч, приятель "Американца". Неизвестно также, дошла ли эти эпиграмма до Пушкина. Однако Пушкин был не такой человек, чтобы оставлять нанесённые ему обиды, реальные или вымышленные, без внимания, так что он не мог удовлетвориться только одной эпиграммой. П.А. Вяземский так пишет об этих чертах характера Пушкина: "Пушкин в жизни ежедневной, в сношениях житейских был непомерно добросердечен и простосердечен, но при некоторых обстоятельствах бывал он злопамятен не только в отношении к недоброжелателям, но и к посторонним и даже приятелям своим. Он, так сказать, строго держал в памяти своей бухгалтерскую книгу, в которую вносил царапины, нанесённые ему с умыслом, а материально записывал имена своих должников на лоскутках бумаги, которые я сам видел у него. Это его тешило. Рано или поздно, иногда совершенно случайно, взыскивал он долг и взыскивал с лихвою. В сочинениях его найдёшь много следов и свидетельств подобных взысканий. Царапины, нанесённые ему с умыслом или без умысла, не скоро заживали у него". По слухам. Пушкин хотел немедленно отправиться в Москву и вызвать Толстого на дуэль, но поэта сумели тогда отговорить от подобного намерения. Тем не менее, обида крепко засела в голове Александра Сергеевича, и вскоре он в послании к Чаадаеву разразился следующими строками по адресу "Американца": "Что нужды было мне в торжественном суде Холопа знатного, невежды при звезде Или философа, который в прежни лета Развратом изумил четыре части света, Но, просветив себя, загладил свой позор: Отвыкнул от вина и стал картёжный вор?" В таком виде цензура стихи не пропустила – был вычеркнут второй стих. Чтобы восстановить связность текста, издатель "Сына Отечества" Греч заменил в третьем стихе слово "или" на "глупца", и в таком виде стихотворение увидело свет в 1821 году. Пушкин, увидев свой текст искажённым, с возмущением написал Гречу: "Зачем глупец? Стихи относятся к американцу Толстому, который вовсе не глупец, но лишняя брань не беда". В том же стихотворном послании к Чаадаеву Пушкин задел ещё несколько человек, поэтому в письме к Вяземскому поэт извиняется за свои выпады против профессора Каченовского, которые он сделал "вовсе не из ненависти к нему, но чтобы поставить с ним на одном ряду Толстого, которого презирать мудрёнее".

Восьмилетняя Агнесса, невеста наследника Алексея, весной 1179 года отплыла на корабле из Марселя в Константинополь. Её помолвка с одиннадцатилетним Алексеем состоялась лишь 2 марта 1180 года, но свадьбу отложили на неопределённый срок – до тех пор, пока будущие супруги немного не подрастут. Однако с момента помолвки Агнесса, окрещённая в православную Анну, стала считаться полноправной императрицей-наследницей. Император Мануил последние месяцы своей жизни не занимался ни государственными делами, ни воспитанием наследника престола. Он почти не покидал свой дворец и проводил время в обществе астрологов, хиромантов и прочих шарлатанов. Доступ к императору могли получить только латиняне, французы и итальянцы. Осенью 1180 года император Мануил заболел, у него началась лихорадка. Все в столице были уверены, что император скоро умрёт. Однако когда патриарх Феодосий пришёл к Мануилу и попытался убедить того сделать необходимые распоряжения на случай смерти, чтобы надёжно обеспечить наследование власти наследником Алексеем, тот с улыбкой отказался. Мол, один очень почтенный предсказатель недавно напророчил ему ещё четырнадцать лет царствования, так что беспокоиться совершенно не о чем, и он ещё успеет ввести Алексея в курс императорских дел. Пребывая в этом убеждении, император Мануил через несколько дней умер, и ему наследовал двенадцатилетний Алексей II. Близ него, как пишет Никита Хониат, находилось множество императорских родственников, "с завистью посматривавших на царскую порфиру и выжидавших лишь случая примерить её". Регентшей при несовершеннолетнем императоре стала его всё ещё красивая мать Мария Антиохийская, а место в её постели (а фактически – во главе Империи) ещё раньше оккупировал племянник Мануила Алексей, который немедленно получил высший в государстве титул протосеваста. Опекуном императора Алексея стал константинопольский патриарх Феодосий. Это трио и составило верхушку нового византийского правительства. Сама Мария не пользовалась в государстве слишком большой популярностью из-за своего легкомысленного образа жизни, а, кроме того, она была чужеземкой, почти еретичкой, хоть и крещёной в православную веру. Единственными положительными качествами Марии Антиохийской оставались её красота и умение нравиться, однако для спокойного управления государством этого было маловато. Протосеваст Алексей был очень красивым и хорошо воспитанным человеком, но государственными делами он заниматься не мог, так как всё своё время, свободное ото сна, он проводил в постели с дамами или в попойках, и смена императоров, а также и положение протосеваста, не смогли изменить его образ жизни. Вильгельм Тирский оставил такой отзыв о протосевасте Алексее: "Он пользовался советом и помощью латинян, но был не любим ими. Как все греки, был изнежен сверх меры и для удовлетворения своих прихотей придумывал неслыханные фантазии. Большим несчастием для вдовы Мануила было то, что она была под влиянием столь ничтожного человека". В дальнейшем я буду называть Марию Антиохийскую царицей Марией в противовес другой Марии, родной дочери императора Мануила. Дочь Мануила в возрасте тридцати лет выдали замуж за маркграфа Монферратского Райнера, который по такому случаю был приближен к трону, получил сан кесаря и имя Иоанн. Эту вторую Марию я буду теперь называть принцессой Марией. Принцесса Мария и её супруг были резко отодвинуты от власти и государственной кормушки, следовательно – они могли стать ядром оппозиции к новому правительству. За образованием такой оппозиции дело не стало, так как протосеваст Алексей и царица Мария стали искать опору своему режиму в иностранцах, в первую очередь, в латинянах. В Константинополе у них практически не было видных сторонников, а их опора на западных еретиков вызвала быстрое образование национально-патриотической оппозиции, которая стала формироваться вокруг принцессы Марии и других родственников покойного императора, отстранённых от власти. По Константинополю стали распространяться слухи о том, что протосеваст Алексей собирается совершить государственный переворот и отстранить от власти Алексея II. Служба безопасности в середине февраля 1181 года удалось раскрыть заговор из множества знатных людей, которые хотели устранить протосеваста Алексея. Планировалось убить протосеваста 17 февраля во время его поездки в Вафи-Риак на Босфоре. Расправа должна была свершиться во время вечерней службы в храме Феодора Тирона, но тайну заговора сохранить не удалось. Протосеваст торжествовал победу над заговорщиками, но официально об этом было объявлено позже и в обтекаемой формулировке: "В мартовские календы были раскрыты намерения некоторых знатных людей, готовивших переворот против императора Алексея". И репрессии на заговорщиков обрушились как бы по воле императора. Следствие вёл государственный прокурор по особо важным делам Феодор Пантехни, который быстро выяснил, что за спинами якобы главных заговорщиков, принцессы Марии и её мужа, видна фигура Андроника Комнина. Да и самим заговором в Константинополе оказывается фактически руководили сыновья Андроника, Иоанн и Мануил, но по инструкциям отца. Сам Андроник в это время находился в ссылке в Пафлагонии, и с помощью гонцов и писем осуществлял общее руководство заговорщиками, стремясь вызвать в столице недовольство существующим правительством. Феодор Пантехни пытался раздуть это дело и выдать его за покушение на Алексея II, но все схваченные заговорщики дружно это отрицали и утверждали, что речь могла идти только об отстранении протосеваста от власти. Сам Андроник в письмах к патриарху Феодосию и другим сановникам Империи писал о том, что он выступает как защитник законных прав Алексея II, которые попирает протосеваст. Патриарх Феодосий протестовал против методов ведения следствия, которые применял Пантехни, и пытался свести процесс только к попытке покушения на протосеваста, оставив за рамками дела вопрос о покушении на императора, но прокурор чувствовал поддержку правительства и настоял на своём. Сыновья Андроника, а также несколько высокопоставленных заговорщиков были брошены в темницу. Несколько десятков менее знатных заговорщиков были приговорены к различным видам смертной казни. В ходе процесса также выяснилась причастность к заговору принцессы Марии и её мужа, но по настоянию патриарха Феодосия их имена, как ближайших родственников императора, не были оглашены. Феодор Пантехня всё-таки хотел нанести удар и по принцессе Марии, но патриарх своевременно узнал об этом, успел предупредить принцессу Марию и предложил ей убежище в церкви св. Софии. Все эти события происходили во время Великого Поста. Пасха в 1181 году пришлась на 5 апреля. По обычаю в день Пасхи от церкви св. Софии к императорскому дворцу отправлялась специальная делегация во главе с самим патриархом, чтобы поздравить императора с главным христианским праздником. Но в этом году патриарх открыто заступился за принцессу Марию, а посему опасался появляться во дворце, и отменил торжественное шествие. Такое отклонение от обычаев было замечено народом и оживлённо комментировалось в столице. Тем временем принцесса Мария и ёё муж не покидали пределов церковной ограды, а к ним постепенно стекались не только их сторонники, но и лица, просто опасавшиеся ареста. По периметру церковной ограды постоянно стала дежурить вооружённая охрана. Протосеваст Алексей знал, что патриарх Феодосий пользуется в городе огромным авторитетом, и не рискнул применить против него силу. Более того, чтобы избежать волнений в столице, имперское правительство вступило в прямые переговоры с принцессой Марией, убеждая её добровольно выйти из ограды и сдаться властям, взамен обещая ей полную амнистию. Принцесса Мария выставила правительству свои условия. Она потребовала, чтобы были выпущены на свободу все невинно арестованные по делу о заговоре, чтобы было проведено новое и справедливое расследование случившегося, а главное – она потребовала, чтобы протосеваст Алексей был отстранён от власти и удалён от двора. Протосеваст Алексей со своей стороны был уверен в своём безграничном влиянии на царицу Марию и приказал принцессе Марии немедленно покинуть церковное убежище, угрожая в противном случае применить силу. В ответ принцесса Мария организовала настоящую вооружённую охрану вокруг церкви св. Софии, в которую входили как ромеи, так и армяне с итальянцами. Такое развитие событий не входило в планы патриарха Феодосия, и он стал упрекать принцессу Марию в том, что она зашла слишком далеко. Тем временем недовольство народа постоянно подогревалось опасениями, что власть в Империи окончательно переходит к еретикам-латинянам и скоро все ромеи станут их рабами. Эту постановку вопроса прекрасно описал Вильгельм Тирский, который побывал в Константинополе всего за год до смерти императора Мануила: "Время регентства Алексея-протосеваста казалось удобным для знати и народа к осуществлению враждебных против нас планов. Ибо в царствование Мануила латиняне пользовались таким предпочтением, что император, муж великодушный и несравненной энергии, пренебрегая своими изнеженными и женственными греками, одним латинянам поручал важные дела, полагаясь на их испытанную верность и силы. И поелику латиняне пользовались его отличным расположением и расточительною щедростью, то наперерыв спешили к нему со всего мира и знатные, и незнатные. Нуждаясь в их услугах, он питал к ним все увеличивавшееся расположение и всех возводил в лучшее состояние. Оттого греческая знать и в особенности царские родственники и весь народ возымели непримиримую ненависть к нашим. К напряженному недовольству и кипящей ненависти присоединялась и разность вероучения. Надменные выше меры и по гордости отделившиеся от Римской Церкви греки считают еретиками всех тех, кто не следует их произвольным традициям. Уже издавна питая враждебные чувства, они выжидали удобного случая, чтобы хоть по смерти императора истребить ненавистных латинян, живших в городе и в областях империи". Но это взгляд западного человека на ситуацию в Константинополе. Примерно в это же время Евстафий Солунский (1115-1193) в таких словах описывает нравы жителей столицы: "И во всяком другом городе чернь безрассудна и непреодолима в своем стремлении; цареградская же уличная толпа особенно склонна к волнениям и отличается необузданностью и непрямотою. Иногда пустой слух приводит её в бунт, восстание разливается, как пожар, толпа смело идет на мечи, не останавливается перед утёсом и глухим валом". Достаточно было любой искры, любого непроверенного слуха, чтобы начались беспорядки.

Но тут из Тавды пришло разъяснение, что Пашку Морозова надо действительно считать пионером, а тогда убийство детей Морозовых уже попадает в категорию контрреволюционного террора. Теперь дело забрал себе более опытный Быков, который не стал бить паренька, не стал ругаться и грозить различными карами, а просто сообщил Даниле, что дед убийцей ребят назвал именно Данилу. Неискушённый деревенский паренёк клюнул на эту наживку и сразу же стал давать обвинительные показания на своего деда. 16 сентября между Данилой и его дедом была проведена очная ставка, на которой Данила показал, что его дед не только антисоветчик, но и убийца Павла и Фёдора. Сергей Морозов, обозлённый предательством внука, в свою очередь показал, что убийцей детей является Данила. Ещё бы деду не обижаться! Ведь после ухода Ивана Морозова в соседнюю деревню Данила остался у деда, с которым прожил целых шесть лет. Сергей Морозов собирался оставить своё хозяйство именно Даниле. И тут такое предательство! В газетах того времени Данилу тоже называли кулаком, но это явная натяжка, так как у Данилы никакого своего имущества ещё не было. Дело к радости следователей явно сдвинулось с мёртвой точки. В докладной записке, составленной сразу же после очной ставки, говорится: "При опросе Морозова Данилы 16.09.32 последний показал, что убийство пионера Морозова и его брата произвёл Морозов Сергей только за то, что Морозов Павел как пионер проявляет активность в проводимых мероприятиях Советской власти и партии на селе, кроме того, выказывает про кулацкие проделки властям. Морозов Сергей всё время вёл и ведёт тесную связь с местным кулачеством, к Советской власти настроен враждебно, до убийства детей, указанных выше, завсегда, когда их видел, то наносил им угрозы со словами"Обождите, щенята-коммунисты, попадётесь мне где-нибудь, я вам покажу и с вами расправлюсь". Это он говорил в присутствии Татьяны, своей жены Морозовой Ксении и внука Морозова Данилы". Всё – Сергею Морозову вышка уже обеспечена, но следователям этого было мало. Очные ставки Данилы со всеми обвиняемыми пошли сплошным потоком. Данила теперь сидел отдельно от других обвиняемых. Он всех обвинял в убийстве братьев Морозовых или в соучастии в убийстве, но все обвиняемые отрицали свою вину. Данила часто путался в своих показаниях, но следователи поправляли его, как надо. Так в дело были включены все политические нюансы, которые были необходимы для показательного процесса. Ни журналистов, освещавших суд над убийцами братьев Морозовых, ни тем более следователей, не смущало то обстоятельство, что за время следствия Данила шесть раз называл различный состав участников преступления и по-разному описывал роли обвиняемых в убийстве. Данила Морозов теперь охотно давал любые требуемые следователями показания и подписывал любые протоколы. Почувствовав, что дело может получить широкий резонанс и принести следователям славу и продвижение по службе Карташов и Быков стали заочно соревноваться друг с другом в присвоении первенства раскрытия убийства братьев Морозовых. В этом соревнования Карташёв явно перестарался, так как он задним числом составил протокол без проставленного номера. В этом документе написано, что "пом. уполномоченного Карташёв" опросил в качестве свидетеля Потупчика Ивана, "образование низшее, канд. ВКП(б)", "отношение к подозреваемому или потерпевшему – посторонний". Двоюродный брат или внук для следователя тогда уже были посторонними. Иван Потупчик показал, что убийство братьев Морозовых было совершено "с политической точки, так как Морозов Павел был пионером и активистом, часто выступал на общегородских (!) собраниях и говорил за проводимые мероприятия Советской власти, а также говорил про Герасимовских кулаков..." Далее идёт перечисление ряда героических подвигов пионера Морозова, который разоблачал кулаков, подкулачников и прочих антисоветских деятелей. Но самое интересное в этом документе – дата составления: 4 сентября 1932 года. То есть за два дня до того, как стало известно об убийстве братьев Морозовых! Получается, что Потупчик с Карташёвым уже тогда всё знали про обстоятельства убийства братьев Морозовых, или Карташёв немного перестарался. В первом случае на Карташёва с Потупчиком (или только на Потупчика) ложится подозрение в убийстве братьев Морозовых. Ведь официально Карташёв появился в Герасимовке только 11 сентября. Кроме того, трупы убитых братьев Морозовых нашёл именно Иван Потупчик. Он что, знал, где искать? Но, скорее всего, следователь Карташёв просто перестарался, пытаясь приписать себе честь раскрытия такого важного политического убийства. Во всяком случае, на суде этот документ не фигурировал. После окончания следствия перед судом предстали пять человек: Кулуканов, Сергей и Ксения Морозовы, Силин и Данила. Мы уже знаем, что никто из них не мог убить братьев Морозовых. Кто же на самом деле убил братьев Морозовых? Это остаётся невыясненным и по сей день, хотя версий выдвинуто множество: от советской официальной до того, что убийство организовано и осуществлено сотрудниками ОГПУ. В версию о том, что убийство организовано компетентными органами, верится с трудом. В этом случае сотрудники ОГПУ действовали бы более оперативно. А вот использовали это убийство в своих целях органы весьма оперативно и осмысленно. Остаются три версии: Иван Потупчик, служивший позднее в ОГПУ, случайный беглый ссыльный, встреченный ребятами на болоте, и... Татьяна Морозова, мать ребятишек. Если 11 сентября Карташёв допрашивал Татьяну Морозову как свидетеля, то 23 сентября Быков уже допрашивал её в качестве обвиняемой. Поведение Татьяны Морозовой при более внимательном рассмотрении кажется очень странным. На первом допросе 11 сентября она как свидетельница показала: "Мои дети были убиты 3 сентября с.г. в отсутствии меня, так как я уехала 2 сентября в Тавду и без меня всё это произошло". Татьяна ездила в Тавду сдавать или продавать там на рынке мясо. Никто не проверял, когда она уехала из деревни, когда вернулась, и что она сделала с этим мясом. Следствие такими пустяками не интересовалось. Далее Татьяна Морозова показала: "С 31 августа на 1 сентября с.г. во время ночи, часов в 12, кто-то к нам в сенки зашёл, избную дверь поткнул, но открыть не могли, так как дверь была закрыта крепко, и опять с 1 на 2 сентября с.г. кто-то приходил ночью, слышно было два мужских голоса, наша собака на них залаяла, а потом стала ластиться около них, а собака живёт у нас и уходит к Морозову Сергею и Даниле". Получается, что уже 11 сентября Татьяна Морозова косвенно указала на убийц своего сына, на деда Морозова и на Данилу. Однако Татьяна была вынуждена признать, что голосов мужчин не опознала. А собака бегала во все дома на этой улице, так как везде жили родственники. Мы видим, что Павлу много раз угрожали расправой за доносительство, один раз даже поколотили, две ночи подряд кто-то ломится в их избу. Ясно, что Пашке грозит опасность, и любая мать в таких обстоятельствах приняла бы хоть какие-то меры к защите своего ребёнка. Но не Татьяна... В ночь на второе сентября в её избу ломятся неизвестные, а уже рано утром того же дня она уезжает в Тавду продавать мясо. Она не предпринимает никаких мер к защите своих детей, более того, она посылает их одних, без взрослых, на болото для сбора клюквы, да ещё с ночёвкой. А ведь Татьяна могла достаточно легко спасти Пашку, ей для этого было достаточно или послать сына на заработки в город, или отдать его на время в детский дом, что находился в соседнем посёлке. В те времена оба этих способа широко применялись народом. Но Татьяна ничего подобного не сделала. Посмотрим, что же представляла собой Татьяна Морозова? Дадим слово её двоюродной сестре Беркиной: "Мать она была плохая, равнодушная и ленивая. Детей кто угодно подкармливал. В доме грязь, одежда рваная, дырки не латала. Павлика она после ненавидела за то, что он лишил её мужа". Татьяна Морозова проявила, как минимум, халатность при гибели её сына, так что у Быкова были все основания привлечь Татьяну в качестве обвиняемой. Однако у режиссёров суда над убийцами Павла Морозова нашлись веские причины, чтобы Татьяна Морозова была в этом деле не обвиняемой и не потерпевшей. Она была нужна в качестве важного свидетеля преступления, и поэтому её из обвиняемой снова сделали свидетелем. Татьяна охотно согласилась на предложенную ей роль. Она стала всячески поддерживать официальную версию убийства братьев Морозовых, и для этого была готова обвинить кого угодно и в чём угодно. Так что подозрения в отношении Татьяны Морозовой у нас остаются, но все следы уже давно и хорошо заметены. Сама же Татьяна всё больше входила в роль матери пионера-героя и позднее даже делилась идеологически выдержанными воспоминаниями о сыне, приписывая Пашке такие слова: "Я на той точке стал, как говорил товарищ Ленин, взад ни шагу, а вперёд – сразу подамся два шага". Версию об убийстве братьев Морозовых беглым ссыльным следователи даже не рассматривали. Зачем? Им и так было ясно, кто виновен в убийстве детей. О подозрениях в отношении Потупчика я уже говорил раньше, но кто же будет собирать сведения, порочащие сельского доносчика, после процесса вступившего в ВКП(б) и "за заслуги в области коллективизации" ставшего чекистом – он служил в карательной дивизии ОГПУ. Посмотрим, кем же был Иван Потупчик к моменту убийства братьев Морозовых? А вот он-то и был основным доносчиком и осведомителем органов в деревне. И все об этом прекрасно знали. Однажды дед Сергей Морозов говорил Устинье Потупчик про её сына Ивана: "...твою мать, родила дурака. Ён у тоби який большой, такой дурный... Усё смотрить, як бы найти у кого хлеб захованный... Так раз своего нэма, зачем чужой забирать?" Этот эпизод Соломеин из своих записей перенёс в книгу. Королькова вспоминала, что "Иван пошёл в школу уже взрослым. Ходил он в класс со мной и Павликом к учительнице Кабиной". Учительница Кабина тоже рассказывала об Иване: "Иван часто бывал в Тавде по делам, а в деревне следил за односельчанами. Он был здоровый, энергичный, в партию первым в деревне вступил, держал дома винтовку. Он любил по ночам поручения выполнять, в дома заходить:"Одевайся, вези хлеб в Тавду!" Сонные мужики пугались, везли". Отметим, что Иван любил вламываться по ночам в избы, и вспомним показания Татьяны Морозовой. В записях Соломеина сохранился и его разговор с Устиньей Потупчик о том, что к ним в дом приходил Сергей Морозов и требовал, чтобы Иван прекратил доносы. Узнав об этом, Иван взбесился: "А ему чего нужно? Могилу ему нужно? Вырою. Знаю, что делаю. Никому не указать!" М-да. Да и трупы детей именно Иван нашёл. Трупы, которые убийцы даже не пытались скрыть, а как бы демонстративно выставили их напоказ. Так что обвинение в убийстве детей с Ивана снимать не стоит, но и доказать сейчас уже ничего невозможно. Мог ведь Иван таким образом вырыть могилу для Сергея Морозова? Мог!

Погорячился! Один кавалер договорился с дамой о свидании и для ускорения процесса он ночью явился к ней в одной рубашке. Но стояла зима, кавалер очень сильно замерз, добираясь до покоев дамы по холодным коридорам, и, забравшись в постель, он мечтал только согреться. В результате кавалер оказался ни на что не годен, дама возненавидела его и прогнала прочь. Пробуди! Одна знатная дама говорила своему любовнику: "Вы только пробудите у меня желание, а уж способ переспать с вами я сама найду". Опозоренный хвастун Другой кавалер, сговариваясь с дамой, сказал, что так разгорячен ее прелестями, что одолеет за ночь не менее шести перегонов. Дама рассмеялась: "Уж не хвастаете ли вы понапрасну? Посмотрим, сколько вы наработаете за одну ночь?" Радостный кавалер явился на свидание, но в постели на него вдруг напала такая робость, что он не одолел и одного перегона. Дама вознегодовала: "А не заняться ли вам другим делом? Освободите мою постель, здесь вам не гостиница. Ишь, развалился да полеживает. Для того ли вас сюда звали? Убирайтесь прочь!" Дама потом еще долго изводила незадачливого кавалера своими насмешками, избегая его хуже чумного. Скромный трудяга Некий Баро, главный архивариус и капеллан короля Франциска I по прозвищу Гасконец, в молодости за ночь с какой-нибудь из придворных дам, а перепробовал он их почти всех, мог пробежаться не менее двенадцати раз. Утром же он любил извиниться за свою слабость: "Простите великодушно мою немощь, мадам, лучше не могу, ибо вечером принял лекарство". Позже он сложил с себя духовное звание, а к старости совсем обеднел, хотя в свое время его таран добыл ему немало материальных благ от благодарных поклонниц. Вот это сдержанность! Некоторые дамы были способны проявлять чудеса сдержанности. Одна такая дама пригласила своего друга, выдержала уже три его атаки, а потом приказала ему покинуть ее постель. Тот стал убеждать даму, что сил у него совсем не убавилось, и он готов продолжать свои подвиги до самого утра. Дама же на это возразила, что она уже убедилась в его недюжинных способностях и обещает получше его использовать, но в другое время и в другом месте, а пока ей следует опасаться своего мужа. Гибель Бюсси Читатели романов А. Дюма, конечно же, помнят Бюсси д'Амбуаза (1549-1579), трагически погибшего из-за безумной любви к графине де Монсоро. Действительность была чуть менее романтичной. Бюсси д'Амбуаз был редкостным волокитой даже для XVI века и состоял в любовных связях со множеством самых знатных дам, но только граф де Монсоро решил проучить наглеца. Под угрозой расправы он велел своей жене заманить Бюсси на любовное свидание и на глазах у графини собственноручно заколол любовника своей жены. Современники, конечно, обвиняли во многом даму де Монсоро, но и сам Бюсси был виноват, проявив беспечность, отправляясь на свидание и не обеспечив себе элементарных для того времени мер безопасности. Увы, безнаказанность развращает, а затем и губит. Терпение лопнуло Рене де Виллекье целых пятнадцать лет предоставлял своей жене полную свободу, хорошо был осведомлен обо всех ее похождениях, хотя время от времени и упрекал ее за них. Но в одно прекрасное утро сентября 1571 года в Пуатье он явился в спальню к своей жене. Он переспал с ней, немного пошутил и посмеялся, а затем нанес ей четыре удара кинжалом и велел своему слуге прикончить несчастную женщину. После этого на глазах у всего двора де Виллекье велел уложить тело покойной на носилки и доставить в дом ее родителей для похорон. Сам же он вернулся в королевский дворец, где и похвалялся своим подвигом.

Лот «Кистень волкобой» вес 9.2 гр.

Жестокая правда оказалась в том, что были подорваны силы, как Испании, так и Англии. От Армады уцелело значительное количество кораблей, которые ремонтировались в портах на севере Испании, и они ещё представляли собой значительную силу. Королева Елизавета и её советники ещё долго не знали об истинных размерах потерь Армады на обратном пути и вполне обоснованно опасались новой попытки вторжения испанцев уже на следующий год. А на английском флоте в августе 1588 года началась эпидемия тифа, которая за пару месяцев унесла жизни около семи тысяч человек. Так что потери в живой силе у противников подравнялись. Кроме того, сразу же после победы выяснилось, что в казне совершенно нет денег, так что матросы-победители не получили обещанных наградных. Вот и получается, что история с Армадой ещё не закончилась. Королева Елизавета, опасаясь повторного нападения испанцев, хотела нанести упреждающий удар и уничтожить остатки Непобедимой Армады в северных испанских портах. Она понимала, что Испания всё ещё достаточно могущественна для нанесения удара по Англии. Тут и подоспел план по захвату Лиссабона, составленный Дрейком и Джоном Норресом (1547-1597), и представленный королеве уже в сентябре 1588 года. Дрейк всё мечтал воевать с испанцами на их территории. План исходил из того, что испанский флот ослаблен, лучшие сухопутные части понесли значительные потери, а португальцы ненавидят испанцев, овладевших их королевством. Поэтому, когда англичане захватят Лиссабон и возведут на португальский престол своего ставленника, некоего дона Антонио (1531-1595), португальцы дружно восстанут и поддержат англичан. Имея базу в Португалии, английские купцы получат доступ к торговле с португальскими колониями, а английским корсарам будет удобно перехватывать испанский "золотой флот". Кроме того, англичане предполагали, что во время боевых действий в Испании они смогут существенно улучшить своё финансовое положение. [Этот дон Антонио был побочным ребёнком Луиша (1506-1555), одного из сыновей короля Мануэла I (1469-1521).] Королева, в целом, одобрила этот блестящий план, но с одним существенным дополнением: первым делом экспедиция должна будет уничтожить остатки Армады в северных портах Испании. Только при выполнении этого условия Елизавета согласилась участвовать в финансировании предстоящей кампании. Желая добить Армаду, королева Елизавета необычайно расщедрилась. Для организации такой экспедиции она выделила шесть боевых кораблей из состава ВМС Англии, несколько вспомогательных судов, а также вооружение, стрелковое оружие, трёхмесячный запас продовольствия и 20000 (двадцать тысяч) фунтов стерлингов в звонкой монете. Кроме того, королева пообещала выделить несколько осадных орудий для штурма испанских крепостей. 10 тысяч фунтов выделили предприниматели из Сити и 5 тысяч вложили в это дело Дрейк с компаньонами. Норрес также обратился к голландцам: он просил выделить несколько кораблей для перевозки их экспедиции, а также вернуть часть английских войск, воевавших в Нидерландах. Обстановка там позволяла оказать помощь англичанам, так как герцог Пармский в тот момент переместил центр своих интересов в сторону Франции, где усиливались позиции Генриха Наваррского, а 23 декабря 1588 года был убит герцог Генрих де Гиз. Голландцы пообещали выделить 600 всадников и 23 роты пехотинцев, но от присылки судов воздержались. Реально же англичане получили от них лишь половину обещанных сил. Кстати, королева также не полностью выполнила свои обещания: она "позабыла" прислать осадные орудия. Испанские шпионы в Англии могли легко добывать почти всю информацию о подготовке экспедиции и её целях через легкомысленное окружение дона Антонио. Перед отплытием из Плимута в марте 1589 года Дрейк уговорил флотилию из 60 голландских судов, прибывших в Англию с грузом соли, присоединиться к его экспедиции. Вероятно, Дрейк сделал голландцам такое предложение, от которого те не смогли отказаться. Красноречив наш герой! В результате, под командованием Дрейка оказался целый флот, состоявший из 8 кораблей английских ВМС, 77 вооружённых торговых судов и 60 голландских транспортных судов. Плавание этого флота обеспечивали 3000 английских моряков и 900 голландских. Этот флот должен был доставить в Испанию 11 тысяч солдат и около тысячи волонтёров. Как всегда, возникли проблемы с продовольствием, но Дрейк успокоил своих соратников тем, что они легко смогут прокормить своих солдат и матросов в Испании и Португалии. Первым городом, по которому англичане нанесли свой удар, оказался Ла Корунья. Вроде бы, всё выглядело вполне логично: это был крупнейший порт в северной Испании, и в нём ремонтировалось много кораблей из состава Непобедимой Армады. Но, как показал дальнейший ход событий, испанские корабли совсем не интересовали Дрейка и Норреса. Главное – это был крупный порт, и в нём можно было неплохо поживиться. А испанские корабли... О них Дрейк и не вспоминал. Англичане высадились в той гавани, где не было никаких крупных испанских кораблей. В городе было две крепости: одна располагалась почти на самом берегу океана и прикрывала гавани, а вторая крепость располагалась у самых гор и прикрывала верхнюю часть города. Англичане атаковали и после непродолжительного штурма захватили крепость на берегу океана. Вскоре англичане контролировали почти весь город, за исключением верхней крепости, которую они так и не сумели захватить. Начался обычный грабёж богатого города. Нельзя сказать, что англичане совсем забыли о боевых действиях. Когда Норрес узнал, что южнее города сосредоточилось около восьми тысяч испанских солдат, он немедленно атаковал их и нанёс испанцам тяжёлое поражение. В этом бою было убито около тысячи испанцев. Отличились и голландцы, которые перебили двести испанцев, укрывавшихся в одном из монастырей. Вскоре англичане стали грузить добычу на свои корабли. Они захватили 50 бронзовых пушек, много оружия, но перечень захваченных ценностей до нас не дошёл. Перед отплытием англичане подожгли Ла Корунью, так что в пожаре погибла большая часть города. Англичане слишком много времени потеряли в Ла Корунье, и теперь Дрейк повёл свой флот прямо к Лиссабону. 19 мая он высадил войска близ города Пенише, что находится примерно в 80 км от Лиссабона. Норрес должен был привести свою армию к Лиссабону, а по дороге ему следовало выяснить, поддерживают ли португальцы дона Антонию в качестве претендента на корону независимой Португалии, и нет ли в Лиссабоне или его окрестностях крупных соединений испанской армии. Сам Дрейк повёл флот в устье реки Тежу (Тахо), где и бросил якоря 22 мая. Никаких попыток поискать испанские корабли в Тежу Дрейк не предпринимал, так как ему было уже не до этого. Во-первых, Дрейк сомневался, что им удастся захватить Лиссабон, не имея осадных орудий, которые "забыла" предоставить королева. Во-вторых, и английский экспедиционный корпус под командованием Норреса, и флот очень сильно страдали от свирепствовавших болезней, которые так и косили людей. Некоторыми кораблями практически уже некому было управлять. Так капитан "Дредноута" Феннер сообщал, что из экипажа его корабля в 300 человек 114 уже умерли, а исполнять свои обязанности могут только 18 человек – остальных свалили болезни. Не лучше обстояли дела и в сухопутных силах англичан. Через несколько дней Норрес привёл своих солдат к стоянке кораблей. Он потерял очень много людей от болезней и сообщил, что испанцы всячески уклоняются от решительного сражения, играя на истощение англичан. Кроме того, португальцы не проявили никакого энтузиазма при появлении дона Антонио. Последнее обстоятельство можно объяснить тем, вице-король Португалии Альбрехт (позднее Альбрехт VII Австрийский, 1559-1621) своевременно принял превентивные меры: он велел арестовать и посадить в тюрьму всех сколько-нибудь значимых сторонников дона Антонио. Наиболее влиятельных его сторонников Альбрехт велел казнить, так что к моменту появления англичан португальское дворянство, ориентировавшееся на дона Антонио, оказалось обезглавлено, и вооружённое выступление португальцев не состоялось. Пока Дрейк и Норрес обсуждали план своих дальнейших действий, болезни продолжали косить их людей. Уже болело около трёх тысяч человек. И тут прогремел гром. Не буквально, конечно, просто из Лондона прибыли грозные письма от королевы Елизаветы. Королева задавала очень неприятные вопросы: почему до сих пор не были уничтожены уцелевшие корабли Армады? почему так дорого обходится эта экспедиция? и т.д. Но главным образом королева требовала немедленно вернуть графа Эссекса в Лондон. Я забыл упомянуть, что перед самым выходом кораблей из Плимута к английскому флоту присоединился граф Эссекс, новый фаворит королевы. Он жаждал воинской славы. Королева ранее уже запретила Дрейку и Норресу брать с собой Эссекса, и тем пришлось сделать вид, что они узнали о присутствии фаворита на борту флагмана только в открытом море, когда вернуть его на землю уже не было никакой возможности. Граф Эссекс уже давно понял, что с этой экспедицией он никаких лавров не завоюет. Поэтому он поспешил подчиниться окрику королевы и вернуться в Лондон, где и был полностью прощён своей повелительницей. Дрейку и Норресу пришлось хуже, так как их успехи были не слишком велики. К моменту отплытия Эссекса они сумели захватить около 80 торговых судов с грузом зерна, но это было не Бог весть что. Правда, эти суда пригодились для того, чтобы отправить больных и раненых в Англию. Не сумев захватить Лиссабон, англичане двинулись к Азорским островам, но сильные встречные ветры не позволили им добраться до цели. Тогда Дрейк решил атаковать и захватить Виго, что ему и удалось сделать. Виго был сожжён и разграблен, но добыча оказалась слишком незначительной, так как испанцы успели вывести из города почти все ценные предметы. После Виго экспедиция разделилась. Дрейк с двадцатью кораблями всё-таки решил добраться до Азорских островов, а Норрес с остальными кораблями стал возвращаться в Англию. Дрейк же до Азоров так и не добрался, так как его эскадру жестоко потрепал сильный шторм, и несолоно хлебавши он вернулся в Плимут. На этом историю о борьбе Дрейка с Непобедимой Армадой следует считать законченной.

Встреча с Клюевым (запись от 14.10.1923) "Встретил я Клюева, он с тоской говорит:"Хоть бы на ситничек заработать!" Никто его книг не печатает". Сологуб о мастерстве и о Льве Толстом (запись от 21.10.1923) "В этот понедельник сдуру пошёл к Сологубу. Старик болен, простужен, лежал злой… Сологуб говорил, что писатель только к ста годам научается писать:"До ста лет всё только проба пера. Возьмите Толстого. "Война и мир" - сколько ошибок. "Анна Каренина" уже лучше. А "Воскресение" - совсем хорошо..." Положение Сологуба (запись от 24.10.1923) "В ужасном положении Сологуб. Встретил его во "Всемирной" внизу; надевает свою худую шубёнку. Вышли на улицу. Он, оказывается, был у Розинера, как я ему советовал. Розинер наобещал ему с три короба, но ничего у него не купил. Сологуб подробно рассказал о своём разговоре с Розинером. И потом:"Он дал мне хорошую идею: переводить Шевченко. Я готов. Затем и ходил во "Всемирную" - к Тихонову. Тихонов обещает похлопотать, чтоб разрешили. Мистраля, которого я теперь перевожу, никто не покупает. Я перевёл уже 1000 стихов. Попробую Шевченка. Не издаст ли Розинер, спросите". Написал человек целый шкаф книг, известен и в Америке, и в Германии, а принуждён переводить из куска хлеба Шевченку. "Щёголев дал мне издание "Кобзаря" - попробую. Не знаете ли, где достать Львовское издание?" Посещение Сологуба (запись от 25.11.1923) "Был у Сологуба. С[ологуб] говорил, что у него память слабеет. Помню давнишнее, а что было вчера, вылетает из головы."Это значит, - сказал я, - что вы должны писать мемуары". "Мемуары? Я уже думал об этом. Но в жизни каждого человека бывают такие моменты, которые, будучи изложены в биографии, кажутся фантастическими, лживыми. Если бы я, напр[имер], описал свою жизнь правдиво, все сказали бы, что я солгал. К тому же я разучился писать. Не знаю, навсегда это или временно. Сначала в молодости я писал хорошей прозой, потом поддался отвратительному влиянию Пшибышевского и стал писать растрёпанно, нелепо. Теперь – к концу – стараюсь опять писать хорошо. Лучшая проза, мне кажется, у Лермонтова. Но биографии писать не стану, т.к. лучше всего умереть без биографии. Есть у меня кое-какие дневники, но когда я почувствую, что приближается минута смерти, - я прикажу уничтожить их. Без биографии лучше. Я затем и хочу прожить 120 лет, чтобы пережить всех современников, которые могли бы написать обо мне воспоминания". У него есть учительская манера – излагать всякую мысль дольше, чем это нужно собеседнику. Он и видит, что собеседник уловил его мысль, но не остановится, закончит свое предложение: "Купил Тредьяковского сегодня. Издание Смирдина. Хороший был писатель. Его статьи о правописании, его "Остров любви" да и Телемахиада..." И он с удовольствием произнёс: "Чудище обло, стозевно... и лаяй". "Как хорошо это лаяй! – сказал я. – Жаль, что русское причастие не сохранило этой формы. Окончания на щий ужасны". "Да, вы правы. У меня в одном рассказе написано:"Пролетела каркая ворона". Не думайте, пожалуйста, что это деепричастие. Это прилагательное. Какой ворон? – каркий. Какая ворона? – каркая. Есть же слово палая лошадь".Потом мы пошли с ним обедать. Обед жидковатый, в комнате холодно. Впрочем, Сологуб отличается страшно плохим аппетитом. Похлебал немного щей – вот и всё". Сологуб об Одоевском (запись от 28.11.1923) "Сологуб читает Одоевского "Русские ночи" - очень хвалит:"Теперь так не пишут: возьмите "Noctes" Карсавина, какая дрянь". Сологуб об Америке (запись от 04.12.1923) "Оттуда [от Ахматовой] к Сологубу. У Сологуба плохой вид. Пройдя одну лестницу, он сильно запыхался и, чтобы придти в себя, стал поправлять занавески (он пришёл через несколько минут после нас). Когда я сказал ему, что мы надеемся, он не испытает неловкости, если американец даст ему денег, он ответил длинно, тягуче и твёрдо, как будто издавна готовился к этой речи:"Нельзя испытывать неловкости, принимая деньги от Америки, потому что эта великая страна всегда живёт в соответствии с великими идеалами Христианства. Всё, что исходит от Америки, исполнено высокой морали". Это было наивно, но по-провинциальному мило". Визит к Алексею Толстому "От Сологуба мы по той же лестнице спустились к Ал. Толстому. Толстой был важен, жаловался, что фирма Liveright [не] уплатила ему следуемых долларов, и показал детские стишки, которые он написал, "так как ему страшно нужны деньги". Стишки плохие. Но обстановка у Толстого – прелестная – с большим вкусом, роскошная – великолепный старинный диван, картины, гравюры на светлых обоях и пр." Алексей Толстой в Питере (запись от 10.12.1923) "Толстой чувствует себя в Питере неуютно... Он очень хочет встретиться с Замятиным... Всё просит меня, чтобы я пригласил их к себе. Денег у него сейчас нет. Пьеса "Бунт машин" ещё когда пойдёт, а сейчас денег нужно много. Кроме четырёх детей у него в доме живёт старуха Мария Тургенева, тётка. Нужно содержать восемь-девять человек. Он для заработка хочет написать что-нибудь детское. Советовался со мной... Читал мне отрывки своей пьесы "Бунт машин". Мне очень понравилось. "Обыватель" - страшное, смешное, живое, современное лицо, очень русское. И, конечно, как всегда у Толстого, милейший дурак. Толстому очень ценно показать, как все великие события, изображённые в пьесе, отражаются в мозгу у дурака. Дурак – это лакмусова бумажка, которой он пробует всё. Даже на Марс отправил идиота..." Актёры Большого о Блоке (запись от 11.12.1923) "Был в Большом Театре – разговаривал с актёрами о Блоке. Они обожали покойного, но, оказывается, не читали его. Комаровская вспоминает, что Блок любил слушать цыганский романс "Утро седое", страстно слушал это "Утро" в Москве у Качалова, но когда я сказал, что у Блока самого были стихи "Седое утро", видно было, что она слышит об этом в первый раз". Беседы с Алексеем Толстым (запись от 20.12.1923) "В воскресенье были у меня Толстые. Он говорил, что Горький вначале был с ним нежен, а потом стал относиться враждебно. "А Бунин, - вы подумайте, - когда узнал, что в "Figaro" хотят печатать моё "Хождение по мукам", явился в редакцию "Figaro" и на скверном французском стал доказывать, что я не родственник Льва Толстого и что вообще я плохой писатель, на к[ото]рого в России никто не обращает внимания". Разоткровенничавшись, он рассказал, как из Одессы он уезжал в Константинополь: "Понимаете: две тысячи ч[елове]к на пароходе, и в каждой каюте другая партия. И я заседал во всех – каютах. Наверху – в капитанской – заседают монархисты. Я и у них заседал. Как же. Такая у меня фамилия – Толстой. Я повидал-таки людей за эти годы. А внизу поближе к трюму заседают большевики... Вы знаете, кто стоял во главе монархистов? Руманов! Да, да! Он больше миллиона франков истратил в Париже в год. Продал два астральных русских парохода какой-то республике. "Астральных" потому, что их нигде не существовало. Они были – миф, аллегория, но Руманов знал на них каждый винтик и так описывал покупателям, что те поверили..." Пишет он пьесу о Казанове. Очень смешно рассказывает подробности – излагал то, что он читал о Казанове, - вышло в сто раз лучше, чем в прочитанной книге. Была у нас его жена Нат. Вас. и сын Никита. Я о чём-то говорил за столом. Вдруг Никита прервал меня вопросом – сколько будет 13 раз 13. Он очень самобытный мальчик". Сологуб о своей смерти (запись от 30.12.1923) "Вчера во "Всемирной" видел Сологуба. Он говорил Тихонову, что он особым способом вычислил, что он (Сологуб) умрёт в мае 1934 года. Способ заключается в том, чтобы взять годы смерти отца и матери, сложить, разделить и т.д." [Фёдор Сологуб умер в 1927 году.] Указатель имён Анна Андреевна Ахматова (Горенко, 1889-1966). Александр Александрович Блок (1881-1921). Евгений Иванович Замятин (1884-1937). Лев Платонович Карсавин (1882-1952); философ, историк; погиб в лагере. Николай Алексеевич Клюев (1884-1937). Надежда Ивановна Комаровская (1885-1967). Наталья Васильевна Крандиевская (1888-1963). Фредерик Мистраль (1830-1914). Владимир Фёдорович Одоевский (1803-1869). Станислав Пшибышевский (1868-1927). Лазарь (Александр) Евсеевич Розинер (1880-1940). Аркадий Вениаминович Руманов (1878-1960), юрист, журналист, меценат. Александр Филиппович Смирдин (1795-1857). Фёдор Кузьмич Сологуб (1863-1927). Николай Семёнович Тихонов (1896-1979). Алексей Николаевич Толстой (1882-1945). Никита Алексеевич Толстой (1917-1994), физик. Василий Кириллович Тредьяковский (1703-1769). Корней Иванович Чуковский (1882-1969). Тарас Григорьевич Шевченко (1814-1861).

Деяния Аффонсу д’Альбукерки (продолжение). Захват Гоа Едва оправившись от раны, полученной во время боёв в Каликуте, Аффонсу д’Альбукерки стал готовить экспедицию в западную часть Индийского океана. Он только что получил известие о том, что строительство крепости на Сокотре завершено, и решил использовать её в качестве опорного пункта для своей новой экспедиции. Д’Альбукерки планировал всё-таки закрепиться в Ормузе, захватить Аден, а также попытаться уничтожить турецкий флот в Красном море, если удастся его встретить. Браз д’Альбукерки в своём сочинении приводит речь, с которой Аффонсу д’Альбукерки обратился к капитанам своих судов: "Сеньоры! Теперь, когда дела на Малабаре, как вы знаете, в полном порядке, я решил отправиться к Сокотре и соединиться с Дуарти де Лемушем в соответствии с приказами, которые я получил от короля, нашего господина, а после этого направиться к проливам Красного моря, чтобы найти флот Великого султана. А в том случае, если он не окажется в этом море, пойти к Суэцу и сжечь его там. Я считаю, что лучше всего пойти и искать [турок] там и помешать им отправиться и обосноваться в Индии, где их наверняка ждёт благосклонность и помощь мавров против нас..." Слишком бравая речь после поражения в Каликуте. 10 февраля 1510 года флот из 23 кораблей покинул бухту Кочина. Однако вскоре д’Альбукерки получил важное сообщение от союзного правителя Тиможи. Тот рассказал, что в княжестве Биджапур, которому принадлежит Гоа, начались династические междоусобицы, и что в Гоа сейчас никого из членов княжеской семьи нет. Защиту города обеспечивает лишь отряд из сотни турецких воинов (которых называют руме, как называли раньше и византийцев) и местное ополчение. Д’Альбукерки немедленно собрал капитанов своих кораблей и довёл до их сведения полученную от Тиможи информацию. Он прибавил, что такой благоприятный случай для захвата Гоа может больше не представиться, а если этот город захватят враги португальцев, то это может осложнить их положение в Индии. Браз д’Альбукерки пишет: "После продолжительных дебатов было единогласно решено, что Гоа действительно находится в положении, описанном Тиможей, план экспедиции к проливам должен быть отброшен, и португальцам надо постараться захватить Гоа и выбить оттуда “руме”". Правитель Тиможа согласился участвовать в захвате Гоа и выделил для этого две тысячи своих солдат. Вначале португальский флот подошёл к небольшой крепости, лежавшей между Гоа и Оннором, а высадившиеся на берег воины Тиможы без боя захватили покинутую защитниками крепость. Затем португальский флот подошёл к Гоа, а воинам Тиможи удалось захватить в плен одного из воинов гарнизона. Пленник, в основном, подтвердил уже имевшуюся информацию о том, что в городе сейчас нет членов княжеской семьи, что город защищают сотня турок и много туземных воинов, но туземцы ненавидят турецкого командира. Он также сообщил, что в гавани Гоа стоят двенадцать больших кораблей и множество небольших парусников. Д’Альбукерки решил немедленно атаковать Гоа, и 1 марта 1510 года отряд португальцев внезапно захватил форт Панджин, контролировавший вход в бухту Гоа. Форт был разрушен, а 18 захваченных пушек и множество другого оружия было перенесено на корабли. На следующий день к д’Альбукерки прибыли два парламентёра из Гоа, которые сообщили, что жители согласны сдать город без сопротивления и стать подданными португальского короля. Д’Альбукерки потребовал, чтобы ему передали контроль над крепостью Гоа, а также выдали ему всех турок – его смертельных врагов. Парламентёры немедленно согласились и на эти требования. Браз д’Альбукерки так описывает вступление португальцев в Гоа: "Когда наступило утро, они вступили в город, не встретив никакого сопротивления, с крестом, который несли впереди. Великий Албукерки встал на колени и, пролив много слез, возблагодарил нашего Господа за ту всемилостивейшую доброту, которую он проявил, отдав в его руки столь большой и могущественный город без кровопролития. Крест нёс монах-доминиканец, за ним несли королевский флаг, изготовленный из белого сатина и с изображением креста Христа посередине, и в таком порядке процессия вошла в ворота замка, где стояли, ожидая их прибытия, главные мавры города и командир гарнизона. Эти люди бросились в ноги португальцев и вручили им ключи от города". В Гоа португальцы захватили 40 больших пушек, 56 различных кораблей и 160 лошадей. Все населённые пункты близ Гоа немедленно признали власть португальцев. Блестящий успех! Аффонсу д’Альбукерки решил сделать Гоа своей столицей и центром португальской торговли и колонизации в Индии. Гоа для этих целей был более выгодным местом, чем Кочин: и стратегическое положение города было лучше, и снабжение продовольствием. Португальцы недолго наслаждались своим успехом в Гоа, около двух месяцев, а в начале апреля к городу подошёл Адиль-Хан с большим войском и вынудил португальцев укрыться на своих кораблях. Однако португальские корабли не смогли покинуть бухту Гоа из-за дувших в то время муссонов, и они превратились, таким образом, в осаждённые плавучие крепости – ведь никакого снабжения, даже воды, португальцы получить не могли. Вскоре на кораблях начался голод, люди стали болеть цынгой, и в экипажах кораблей стало расти недовольство командующим, так что д’Альбукерки для восстановления дисциплины пришлось даже повесить одного из офицеров. Только в августе измученные моряки смогли покинуть бухту Гоа и вернуться в Кочин. В эти же дни в Кочине появилась небольшая эскадра под командованием Диегу Мендиша, который хотел немедленно отправиться на завоевание Малакки. Д’Альбукерки и сам собирался захватить Малакку, но позднее, поэтому он уговорил Мендеша присоединиться к нему для нового захвата Гоа. 10 октября в Кочине д’Альбукерки собрал совет капитанов всех судов, находившихся в Индии, и потребовал, чтобы в новом походе на Гоа участвовали даже торговые корабли. Купцы возмутились, возражая, что их участие в таком походе принесёт им большие убытки. Торговцев поддержали и многие военные, так что д’Альбукерки пришлось отказаться от подобного расширения состава экспедиции. Всё же в ноябре 1510 года ему удалось собрать 34 корабля, полторы тысячи португальских солдат и несколько сот местных наёмников, и с этими силами д’Альбукерки вновь появился близ Гоа. Атаку на город 25 ноября д’Альбукерки возглавил лично и своим мужеством воодушевлял португальских солдат, которым удалось ворваться в город и захватить его. После этого в Гоа д’Альбукерки приказал уничтожить всех мусульман, так что в городе началась настоящая резня. Сам вице-король Индии в письме к королю Мануэлу от 22 декабря 1510 года так похвалялся своими достижениями: "В захвате Гоа, уничтожении его хозяйств и входе в форт нам очень помогал Господь Бог, ибо ему было угодно, чтобы мы осуществили это великое дело и лучше, чем мы могли просить, ибо там были убиты более 300 турок... На всем пути лежало много трупов тех, кто будучи ранеными, пытались бежать, много лошадей утонуло при переправе через реку. Затем я сжёг этот город и предал всех мечу. В течение нескольких дней ваши люди непрерывно выпускали из них кровь, где бы ни находили, ни одному мусульманину не сохранили жизнь, а их мечети были заполнены ими и преданы огню. Я приказал не убивать только земледельцев и брахманов. Мы насчитали 6000 убитых мусульман, мужчин и женщин... Это было, мой Сеньор, великое дело, хорошо выполненное и хорошо завершённое. Но хотя Гоа огромный и важный город, мы всё же ещё не отомстили мусульманам за предательство и зло, причиненное Вашему Величеству. Однако об этом услышат все вокруг, и страх и изумление заставят большие города подчиниться Вам без завоевания. Они не причинят зла, зная, какую огромную цену за это пришлось бы заплатить". Окончательно захватив Гоа, д’Альбукерки немедленно перевёл туда свою администрацию и сделал город центром португальских владений в Индии. В Гоа сразу же закипело большое строительство. Первым делом д’Альбукерки приказал построить новую крепость и восстановить судостроительные верфи, которыми город был славен и при мусульманах. Кроме того, вице-король начал строительство королевского госпиталя и основал собственный монетный двор, на котором началась чеканка португальских монет. Кроме того, д’Альбукерки начал широкомасштабное строительство комфортабельного жилья для португальских поселенцев, а самим поселенцам вице-король рекомендовал брать себе в жёны местных женщин, предпочтительно из знатных семейств. Таким путём д’Альбукерки надеялся связать португальцев с верхушкой местного общества и тем укрепить их влияние в Индии. Следует отметить, что планы д’Альбукерки прекрасно сработали: Гоа почти на пятьсот лет стал центром португальской Индии, и за все эти годы у португальцев больше не было серьёзных столкновений с местными жителями. Тем временем росло недовольство среди моряков эскадры Диегу Мендиша. Они не хотели заниматься строительством в каком-то индийском городе – их манила Малакка. Вице-король всячески отговаривал Мендиша от попытки захватить Малакку с такими незначительными силами, пообещав, что вскоре он сможет присоединиться к их экспедиции. Однако капитаны Мендеша вполне справедливо решили, что д’Альбукерки хочет присвоить себе славу завоевателя Малакки и большую часть добычи. Эскадра Мендиша даже попыталась без разрешения д’Альбукерки покинуть бухту Гоа, но эта попытка была жёстко пресечена, а сам Мендеш оказался под домашним арестом. Однако более суровых репрессий вице-король не применил и начал приготовления к совместной экспедиции в Малакку. Одновременно д’Альбукерки решил подстраховаться и в письме к королю Мануэлу от 19 октября 1510 года сообщал: "Я только что получил сообщение из Малакки о том, что губернатор Бендара убит по приказу короля неизвестно по какой причине. Я посылаю туда 8 судов под командованием Диегу Мендиша, человека, к которому я испытываю величайшее доверие, и Руи де Араужу в качестве фейтора (управляющего факторией). Если Ваше Величество желает получить богатства, я бы настоятельно советовал прислать сюда дополнительные корабли, так как их здесь не хватает. Что нам здесь требуется, так это различные виды оружия, амуниции и военных материалов... Я никогда ещё не видел столь плачевного положения дел, каковое существует здесь сейчас. Форты практически безоружны".

Знаете ли вы, что в Древней Греции... В городе Стагире существовал закон, гласивший: "Чего не клал, того не бери". В Фивах закон предписывал мастерам, живописцам и ваятелям придавать тому, что они изображают, более возвышенные сравнительно с действительностью черты. За преуменьшение достоинств того, что служило образцом для статуи или картины, живописцам или ваятелям грозил денежный штраф. Искусство карикатуры, как видим, в Фивах было попросту невозможно. Аристотель утверждал, что Геракловы столпы раньше назывались столпами Бриарея [сын Посейдона, сторукий великан]. Но так как Геракл совершил множество подвигов и очистил землю и море от множества чудищ, то люди решили презреть память о Бриарее и назвали эти столпы именем Геракла. В Аттике существовал закон, согласно которому, человек, увидевший непогребённое тело, должен бросить на него хотя бы горсть земли; хоронить же следует лицом к закату. Суд ареопага приговорил к смерти одну отравительницу, но так как она была беременна, то казнь отложили до рождения ребенка, чтобы не наказывать невинного младенца. Когда Эпаминонд в 362 году напал на Спарту, лакедемонский мальчик Исад еще не мог служить в войсках из-за малого возраста, но он сбежал из гимнасия на поле боя. Лакедемоняне наградили его венком за проявленную доблесть, но присудили к денежному штрафу за то, что он принял участие в битве до положенного срока и сражался, не имея полагающегося спартанцу оружия. Лаконский воин не имел права снять с поверженного врага доспехи. Во времена седой древности древнегреческие вожди и предводители не чурались черновой работы. Одиссей застал своего отца, Лаэрта, за работой в саду. И про себя Одиссей говорит, что: "Мало нашлось бы людей, кто б со мною поспорил в искусстве Дров для топки сухих натаскать, топором наколоть их..." Своими руками он смог быстро построить плот. Даже Ахилл, внук Зевса (!), собственноручно режет мясо, чтобы приготовить угощение ахейским послам. С течением времени нравы правителей стали меняться... Теофраст из Эресии не смог от волнения говорить перед ареопагом и сослался на то, что подавлен величием этого совета. Демохар возразил ему: "Теофраст, перед тобой афинские судьи, а не двенадцать олимпийских богов".