Yorik

Султан Малакки проигнорировал ультиматум, присланный Альбукерки, и стал укреплять город перед новыми сражениями с португальцами, которые казались неизбежными. Были очень значительно укреплены мост и подходы к нему, удвоено количество пушек на мосту и защитных сооружениях. Усиливались также палисады вокруг города, а по всему побережью были разбросаны отравленные шипы растений. Наёмникам с Явы была не только выплачена вся задолженность по их жалованью, но и выданы деньги на три месяца вперёд. Альбукерки тоже не слишком надеялся на устрашающую силу своего ультиматума и деятельно готовился к новому штурму Малакки, несмотря на сопротивление нескольких капитанов, которые требовали немедленного возвращения в Гоа. Нет, они были не против захвата Малакки, но хотели вернуться сюда с более значительными силами. Сопротивление этих капитанов Альбукерки сломил довольно простым образом. Он созвал собрание всех капитанов и офицеров своего воинства, на котором разъяснил им все выгоды от немедленного захвата Малакки. Во-первых, со взятием Малакки будет разрушена арабская торговля пряностями, что в свою очередь приведёт к упадку и Венеции, которая получала все пряности через Каир. Альбукерки даже сказал, что в этом случае венецианские купцы будут вынуждены закупать пряности в Португалии. Во-вторых, султан Малакки за время полученной передышки сможет значительно укрепить свой город, а также нанять новых солдат для его защиты. А, в-третьих, и этот довод оказался самым понятным, если португальцы будут штурмовать город с более значительными силами, то и захваченную добычу придётся делить на большее количество частей. Решение о штурме Малакки было принято, и начались активные приготовления к новому штурму. Альбукерки понял, что для взятия города необходимо захватить мост, вокруг которого развернулись основные бои во время первого штурма. Самую большую джонку из тех, которые ему предоставили китайские купцы, он перестроил в многопалубную плавучую крепость. На всех палубах этой крепости были сооружены щиты и навесы для защиты солдат и матросов от стрел и ядер противника. Верхняя палуба этой плавучей крепости даже при полной загрузке судна была выше моста, что позволило бы португальцам легко уничтожить защитников моста и затем произвести высадку десанта. Султан понял опасность, грозившую его городу от этой плавучей крепости, и малайцы несколько раз с помощью брандеров пытались её уничтожить, но португальцы были начеку, так как Альбукерки велел установить круглосуточное наблюдение вокруг перестроенной джонки. Попытался Альбукерки внести раскол в ряды защитников Малакки. Он связался с Утимутираджой, главой яванской колонии в предместье Упех, и пообещал тому сохранность жизни и всего имущества, если он не будет помогать султану Махмуду. Утимутираджа был очень богатым человеком, одних рабов в его хозяйстве было около четырёх тысяч человек, и он был очень недоволен теми притеснениями, которым подвергались яванские торговцы от правителей Малакки. Утимутираджа пообещал Альбукерки, что не будет помогать султану Махмуду в строительстве оборонительных сооружений и не позволит своим людям служить в войске султана. Однако Альбукерки был там, в море, а султан - рядом, так что Утимутирадже приходилось участвовать в финансировании оборонительных мероприятий султана, но он старался делать это тайно. В эти же дни Альбукерки воспользовался подвернувшейся оказией и отправил на китайской джонке своего офицера Дуарте Фернандиша к королю Сиама с подарками и посланием, в котором от имени короля Португалии предлагал правителю Сиама мир и дружбу. Наконец, все приготовления к штурму города были закончены, и 11 августа 1511 года Альбукерки повёл свою армию на штурм города. Первой к мосту стала приближаться плавучая крепость, на которую Альбукерки возлагал особые надежды, однако ей не удалось подойти к мосту. Малайцам удалось обрушить на джонку шквальный огонь из всех видов оружия, которым были разрушены большая часть временных укрытий на корабле, в результате чего много португальцев погибло, так и не вступив в бой. Альбукерки приказал вывести плавучую крепость из боя и срочно подремонтировать её, в то время как несколько кораблей начали методичный обстрел моста и предмостных укреплений с безопасного расстояния. Одновременно значительная часть португальских сил высадилась на берег и начала штурм предмостных укреплений. Через несколько часов плавучая крепость португальцев снова вернулась в бой. На этот раз джонке удалось прорваться сквозь ослабевший огонь малайцев, так что португальцы могли сверху расстреливать защитников моста. Вскоре мост был захвачен, португальцы высадили на нём более двух рот солдат и начали сразу же укреплять свои новые позиции. Отбив несколько атак малайцев, португальцы перешли в контрнаступление и начали штурм всех предмостных укреплений. Особенно сильное сопротивление малайцы оказывали в направлении от моста к соборной мечети, обороной которой руководил принц Ахмад. Сначала португальцам удалось захватить большую часть предмостных укреплений, а затем после тяжёлого боя они сломили сопротивление защитников мечети. Принц Ахмад был ранен и начал отступление вместе с уцелевшими защитниками мечети. Отряд португальцев под командованием да Лимы бросился преследовать отступающего противника, но малайцы нанесли удар по его отряду с тыла, так что окружённый отряд да Лимы оказался в критическом положении. Узнав, что капитан да Лима оказался в окружении, Альбукерки лично повёл в бой роту португальцев. Ему удалось прорваться через окружение малайцев и соединиться с отрядом да Лимы, а затем объединенные силы португальцев без особого труда смогли пробиться на свои позиции. В результате первого дня боёв в Малакке португальцам удалось захватить ключевые позиции в обороне города: мост через реку и все предмостные укрепления, а также район соборной мечети. За этот день португальцы (без союзников) потеряли тридцать человек убитыми, но следует заметить, что в ходе дальнейших боёв за Малакку у них больше не будет таких потерь. С наступлением темноты португальцы стали укрепляться на захваченных позициях, внимательно наблюдая за подступами к ним. Но Альбукерки не дал покоя жителям Малакки и ночью. Четыре корабля стали медленно подниматься вверх по реке, обстреливая городские кварталы из бомбард и больших пушек, а остальные корабли португальцев обстреливали Малакку со стороны моря. Португальские пушки на мосту ночью тоже не простаивали без дела. Поэтому нет ничего удивительного в том, что один из участников штурма Малакки описал первую ночь так: "Страшно было взглянуть на город - казалось, что он весь в огне". Уличные бои в Малакке продолжались ещё две недели, но султан Махмуд уже не командовал силами сопротивления. Он вместе с семьёй бежал из города и обратился за помощью к своим вассалам, но те из страха перед португальцами не только не предоставили Махмуду никакой реальной помощи, но и отказали ему в убежище. Султан Махмуд с семьёй укрылся в государстве Паханг, откуда направил посольство к императору Китая с просьбой о помощи в борьбе против европейцев. Посол был принят императором, но в помощи султану было отказано на том основании, что Китай в то время вёл войны с кочевниками и с монголами. На самом деле китайцы были возмущены плохим отношением к своим торговцам в Малакке, а Альбукерки, напротив, проявил к китайцам своё расположение. Но я забежал немного вперёд. Две недели португальцы круглосуточно обстреливали город из пушек, а в дневное время суток их отряды прочёсывали город и уничтожали небольшие отряды уцелевших защитников Малакки. К Альбукерки потянулись делегации купцов с просьбами в оказании милости и сохранении их жизней и имущества. Португальцы проявили милосердие ко всем торговцам немусульманам (бирманцам, тайцам и пр.) и гарантировали им жизнь и сохранность имущества. Неприкосновенность была гарантирована и яванцу Утимутирадже. Убедившись, что организованного сопротивления португальцы больше не встретят, Альбукерки отдал город на сутки на разграбление в награду за труды по его захвату. С самого рассвета 24 августа шесть колонн португальских солдат стали растекаться по всей Малакке, грабя зажиточные дома и дворцы и убивая всех встречных мусульман без различия пола и возраста. Вслед за солдатами в город были отпущены моряки, а затем и все остальные португальцы и их союзники. К вечеру того же дня организованный грабёж был закончен, а вся захваченная добыча была снесена к тому дому, в котором разместился вице-король Индии Аффонсу д'Альбукерки. Себе Альбукерки не взял ничего из захваченной добычи кроме шести бронзовых львов, стоявших у султанского дворца. Он планировал поставить их на свою усыпальницу, чтобы потомки помнили о покорителе Малакки. Этим честолюбивым планам не суждено было осуществиться, так как флагманский корабль "Флор дель мар", на котором везли захваченную добычу в Португалию, затонул у северных берегов Суматры, так что все шесть малаккских львов вместе со значительной частью захваченной добычи лежат где-то на дне Индийского океана. Захватив Малакку, Альбукерки сразу же приступил к строительству каменной крепости, которая могла бы служить надёжным убежищем португальскому гарнизону. В разрушенном городе было мало каменных зданий, так что на строительство крепости стали использовать материал с разрушаемых мечетей, а также надгробные памятники с городского кладбища. На строительстве крепости использовали рабов султана, но рабочих рук всё равно не хватало, и португальцы начали проводить облавы в окрестностях Малакки для поимки разбежавшихся жителей, которых доставляли на стройку закованными в цепи. Под надзором португальских солдат дело спорилось, так что к началу января 1512 года постройка крепости была завершена. Её назвали "А Фамоза" - "Славная". Крепость располагалась на правом берегу реки, там, где она впадала в море. Толщина крепостных стен составляла около двух с половиной метров, по углам крепости располагались бастионы, а около моста прямо в море была построена башня, которая преграждала доступ к реке. Во время прилива в ворота этой башни мог войти корабль водоизмещением до 200, так что гарнизону крепости была не страшна осада с суши, так как он всегда мог получить подмогу и припасы с моря, в котором теперь господствовал португальский флот.

Для краткого описания рождественских, новогодних и прочих зимних забав в России в эпоху Петра I я воспользовался сочинениями трёх иностранцев: секретаря австрийского посольства Иоганна Георга Корба (1672-1741), который вёл записи о России с начала 1698 года в течение почти двух лет; датского посланника Юста Юля (1664-1715), охватившего период с 1709 по 1711 годы; английского посланника Чарльза Уитворта (1675-1725), известного по своим донесениям с 1708 по 1712 годы и описавшего Россию в 1710 году. По этой причине выпуски, посвящённые данной теме, будут в основном составлять цитаты из произведений указанных выше авторов. Начнём с не совсем зимних заметок австрийского секретаря. В своём сочинении Корб в записи от 11 сентября (1 сентября по старому стилю) 1698 года пишет, что в этот день "Русские начинают Новый год, так как они ведут свое счисление от сотворения мира. Этот день москвитяне, по старинному обычаю, праздновали самым торжественным образом. Так, на самой большой Кремлёвской площади устраивали два престола, весьма богато украшенных: один для царя, другой для патриарха, который являлся туда в епископском облачении, а государь в царском, для внушения большего уважения к верховному достоинству; народ смотрит на него, как на божество, редко показывавшееся ему. После торжественного патриаршего благословения сейчас же вельможи и прочие именитые лица спешили к царю с поздравлениями, и он наклонением головы и движением руки отвечал поздравляющим и желал им со своей стороны всякого благополучия. Эти обряды по причине отсутствия царя уже несколько лет не совершались. Возобновить их как устаревшие, отжившие своё время обычаи не позволил дух времени, стремящийся к преобразованиям. Набожность предков, дозволявшая связывать царское величество столькими священными обрядами, казалась ныне уже слишком религиозной. Впрочем, первый день нового года проведён был весело в пиршестве, устроенном с царской пышностью воеводой Шейным, куда собралось невероятное почти множество бояр, гражданских и военных чиновников, а также явилось большое число матросов; к ним чаще всего подходил царь, оделял яблоками и, сверх того, каждого из них называл “братом”. Каждый заздравный кубок сопровождался выстрелом из 25 орудий. Однако и такая торжественность дня не помешала явиться несносному брадобрею. На этот раз обязанность эту отправлял известный при царском дворе шут, и к кому только ни приближался он с ножницами, не позволялось спасать свою бороду, под страхом получить несколько пощёчин. Таким образом, между шутками и стаканами весьма многие, слушая дурака и потешника, должны были отказаться от древнего обычая". Уважаемые читатели! Ведь получается, что Старый Новый год следует встречать 1 сентября по старому стилю, то есть – 13 сентября по новому. Предлагаю возродить древний обычай, а то в сентябре ощущается острая нехватка праздников; в январе же их и так явный перебор. 3 января 1699 года Корб отмечает, что "У русских дню Рождества Господня предшествует шестинедельный пост. Сегодня, накануне этого праздника по старому счислению, все рынки и перекрёстки переполнены всякого рода мясом, в одном месте неимоверное количество гусей, в другом столько освежёванных боровов, что, кажется, было бы их достаточно на целый год. Здесь множество убитых волов, там как будто стаи птиц разного рода слетелись в этот город со всех концов Московского царства. Было бы излишне перечислять все их роды: всё, чего только пожелаешь, всё найдешь". 13 января 1699 года: "Здесь устраивается в день Рождества нашего Спасителя пышная комедия. По выбору царя значительнейшие москвитяне возводятся в разные духовные достоинства. Один играет роль патриарха, другие митрополитов, архимандритов, попов, дьяконов и проч. Каждый, кто по царскому указанию получит одно из сих званий, должен надеть соответственное оному одеяние. Его царское величество представляет дьякона. Театральный патриарх в сопровождении мнимых своих митрополитов и прочих лиц, числом всего 200 человек, прокатился в восьмидесяти санях через весь город в Немецкую слободу, с посохом, в митре и с другими знаками присвоенного ему достоинства. В домах всех купцов и богатейших москвитян и немецких офицеров воспевались хвалы родившемуся Богу при звуках музыки, нанятой хозяевами дома за большие деньги. После сих песнопений в честь Рождества Христова генерал Лефорт принимал всё общество у себя в доме, где имело оно для своего удовольствия приятнейшую музыку, угощение и танцы". 14 января 1699 года: "Филадилов, богатейший московский купец, дал царю, воспевавшему у него со своими боярами хвалы родившемуся Богу, только 12 рублей. Царь этим так обиделся, что тотчас же послал к нему 100 человек мужичков, приказав немедленно выдать каждому из них по рублю. Князь Черкасский, которого величают богатейшим мужиком, видя чужую напасть, сделался поосторожнее и, чтобы не прогневать царя, дал толпе, которая пела у него, тысячу рублей. Немцы также находят нужным оказывать столько же радушия своим посетителям. В каждом доме расставлены столы с холодными яствами, из опасения, чтобы гости не застали их врасплох". Корбу, судя по всему, в эти праздники пришлось тяжело, так как дальнейшие заметки о празднествах он сделал сразу за два дня, 15 и 16 января 1699 года: "Праздник трёх царей, или вернее Богоявления [Крещения Господня], ознаменовывается освящением реки Неглинной. Господин императорский посланник, желая видеть этот главный годичный обряд, отправился в Посольский приказ, окна которого выходят на протекающую мимо реку Крестный ход подвигался в следующем порядке к замерзшей по причине зимнего времени реке. В голове шёл полк генерала Гордона; начальник стражи полковник Менезиус вёл этот отряд, а полковник Гордон был на своем месте при полку; яркий красный цвет новых мундиров давал этому полку нарядный вид. За полком Гордона следовал Преображенский, хорошо одетый в новые зелёные мундиры. Царь, своим высоким ростом внушавший должное его высочайшему имени почтение, исправлял в нём должность капитана. Затем следовал третий полк, Семёновский; барабанщики в нём малы ростом, но чем менее был их рост против обыкновенного человеческого, тем более через это полк украшался; цвет воинских кафтанов голубой. В каждом полку два хора музыкантов, а в каждом хоре по 18 человек. За Преображенским полком следовали восемь орудий, за прочими по шести. В полках почти все офицеры немецкие уроженцы или по происхождению немцы. На реке, покрытой крепким слоем льда, была устроена ограда; в верхнем конце поперек реки был расставлен полк Гордона, в низшем конце ее Семеновский полк; вдоль же реки, возле ограды, расположился Преображенский полк. При каждом полку были поставлены принадлежащие ему орудия. Полк генерала Лефорта содержал эту неделю караулы, и потому только четыре роты этого полка присутствовали при настоящем обряде: две из них сопровождали духовенство, две другие, с белыми палками, открывали шествие и удерживали напор толпящегося народа. Двенадцать земских (слуги с царской поварни), идя перед попами, подметали улицы метлами. Пятьсот лиц духовенства, дьяконы, иподьяконы, священники, игумены, епископы и архиепископы в одеждах, сообразных с достоинством и степенью, занимаемой этими лицами, богато украшенных серебром, золотом, жемчугом и каменьями, придавали этому обряду ещё более величественный вид. Двенадцать церковнослужителей несли перед большим золотым крестом фонарь, в котором горели три восковые свечи, потому что у москвитян считается делом неприличным и несвойственным выносить в народ крест без горящих свечей. Неимоверное множество народа толпилось везде, на улицах, на крышах и на стенах города. Когда духовенство наполнило обширную загородку, начались, при множестве зажжённых свечей, священные обряды с воззваниями к Богу. После того митрополит обошел кругом место с курившейся кадильницей. В середине ограды был проломан пешнею лед, через что образовалось отверстие в виде колодца, в котором вода поднялась кверху; эту воду, трижды окадив, освятил митрополит троекратным погружением в нее горящей свечи и осенил её затем обычным благословением. Подле ограды поставлен был столп, превышавший городские стены: на нём человек, удостоенный этой почести от царя, держал знамя Царства. Назначение в эту должность есть знак особенной царской милости; в этом случае самое важное то, что назначаемое лицо получает из царской казны полное одеяние и сверх того, по усмотрению царя, известное количество золотых монет. Это знамя белое; на нем сияет двуглавый орел, вышитый золотом; развивать его не позволено, пока духовенство не перейдёт за ограду; тогда человек, держащий знамя, обязан следить за обрядами каждения и благословения, так как о каждом из них он должен извещать наклонением оного. Полковые знаменщики внимательно наблюдают за ним, чтобы отвечать ему тоже преклонением знамён. После благословения воды знаменщики всех полков, подойдя со своими знамёнами, становятся вокруг загородки, для того чтобы последние могли быть достаточно окроплены святой водой. Патриарх, а в отсутствие его митрополит сходит со своего седалища или возвышения и кропит царя и всех воинов святой водой. Пальба из орудий всех полков, по царскому приказанию, заканчивает обряд: за пальбой в знак торжества раздались троекратные залпы из ружей. До начала этих церемоний привезён был на шести царских белых конях сосуд, покрытый красным сукном, формой своей сосуд походил на гроб. Сосуд этот наполнили освященной водой и отвезли в царский дворец; также сосуд со святой водой отнесли церковнослужители патриарху и еще многим другим боярам и вельможам московским". 17 января 1699 года: "Русские, отпраздновав вчера торжественно таинство Крещения Господня, сегодня отправляли празднество св. Иоанна Предтечи". Больше о зимних развлечениях царя и прочих россиян Корб не сообщает. С 1700 года Пётр I приказал начинать Новый год с 1 января, но по Юлианскому календарю. В январе 1708 года английский посланник сообщал в Лондон, что царь Пётр "занят обычными на святках в России развлечениями: пениями рождественских молитв и празднествами то в одном доме, то в другом в сообществе со знатью и вообще с приближёнными лицами. Он обошёл все дома Москвы, которые обыкновенно удостаивает своим посещением, а в день Нового года сам угощал знатнейших особ, причём празднество закончилось блистательным фейерверком". 2 января 1708 царь обедал у Меншикова в Немецкой слободе. В это время курьер сообщил царю о начале наступления шведских войск. Пётр I постарался ограничить распространение этого слуха, который испортил настроение гостей. Царь, по словам английского посланника "оставался на празднике до вечера, а затем посетил все дома, которые полагал посетить на святках, но с некоторою поспешностью, выиграв день или два, чтобы затем немедленно отправиться к армии".

Все - слуги В день своего бракосочетания граф д'Артуа (1757-1836), младший брат Людовика XVI и будущий король Карл X, вел свою молодую супругу к столу и громко сказал ей, указывая на толпившихся придворных: "Все, кого вы здесь видите, ваши слуги". Не говорю о... Когда Мирабо как-то попробовали вызвать на разговор о различных злоупотреблениях в общественной и частной жизни, он холодно парировал: "Я каждый день расширяю список предметов, о которых не говорю. Мудрее всех тот, у кого такой список особенно обширен". Публика - торговка Один человек разглагольствовал, что публику следует уважать. Мирабо согласился: "Да, этого требует осторожность. Торговок презирают все, но разве кто-нибудь решится задеть их, проходя через рынок?" Болезнь Конти Принц де Конти (1734-1814) тяжело заболел и стал жаловаться Бомарше (1732-1799), что не надеется выздороветь: слишком уж истощен он тяготами войны, вином и женщинами. Бомарше возразил: "Что касается походов, то принц Евгений [имеется в виду выдающийся автрийский полководец евгений Савойский, принц Кариньянский (1663-1736)] проделал двадцать одну кампанию и все-таки умер в семидесятивосьмилетнем возрасте (ошибка Бомарше!). Что до вина, то маркиз де Бранкас (1672-1750) [маршал Франции с 1747 года] ежедневно осушал шесть бутылок шампанского и тем не менее дожил до восьмидесяти четырех лет (опять Бомарше ошибается!)". Принц согласился: "Допустим. А как насчет любовных утех?" Бомарше немедленно парировал: "Вспомните вашу матушку!" (Принцесса скончалась на восьмидесятом году жизни.) Конти обрадовался: "Верно! Пожалуй, я еще выкарабкаюсь". В наказание - на ужин к королю! Один из сыновей маршала де Дюраса (1715-1789) дважды ужинал в Марли и чуть не умер там со скуки. Однажды маршал за что-то разгневался на него и воскликнул: "Уймись, негодник, или поедешь ужинать к королю!" Репутация Левре Знаменитого акушера Левре (1703-1780) вызвали ко двору принимать роды у супруги дофина [Людовика де Бурбона (1729-1765), старшего сына Людовика XV, умершего раньше своего отца. - Прим. Ст. Ворчуна.]. Дофин поинтересовался: "Надеюсь, вы рады, что принимаете у дофины, господин Левре? Это упрочит вашу репутацию". Акушер невозмутимо ответил: "Меня бы здесь не было, не будь она уже упрочена". Лжемизантроп Господин де Л., мизантроп, однажды разговорился с господином де Б., тоже ненавистником рода человеческого. После их меланхолической беседы он проникся интересом к своему собеседнику и признался кому-то, что не прочь подружиться с де Б. Его предупредили: "Будьте осторожны! Не доверяйте его мрачности: он порою бывает очень весел". Собаки и швейцарцы Однажды у герцога де Шуазеля обедали бретонские депутаты, и один из них за весь вечер не промолвил не слова. Удивленный герцог де Грамон (1722-1799) обратился к шевалье де Куру, командиру полка швейцарцев: "Хотел бы я знать, какие речи можно услышать от этого человека!" Шевалье немедленно обратился к молчальнику: "Из какого вы города, сударь?" Тот ответил: "Из Сен-Мало". Шевалье насмешливо улыбнулся: "Из Сен-Мало? Так это ваш город охраняют собаки? Вот странно!" [Дело в том, что в Сен-Мало держали специальных собак для охраны города, и это было поводом для постоянных насмешек над горожанами. - Прим. Ст. Ворчуна.] Бретонец степенно ответил: "А что в этом странного? Охраняют же короля швейцарцы!"

Да, "прохви" там собрались... И стрелки у них меньше 10%, а то что народ на охоту ходил как мы за окорочками в магазин им невдомёк. Или охотились тоже всем селом на глухаря? А куда девать китайские кольца 13 в. до н.э.? Тоже закат монгол? Ну и т.д. А вообще все намного проще, как я понимаю. Луки у всех примерно одинакового качества. Стрелять все учатся одинаково. Подбор стрел и изготовление их стандартное. Вот и выходит, что есть где-то 3-5 основных модификаций стрел, которые легко отличались. И поэтому могли использоваться практически любым лучником. Да, наверняка, были индивидуумы с отдельными запросами, так под них все делали отдельно. Народ в своей транснациональности забыл, что не было такого разнообразия материалов для изготовления и фирм-производителей. Все было как у всех...

О норманнах, славянах и ариях (еще раз о фильме Задорнова и не только) Проглядев на сайте ТрВ-Наука последние комментарии к моей рецензии на фильм М. Задорнова считаю необходимым особо остановиться на тезисе А. А. Клёсова, с энтузиазмом вброшенном в дискуссию Александром, главным в ней антинорманистом. Обратимся к самому сайту Клёсова (http://aklyosov.home.comcast.net). Несколько слов о герое моего рассказа. Анатолий Алексеевич Клёсов крупный биохимик, работал в Москве, был профессором, отмечен премией Ленинского комсомола (1978) и Государственной премией (1984), потом устроился в Гарварде и Бостоне в промышленной (фармацевтической) лаборатории, работает над лекарствами от рака, а попутно завел журнал о ДНК-генеалогии, как он это называет, а у профессионалов это называется популяционной генетикой (сюда входит и палеогенетика). Сводит этносы к гаплогруппам, т.е. к биологии. Он, подобно Фоменко, вторгается в историю, хотя в отличие от Фоменко, сознает свою некомпетентность в этих вопросах и ищет контакта с гуманитариями. Но контакт ему нужен на его, Клёсова, условиях, относительно конечных выводов, — это должны быть клёсовские выводы, а гуманитарии должны только расцветить их и уточнить, на что серьезные гуманитарии не идут. А вот Задорнов и его компания пришлись Клёсову по нраву. Прежде всего, нужно заметить, что Клёсов утвердился на позициях формирования из исследователей Древней Руси «предательского» (по Задорнову) течения норманизма. В него зачисляются те исследователи, которые констатируют заметный в истории IX-XI веков факт успешного нашествия норманнов (скандинавов) на восточно-славянские земли, как и на земли Англии, Франции и других стран. Объединившись против признания этого факта, некоторые русские ученые (считая это своим патриотическим долгом) стали собирать все возможные возражения против такого признания и назвали себя антинорманистами. Антинорманизм — почти исключительно российское явление, в Англии и Франции его проявления близки к нулю. Как у нас почти никто не отрицает татарское иго. Клёсов пишет «про норманофилов»: «Для начала — что такое «норманизм»? Это — не наука. Это – идеология. Это – определенное «строение мозга». Это – антиславянство, часто на уровне подкорки». В пример он приводит выступление томского музейного работника В. Волкова в программе П. Лобкова. Волков «объявил, что славян до относительно недавнего времени не было» (для Клёсова это ужасно: он-то учит, что славяне ведут свой род от палеолита, потому что славян считает именно «родом», биологической общностью). На что Лобков «провокационно-хитренько…» бросил: «Так, значит, идея славянского патриотизма распадается, как утренний туман?». И «этот Волков обрадовано подтвердил – “Да”». Клёсов резюмирует: «Вот это уже – негодяйство. Откровенное. И – на всю страну». Между тем, здесь совершенно очевидная подстановка. Не стоит путать славянский патриотизм с русским. Славянский патриотизм действительно не существует. Всех славян ничего не объединяет, кроме языка: ни раса, ни культура, ни религия, ни политика, ни даже гаплогруппа (у южных славян господствует не та, что у восточных и западных). А Клёсов продолжает: «Вот что такое норманизм. Это — идеология. Антирусскость, антиславянство.» Вторая подстановка. С рассуждений об общеславянском/общерусском патриотизме перескок на спор о варягах. Клёсов: «Так вот, заслуга фильма М.Н. Задорнова в том, что он бросил камень в это норманское болото… Уже то, что фильм прославянский, патриотический, напрочь портит норманофилам и аппетит, и желание фильм смотреть. Именно это бросает археолога Л.С. Клейна, ведущего норманиста страны, к письменному столу для написания статьи про фильм М. Задорнова…». Тут прозвучал явный попрек в антипатриотизме, направленный в мой адрес. Между тем, я, считая себя русским еврейского происхождения, всю жизнь работаю на благо русской науки, отстаивая ее силу, честь и достоинство. Мой университет – Ленинградский – Санкт-Петербургский. Я не раз по приглашению работал в университетах разных стран (Англии, Германии, Австрии, Дании, Испании, Словении, Финляндии, США и др.) и всякий раз возвращался на родину, в Россию, несмотря на то, что здесь сидел одно время в тюрьме и лагере. Здесь я печатаю свои книги на русском языке, а потом их переводят — на иностранные. «На Васильевский остров я приду умирать» – мечтал один поэт, оказавшийся в эмиграции. А я здесь, в конце жизни — на Васильевском острове. Анатолий Алексеевич Клёсов, талантливый ученый из «русского рода» эмигрировал в Америку, служит американскому производству и мыслит о русском патриотизме, живя в Америке. Мне не в чем его упрекать, я готов скорее винить власти, прежние и нынешние, в том, что они не создали условий для работы клёсовых здесь. Но Ваши, Анатолий Алексеевич, попрёки в мой адрес в сложившейся ситуации звучат, по меньшей мере, пикантно. А теперь к сути того тезиса, который сделал А. А. Клёсова изгоем среди ученых профессионально занимающихся гаплогруппами (популяционной генетикой). Это тезис о славянах и ариях. Для точности обратимся к тексту самого Клёсова: «Нигде и никогда я не писал о «славянах— ариях». Как не писал и о «русах— ариях». Праславян с ариями связывал, и давал этому обоснование. Самое простое обоснование – что и те, и другие (говоря о восточных славянах) имеют одну и ту же гаплогруппу R1a, у них был общий предок. Жили ариии в Восточной Европе, и на Русской равнине, где и сейчас среди славян (и не только среди них) живут прямые потомки ариев по мужской линии. И почему же тогда те арии, которые были предками нынешних славян, не праславяне?». А потому, что арии – это по общему признанию науки название языковой семьи — это говорящие на иранских и индоарийских языках, и только. Хинди, урду, бенгали, фарси (персы), пуштуны, таджики, осетины, в древности скифы, мидийцы, сарматы. Язык часто заимствуется, передается не в связи с биологической популяцией. Поэтому предки биологические не могут получать название языковых потомков. Если вы находите среди славянских предков ариев, то почему не объявляете праславянами африканцев, предков нынешних негров? Они ведь тоже, в конечном счете, биологические предки славян. Праславяне – это те, кто говорили на праславянском языке, ставшем основой для всех славянских. Они (праславяне) существовали с того времени, как этот язык выделился из северо-восточной ветви индоевропейского праязыка. До того не только славян, но и праславян не было. А были их биологические предки, говорившие на других, предковых языках. Арии — это другая ветвь индоевропейского языкового сообщества, юго-восточная. Ближайшие родственники ариев по языку в индоевропейском сообществе – греки и армяне. Праарии и праславяне – это разные ветви. Миграции, конечно, заносили людей одной ветви на земли другой, смешивали их, переплетали. Гаплогруппы, выявляемые по индивидуальной биологической наследственности, помогают распутывать эти миграционные движения, но для истории народов и языков это вспомогательная дисциплина. Гаплогруппы – это не народы и не языки, и давать им этнические клички — опасная и недостойная игра. Какими бы патриотическими намерениями и восклицаниями она ни прикрывалась. Рискованное «негодяйство», если выражаться словами Клёсова, хотя и не откровенное, а замаскированное под патриотизм. Лев Клейн. Воинствующий дилетантизм на экране. ТрВ-Наука № 119, 25 декабря 2012 года. http://trv-science.ru/2012/12/25/voinstvuyushhijj-diletantizm-na-ehkrane

Эрмитаж 1 - Бронзовое зеркало со сценами охоты. Золотая Орда XIV в. Кубанская обл. 2,3 - Бронзовые зеркала. Гюлистан, Царевское городище под Волгоградом, XIV в.

Деяния Аффонсу д’Альбукерки. Малакка Альбукерки прекрасно понимал, что прежде чем отправляться на завоевание Малакки, необходимо укрепит португальские позиции к западу от Гоа. В начале 1511 года португальская эскадра покинула Гоа и направилась к Ормузу. Среди главных целей плавания был и захват Адена. Но уже в открытом море Альбукерки почувствовал такое недовольство среди капитанов всех кораблей и членов их экипажей, что не рискнул продолжить экспедицию, опасаясь мятежа. Он велел кораблям вернуться в Гоа, объясняя свой приказ тем, что муссон не позволит им легко добраться до Ормуза. В Гоа Альбукерки к радости всех португальцев объявил, что после небольшой дозаправки их экспедиция направится в Малакку, чтобы покарать султана за вероломное нападение на португальцев из экспедиции ди Сикейры в 1509 году. Экспедиция, покинувшая Гоа 20 апреля 1511 года, насчитывала 18 или 19 кораблей, на борту которых находилось примерно полторы тысячи солдат, 800 из которых были португальцами. Вёл экспедицию опытный индийский лоцман из Гуджарата, который неоднократно плавал даже к Моллукским островам и не испытывал особой симпатии к мусульманам. На пути к Малакке португальцы сделали стоянку в Кочине, где местный правитель стал отговаривать Альбукерки от нападения на Малакку со столь незначительными силами. Кроме того, по его словам, ситуация в самом Гоа была довольно напряжённой, и воспользовавшись отсутствием Альбукерки саморин Каликута может спровоцировать там восстание и захватить город. Правитель Каликута отговаривал Альбукерки по требованию арабских купцов, которые страшились, что с падением Малакки вся их торговля в Индийском океане рухнет. Однако Альбукерки не внял советам правителя Кочина и продолжил плавание к Малакке. Но по совету лоцмана португальцы вначале зашли на Суматру, чтобы "навестить" владения Малаккского султана на острове и прозондировать настроения среди местного населения. В Пидире Альбукерки обнаружил восемь португальцев, которым удалось сбежать из Малакки и укрыться на Суматре. От них он узнал, что Тун Мутахир, руководивший нападением на португальцев в 1509 году, казнён султаном. В Пасе португальцы никого не нашли, так как город был покинут местными жителями при известии о приближении португальцев. Чтобы не обострять отношения с местными жителями Альбукерки отдал приказ, запрещавший грабить малайские суда. Разрешалось захватывать только индийские и арабские корабли, чем португальцы и пользовались до прибытия в Малакку. На одном из кораблей, захваченном после ожесточённого сопротивления экипажа, португальцы обнаружили ражу Пасе, который, оправдывая своё пребывание на корабле, заявил, что плыл за помощью к султану, для усмирения своих бунтовавших подданных. Альбукерки сделал вид, что поверил радже. Вечером 1 июля 1511 года португальская эскадра бросила якоря на рейде Малакки, грозно известив султана орудийным салютом о своём прибытии. Нынешняя династия правила Малаккой около ста лет, но сам султан и его предки были выходцами из немусульманской части Индии, и потому ислам в Малакке приобрёл некоторое своеобразие, сильно отличаясь от ислама на Ближнем Востоке. Гоудиньо де Эредиа так писал о мусульманах Малакки: "Эти мавры нарушают предписания Аль-Корана, ибо они пьют вино и едят свинину, что запрещено этой верой, и они мало привержены её церемониям и ритуалам. Они постоянно предаются увеселениям и роскоши, плохо понимают по-арабски, и едва ли когда-нибудь изучают тексты Корана. Исключение составляют только некоторые "муллы" или "кази" из Аравии". У султана Малакки Махмуда был большой флот, гарнизон города по различным оценкам португальцев насчитывал от двадцати до ста тысяч человек, а сам город был хорошо укреплён. 2 июля начались переговоры между португальцами и султаном Махмудом. Посланники султана сообщили Альбукерки, что Тун Мутахир, организовавший нападение на португальцев, уже казнён султаном, а христианские пленники вскоре будут освобождены. Португальцы в свою очередь потребовали немедленного освобождения пленников и выплаты компенсации за утраченное имущество. Альбукерки из достоверных источников уже знал об истинной причине казни Тун Мутахира. Тот был слишком богат и имел очень красивую дочь Фатиму, которую не отдал в гарем повелителя, а выдал замуж за сына своего старого друга. Однажды Тун Мутахир разбирал тяжбу между двумя индийскими купцами, но сразу не объявил о своём решении. Один из купцов поднёс богатые дары Тун Мутахиру, надеясь на его покровительство, а другой – его злейшему врагу Хаджи Хусейну, адмиралу флота султана. Хаджи Хусейн сразу же доложил султану Махмуду, что по самым проверенным данным Тун Мутахир собирается вскоре свергнуть султана с престола. Посланные султаном палачи перебили почти всех мужчин в домах Тун Мутахира и его брата – случайно уцелел лишь один его малолетний внук. Фатима, наконец, оказалась в гареме султана, но "перестала улыбаться и не хотела рожать детей султану". Чтобы угодить своей новой жене султан велел казнить того индийского купца и кастрировал Хаджи Хусейна. Время шло, но пленники так и не были освобождены, малайцы не торопились с выплатой компенсации, а строили новые укрепления вокруг города. Португальцы снова потребовали от султана Махмуда немедленного освобождения пленников в знак его намерений жить в мире и дружбе с королём Португалии. Султан ответил, что он немедленно отпустит пленников сразу же после заключения мирного договора с португальцами. Альбукерки понял, что султан стремится выиграть время, дожидаясь муссона, который помешает португальцам вернуться в Индию и отдаст их в руки султана. Он велел обстрелять предместье Упех, в котором проживало большинство иностранных торговцев, и сжёг множество индийских и арабских кораблей в гавани Малакки. Однако Альбукерки приказал не трогать китайские и сиамские корабли, выказывая их капитанам своё расположение. Китайцы были озлоблены на султана за чрезмерные поборы и предложили свою помощь при штурме Малакки, но Альбукерки вежливо поблагодарил их и посоветовал им во избежание убытков на время покинуть гавань Малакки. Напуганный обстрелом Упеха султан велел отпустить всех пленных португальцев и даже начал выплату денежной компенсации за утраченное имущество. Но так как Альбукерки с самого начала решил штурмовать Малакку, то он выдвинул новый ультиматум султану: малайцы должны открыть город для монопольной торговли португальцев с Востоком и разрешить им построить в Малакке свой форт. Отказ султана послужил Альбукерки формальным поводом для начала военных действий, и 25 июля 1511 года португальцы начали штурм Малакки, организовав высадку десанта в устье реки Малакки возле моста, соединявшего город с предместьем Упех. Малакка не имела крепостных стен, но со стороны моря и возле моста город был защищён палисадами и артиллерийскими батареями. У султана было довольно много пушек, в том числе – 50 больших бомбард. Позиция у моста оказалась самой уязвимой в обороне города, так что султан вынужден был повести свои войска через узкие улицы города на помощь защитникам моста. Ударной силой армии султана были боевые слоны, но на узких городских улицах обстрелянные из мушкетов слоны перепугались и нанесли больший урон армии самого султана, чем португальцам. Самое сильное сопротивление португальцам оказал отряд из семисот яванских наёмников, прекрасно владевших холодным орудием, но перед мушкетами и дисциплинированными португальскими солдатами в доспехах они оказались бессильны и вскоре были разгромлены. Малайцы начали беспорядочное отступление, которое старались прекратить султан Махмуд с сыном Ахмадом и правитель княжества Паханг, зять султана, находившийся в те дни в Малакке. Но и сам Альбукерки едва не погиб в этом бою. Он оказался отрезан от своих и был окружён малайцами. Отчаянно сражавшегося командира спас один из его офицеров со своими солдатами. Альбукерки запретил преследовать отступавших малайцев и велел укреплять мост палисадами со всех сторон. Палисады были усилены артиллерийскими батареями, да и на мост были выставлены несколько пушек. Начался обстрел города, в котором вскоре вспыхнули сильные пожары, но предместье Упех, в котором проживали иностранные купцы, португальцы теперь не трогали. Однако прорваться город португальцам так и не удалось. Самым крупных их успехом был захват предмостной мечети - всех укрывшихся там жителей португальцы перебили. К вечеру капитаны кораблей стали докладывать Альбукерки о потерях и об усталости своих людей. Всего во время штурма португальцы потеряли 40 человек убитыми и около 70 ранеными. Альбукерки надеялся продержаться на мосту всю ночь, а утром возобновить штурм Малакки, но по многочисленным требованиям своих капитанов он перед закатом приказал эвакуировать с берега все пушки и возвращаться на корабли. Первый штурм Малакки окончился неудачей португальцев, однако Альбукерки решил не отказываться от своего намерения захватить город. Он начал анализировать неудачный штурм города, исследовать причины провала операции и искать новые пути решения данной проблемы. На следующее утро султан Махмуд прислал к Альбукерки своих посланцев с вопросом: почему португальцы атаковали Малакку и чего они вообще хотят? В ответ Альбукерки потребовал, чтобы султан немедленно признал себя вассалом португальского короля и передал монополию на внешнюю торговлю португальцам. В противном случае Альбукерки угрожал сжечь весь город.

Андроник Комнин тем временем оставался в Халкидоне и был как бы ни при чём. Разумеется, если бы он был в Константинополе, то, конечно же, предотвратил бы этот разгул презренной черни, но, увы... Точное количество жертв среди жителей Латинского квартала установить не удаётся, но известно, что около четырёх тысяч латинян было продано в рабство туркам. Вильгельм Тирский пишет: "Так неистовствовали безбожные греки против своих гостей, за которых выдавали замуж дочерей, племянниц и сестёр и с которыми вследствие долговременного сожительства были в тесном общении". Но разрушение Латинского квартала дорого обошлось ромеям в самом ближайшем времени. Дело в том, что многие латиняне были готовы к такому развитию событий и заблаговременно укрылись на своих кораблях. Когда начались погромы, большинство из этих кораблей сумели вырваться из бухты Золотой Рог и провели довольно устрашающую акцию возмездия. Они начали беспощадно грабить и уничтожать все встречные города и селения ромеев по обоим берегам Босфора, затем на Принцевых островах в Мраморном море. Точно также как ромеи, они грабили не только дома мирных жителей, но и церкви с монастырями, а всех монахов поголовно уничтожали. Затем эта экзекуция продолжилась на островах и побережье Эгейского моря. Награбленные латинянами богатства с лихвой перекрыли ущерб, который они понесли в Константинополе. В Средиземном море корабли латинян разделились: большая часть кораблей вернулась в Италию, в основном, в Венецию, а остальные пошли в сирийские владения крестоносцев. Эти разбойники разнесли по всему христианскому миру вести о греческих бесчинствах, об огромных потерях латинян в Константинополе, и внушали всем мысль о неотвратимом и скором возмездии. Так сеялись зёрна вражды, которые привели к взятию крестоносцами Константинополя в 1204 году. А вдохновителями этой операции, как известно, были венецианцы, мечтавшие взять реванш у ромеев и поставить под свой контроль всю торговлю Европы с Востоком. Вернёмся, однако, к Андронику Комнину. Примерно в одно время с избиением латинян в столице к нему в лагерь под охраной был переправлен протосеваст Алексей. От берега до палатки Комнина протосеваста сопровождала шутовская свита. Андроник Комнин обвинил своего врага в государственной измене и велел ослепить протосеваста Алексея, что тут же и было исполнено. Только после разрушения латинского квартала и устранения протосеваста Андроник Комнин решил вступить в Константинополь. В эти дни апреля 1182 года на небе появилась очень яркая комета, что было сочтено благоприятным знаком для нашего героя, и толпы восторженных горожан встречали Андроника Комнина. Среди встречающих были патриарх Феодосий и принцесса Мария с мужем. Первым делом Андроник Комнин посетил императора Алексея II, который вместе с матерью царицей Марией находился в Манганском дворце. Андроник опустился на колени перед юным императором, обнял его ноги и залился слезами. Затем он торжественно поклялся, что будет свято блюсти интересы императора и помогать ему во всех делах. На царицу Марию Андроник почти не обратил никакого внимания и лишь слегка кивнул ей головой в знак приветствия. После этого визита Андроник велел переместить императора Алексея II и его мать во дворец Филопатион, где они содержались под очень строгой охраной. Юный император проводил своё время, занимаясь псовой охотой или играми с охранниками. Охране же было приказано не допускать никаких контактов императора или его матери с посторонними лицами без разрешения Андроника. Затем Андроник посетил патриарха Феодосия, целовал ему туфлю, благодарил его за поддержку и клялся в вечной дружбе и благодарности. В приватной беседе с патриархом Андроник начал жаловаться на свою судьбу. Он говорил, что уже стар и очень одинок, что он не знает, хватит ли у него сил и умения, чтобы стать достойным наставником юному императору, и что он очень обеспокоен тем, как оградить этого мальчика-императора от соблазнов жизни и происков врагов. Патриарх Феодосий уже раскусил Андроника и понял, что тот ненавидит Мануила и всё с ним связанное. Поэтому на сетования Андроника он тихо ответил: "Нет оснований для беспокойства. С того момента, как ты, Андроник, вошёл в Константинополь, можно считать, что этот мальчик мёртв". Андроник сразу же прервал беседу с патриархом, вежливо поклонился ему и, не сказав больше ни слова, покинул резиденцию патриарха. Феодосий понял, что ему уже недолго оставаться патриархом, и действительно, в начале 1183 года он был сослан в монастырь, а новым патриархом был избран Василий Каматир, рьяный сторонник Андроника Комнина. После этих визитов Андроник Комнин посетил усыпальницу императора Мануила. Все присутствующие были поражены и растроганы тем, с какой скорбью Андроник проливал слёзы на могиле своего двоюродного брата, просил простить его былые прегрешения и снова клялся в верности его сыну. Потом Андроник попросил всех присутствующих удалиться, чтобы он смог наедине побеседовать со своим покойным братом. Однако многие расценили такое поведение Андроника Комнина как лицедейство, нашли сцену с уединением Андроника очень забавной, а по Константинополю стал разгуливать сразу же сочинённый монолог Андроника на могиле Мануила: "Теперь я держу тебя, моего гонителя, заставившего меня блуждать по всему миру. Вот этот тяжёлый камень завалил тебе выход, и ты навеки в тюрьме; от твоего глубокого сна тебя пробудит лишь звук трубы Страшного суда. А я отомщу тебе на твоём роде, и твои близкие поплатятся за всё сделанное мне тобою зло". Немного забегая вперёд, скажу лишь, что злые языки практически не ошиблись, предсказывая дальнейший ход событий. Первые же месяцы своего правления Андроник Комнин старался завоевать и укрепить любовь народа, проводя различные популистские мероприятия. Так он отменил большинство тяжёлых налогов и простил долги беднякам, он разогнал и покарал многочисленных ростовщиков и ввёл жесткие санкции против нерадивых и/или коррумпированных чиновников. Все эти меры значительно укрепили авторитет Андроника Комнина, особенно в столице, но в провинции ещё оставалось довольно много сторонников протосеваста Алексея, так что приходилось направлять войска для подавления противников нового режима. Вскоре репрессии стали обрушиваться на многочисленных членов императорского семейства. Первым пострадал Иоанн Кантакузин, который был мужем Марии, одной из сестёр Евдокии, старой любовницы (и племянницы) Андроника Комнина. Его обвинили в тайных интригах с окружением императора Алексея II и в сношениях с членами семейства Ангелов, которых Андроник небезосновательно рассматривал как своих врагов. Иоанна Кантакузина ослепили и посадили в тюрьму. Затем таинственно умерли принцесса Мария и её муж Рене. Все шептались о том, что их отравили, но вслух такие мыли никто не высказывал. Больше, однако, к тайным убийствам Андроник Комнин не прибегал, да и зачем, если послушные судьи приговорили к смертной казни или тюремному заключению несколько дальних родственников семейства Комнинов. Занимаясь исключительно внутренними делами, Андроник Комнин совершенно позабыл о внешних врагах, в первую очередь о турках-сельджуках. Иконийский султан узнал о беспорядках в Империи и напал на неё. Ему удалось захватить Созополь с окрестностями, а также разграбить области вокруг Атталы. Но Андроник Комнин был больше озабочен распрями со своим дальним родственником Иоанном Комнином по прозвищу Ватаца, который прославился своими победами над персами, а в настоящее время был великим доместиком Востока. Располагаясь в Филадельфии, Ватаца позволял себе игнорировать приказы Андроника, а на оскорбления последнего он отвечал не менее язвительными выпадами. Андроник Комнин решил покарать строптивого подданного и послал против него значительное войско под командованием Андроника Лапарды. Ватаца был уже смертельно болен, поэтому он поручил командование своими восками сыновьям Мануилу и Алексею, дав им ряд указаний по расположению войск, а себя на носилках велел поднять на вершину холма, чтобы оттуда наблюдать за сражением. Мануил и Алексей прекрасно выполнили свою задачу и блистательно разгромили войско Лапарды, однако эта победа не имела значительных последствий, так как через несколько дней Ватаца умер, и все жители провинции, оплакав Иоанна Ватаца, дружно решили перейти на сторону Андроника Комнина. Мануилу и Алексею пришлось спасаться в Иконийском султанате, но так как местный правитель больше никаких действий против Империи не предпринимал, они решили переправиться на Сицилию. Встречный ветер пригнал их корабль к берегам Крита, где братьев опознали, арестовали и по приказанию Андроника Комнина ослепили. Победив Ватаца, Андроник решил показать всему миру, что все его действия направлены на благо юного императора, и предложил Алексею короноваться самодержцем. Во время церемонии коронации Андроник посадил Алексея себе на плечи и, заливаясь слезами от счастья, принёс его на амвон церкви св. Софии, а потом таким же образом вынес его обратно к ликующим толпам народа. Создавалось впечатление, что Андроник любит императора Алексея II как родной отец.

Если кинуть беглый взгляд на ход этого показательного процесса, то возмущение советского адвоката понять можно, хотя дело было вовсе не в поведении обвиняемых. Не хватало улик, то есть вещественных доказательств убийства. Суду были предъявлены только нож со следами крови, вынутый из-за иконы при обыске в доме Сергея Морозова, и испачканные кровью штаны с рубахой. Следствие не пыталось установить, чьи это вещи и чья кровь на них, и суд этим вопросом также не заинтересовался. Свидетели обвинения ситуацию не улучшили. Они не приводили никаких фактов, которые могли бы изобличить убийц, а лишь дружно требовали от суда применить к обвиняемым высшую меру социальной защиты. Даже десятилетний Алексей Морозов потребовал смерти для своих деда и бабушки (явно по подсказке взрослых). Основным доказательством вины подсудимых были цитаты из докладов Сталина и Молотова, в которых утверждалось, что классовая борьба на отдельных участках усиливается, а обвиняемые являются наглядной иллюстрацией правильности высказываний советских руководителей. Прокурор также сказал, что для построения бесклассового общества следует уничтожить остатки враждебных классов, и указал при этом на обвиняемых. Газеты писали о том, что подсудимые дружно изобличали друг друга, а также признавались в убийстве братьев Морозовых. Из сохранившихся материалов дела однако следует, что никто из обвиняемых в убийстве не признался. Да и свидетели показательного судебного процесса запомнили, что никто из подсудимых в убийстве не признался. Однако "самый гуманный суд в мире" такие мелочи не волновали. Подсудимый Арсений Силин по непонятным для всех причинам был оправдан, а остальным зачитали приговор: "Кулуканова Арсения, Морозова Сергея, Морозова Данилу, Морозову Ксению – признать виновными в убийстве на почве классовой ненависти пионера Морозова Павла и его брата Фёдора и на основании ст. 58.8 УК РСФСР всех четверых подвергнуть высшей мере социальной защиты – расстрелять". Агитаторы в деревнях потом рассказывали, что подсудимых расстреляли сразу же после окончания суда. Приговорённых вывели к яме, приказали снять одежду (не пропадать же добру) и всех перестреляли. Однако есть свидетельства, что Данилу Морозова оставили в живых. Учительница Кабина говорила, что через три месяца после суда она получила письмо от Данилы, в котором тот сообщал, что стариков расстреляли, а он ещё жив. Кабина побоялась хранить письмо, противоречащее официальной версии о расстреле всех осуждённых, и уничтожила его. Учительница Позднина говорила, что освободившееся заключённые сообщили ей о судьбе Данилы. Его не стали расстреливать "за большую помощь, оказанную советской власти", а дали только 25 лет лагерей и с изменённой фамилией отправили парнишку на лесоповал. Не пропадать же дармовой рабочей силе! После окончания судебного процесса имя Павлика Морозова стало появляться не только на страницах газет, оно звучало на различных совещаниях и с трибун всевозможных съездов и конференций. ЦК комсомола разработал план пропаганды подвига Морозова и спустил его всем комсомольским и пионерским газетам СССР. Сверху также поступило указание "обеспечить написание сценария для кинофильма и пьес для детских театров, а также издание книг и плакатов о пионере-герое Павлике Морозове. И понеслось! "Пионерская правда" очень быстро сообщила, что на самолёт "Павлик Морозов" уже собраны десятки тысяч рублей. Было выдвинуто предложение начать сбор средств на постройку танка имени юного героя, но эта инициатива почему-то заглохла. 1933-й года начался и проходил под знаком воспитания юного поколения в духе беззаветной преданности делу строительства коммунизма. Считалось, что с кулачеством, в основном, уже покончено. Газета "Пионерская правда" писала, что основная задача пионерской организации – воспитывать ненависть к врагам партии и советского государства. Газета спрашивала: Почему Павлик Морозов не боялся разоблачать своего отца и дядю Кулуканова?" И сама же давала ответ: "Потому что он был настоящий пионер. Умел отличать друзей от врагов". Первое художественное произведение о Павлике Морозове написал Михаил Дорошин, и оно называлось "Поэма о ненависти". Юное поколение приучали к тому, что кругом полно врагов, и дети должны чуть ли не с детского сада разоблачать кулаков, троцкистов и шпионов. В газете "Правда" и в других центральных газетах была опубликована статья Максима Горького, в которой известный писатель провозглашал: "Борьба с мелкими вредителями – сорняками и грызунами – научила ребят бороться и против крупных, двуногих. Здесь уместно напомнить подвиг пионера Павла Морозова, мальчика, который понял, что человек – родной по крови, вполне может быть врагом по духу и что такого человека – нельзя щадить". Партия требовала устами Горького выявлять двуногих вредителей среди своих родных и близких, то есть надо было подозревать, следить и сообщать куда следует. Теперь главным героем СССР был объявлен не борец за коллективизацию или индустриализацию, а – доносчик. В 1934 году в Москве открылся Первый съезд советских писателей, и на нём также всплыл вопрос о Павлике Морозове. Горький заявил: "Память о нём [Морозове] не должна исчезнуть. Этот маленький герой заслуживает монумента, и я уверен, что монумент будет поставлен". Юные пионеры, которые приветствовали этот съезд, дружно поддержали инициативу Горького. "Комсомольская правда" сообщала: "тут же вносится предложение президиума немедленно организовать сбор средств на памятник отважному пионеру Павлу Морозову. Алексей Максимович бер1т стопку писчей бумаги и пишет:"На памятник пионеру-герою Павлу Морозову. М. Горький – 500 р." Горького окружил весь президиум. Лист покрывается длинной вереницей фамилий". Правда, "Пионерская правда" сообщила, что сбор средств предложил начать Николай Тихонов, но это такие мелочи... Поэт Александр Яшин после съезда писал в "Комсомольской правде": "Писатели стараются написать о Павлике Морозове такую книгу, чтобы она показала лучшие, типичные черты наших детей, стремятся создать образ пионера, которому бы подражали поколения советских ребят". В 1936 году, перед смертью, Горький опять вспомнил о Морозове: "Это одно из чудес нашей эпохи". Книги о Павле Морозове, напичканные вымышленными подвигами, написали Губарев, Соломеин, Смирнов, Ал. Яковлев, и они были изданы миллионными тиражами. Но кроме Соломеина в Герасимовке никто из писателей так и не побывал, так что писатели заочно соревновались между собой в придумывании новых заслуг пионера-героя. Начинали писать о Морозове Демьян Бедный и Алексей Толстой, но по каким-то причинам не завершили свои труды, а вот Степан Щипачёв завершил и опубликовал свою поэму. Следует напомнить, что деятели советского искусства дружно стали воспевать и прославлять подвиги Пашки, то есть Павлика, Морозова. На эту тему было создано несколько пьес, которые ставились в театрах вплоть до начала 60-х годов XX века. Художники создали множество картин, плакатов и открыток с портретами Павлика и сюжетами из его короткой жизни. Композиторы тоже не остались в стороне. Московский композитор Витлин воспел подвиг Морозова, создав кантату для хора и симфонического оркестра. Ленинградский композитор Балашкин написал симфоническую поэму "Павлик Морозов". Сергей Михалков написал "Песню о Павлике Морозове", музыку к которой сочинил венгерский коммунист-музыкант Ференц Сабо. После войны в Москве до середины 50-х годов шла опера Михаила Карасёва "Павлик Морозов". Критики хвалили музыку, но делали замечания по сюжетным ходам произведения. Чего они придирались-то? Вот отец поёт арию "Зачем его пустил я в пионеры?" Вот Павлик стоит в дозоре и спасает от поджога колхозный хлеб, а хор колхозников умиляется: "Что за Пашенька - Честный, смелый он! Врагов не испугался, С отцом не посчитался. Что за Пашенька – Скромен да умён!" Девочки-пионерки водили хоровод вокруг Павлика, укладывали его спать и пели ему колыбельную. Затем Павлик находил в кустах подделанную отцом справку и отдавал её учительнице, а та – уполномоченному. Вот на этом месте критика и встрепенулась, мол, даже семилетний малыш должен был нести такую находку прямо в ОГПУ. Великий Эйзенштейн снял фильм о пионере-герое, который, к сожалению, так и не вышел на экраны. Руководство страны (вы понимаете, кто) оценило фильм как формалистический и заражённый мистицизмом. Жаль, что мы его так и не увидели, ведь Виктор Шкловский в своей книге о маститом режиссёре назвал фильм великим и правдивым произведением, в котором отражено торжество жизни и литературы. Сам же Эйзенштейн к критике руководства отнёсся очень болезненно и начал публично каяться, называя свой фильм порочным и политически несостоятельным. Он клял себя за слепоту, беспечность, отсутствие бдительности, отрыв от коллектива и масс и обвинял себя в том, что за драмой сыноубийцы скрыл от зрителя классовую ненависть к кулаку. Детское доносительство в СССР с 1934 года набирало стремительные темпы, образцовые доносы публиковались в газетах, а сами доносчики прославлялись и награждались ценными подарками или путёвками в "Артек". Тех же людей, на которых доносили дети, обычно арестовывали, а иногда и расстреливали. Доносительство становилось массовым. Газета "Всходы коммунизма" в Свердловске предупреждала: тот, кто не доносит, сам враг, и о таких следует немедленно сообщать. Для пионеров даже была создана инструкция, которая учила детей, где могут быть враги народа, как их искать и куда сообщать. Чтобы враги не перехватывали детские письма на местной почте, их следовало доставлять на ближайшую станцию и передавать в почтовый вагон проходящих поездов. Журнал "Социалистическая законность" разъяснял, что такое свобода слова в СССР. Оказывается, осведомление органов и властей как раз и является той свободой слова, которую обеспечивала Сталинская конституция. И детишки со всех концов страны пользовались этой свободой, соревнуясь между собой, кто больше донесёт. Советский народ не остался равнодушным к этой кампании, и ответил массовыми расправами над детьми-доносчиками. Даже по официальным данным в предвоенные годы погибли несколько десятков пионеров, но реально количество жертв было значительно больше. А как же обстояло дело с памятником пионеру-герою? Первоначально предполагалось, что памятник будет установлен у Кремлёвской стены, но дело затянулось. Памятник Павлику Морозову был открыт только в конце 1948 года на Красной Пресне в переулке Павлика Морозова (Нововаганьковский переулок до переименования). Мечта Горького наконец осуществилась, а по Москве стала ходить шутка, что в столице теперь есть два памятника первым людям: первопечатнику и перводоносчику. Кстати, колхоз в Герасимовке образовали только после ареста подозреваемых в убийстве братьев Морозовых, и в него вступили пять человек. В 1937 году колхоз образовали ещё раз – вступили 17 человек. К началу войны в 1941 году в герасимовском колхозе состояли только 50 хозяйств из 140.

Когда Фолкнер еще не был таким известным писателем, он писал множество рассказов и рассылал их по различным журналам. Рукописи никому не известного писателя чаще всего возвращались. Чтобы не посылать рукопись в один и тот же журнал дважды, он прикрепил к дверце своего шкафа разлинованный листок. В одной графе были написаны названия рассказов. В другой - названия журналов, в которые Билл посылал свои рассказы. В двойной графе стояли даты отправки рукописи и возвращения рассказа. К моменту выхода романа "Святилище" листок был заполнен почти до конца. У Фолкнера было уже написано около шестидесяти рассказов, и тут журнал "Пост" присылает Фолкнеру письмо. Редакция журнала выражала сожаление, что отвергала его рассказы и сообщала, что если Фолкнер любезно согласится прислать их опять, то журнал напечатает их на видных местах и заплатит по тысяче долларов за каждый. Фолкнер послал в редакцию журнала "Пост" шестьдесят рассказов. Незадолго до получения Фолкнером Нобелевской премии ученый совет Оксфорда (США) решил присудить ему степень почетного доктора университета, но это предложение провалилось. Когда же Фолкнер стал нобелевским лауреатом, люди, прокатившие его кандидатуру в первый раз, сами стали предлагать присудить ему степень, но тут уже возмутились их противники и заявили, что теперь уже слишком поздно. Билл был не единственным писателем в семье Фолкнеров. Я уже упоминал его брата Джона, который написал книгу о своем известном брате (другие его произведения известны широкому кругу читателей гораздо меньше). Довольно известным писателем был и их прадед, Старый полковник. В 1851 году он опубликовал свою первую книгу стихов. Затем он написал несколько прозаических произведений, и его роман "Белая роза Мемфиса" пользовался в свое время большим успехом, а одна из пьес Старого полковника некоторое время шла на Бродвее. После ухода из университета Билл одно время частенько посещал вечеринки, которые устраивались в окрестных деревушках. Обычно эти вечеринки устраивались тогда, когда у кого-нибудь в деревне скапливался слишком большой запас самогона, а владелец не мог ни выпить его сам, ни продать. Тогда он звал на помощь соседей, виски наливали в лохань, которую ставили на давку у стены, рядом ставились жестяные кружки, и каждый мог черпать, сколько хотел. В честь такого случая обычно устраивались танцы. Билл там обычно ничего не делал. Он не танцевал, не участвовал в драках, а просто сидел недалеко от выпивки и, улыбаясь, наблюдал за происходящим. Никто не видел, чтобы он черпал из лохани слишком часто. Позднее Билл описал в своих рассказах то, что он видел и слышал во время таких вечеринок. Многие из посетителей узнали себя и друг друга, вернее, им так показалось, в персонажах этих рассказов. Фолкнер утверждал, что любой рассказ должен строиться на конфликте, с обязательными завязкой и развязкой. Он говорил, что больше всего публика любит читать о том, как двое мужчин стремятся переспать с одной и той же женщиной. В заключение рассказа об Уильяме Фолкнере приведу только одну из историй времен детства, когда довольно ярко проявился дух, свойственный еще Тому Сойеру. Но тот был литературным героем... Когда Биллу приходилось таскать корзины с углем для печи, во дворе Фолкнеров всегда появлялся его приятель Фриц МакЭлрой. Фриц таскал корзины с углем, а Билл ходил за ним следом и не переставая что-то говорил. Оказалось, что он рассказывал ему какие-то занимательные истории, большую часть из которых Билл сочинял сам, но всегда останавливался на самом интересном месте, чтобы Фриц из любопытства пришел и не следующий день. Том Сойер и Шехерезада в одном флаконе!

Лот «Боевой чекан скифы»

Отлично!

Там целая серия ЕЁ :) Я вчера наслаждался :) Эта меня особенно поставила в тупик. Пытался решить ребус, что значит племенной: - для кастрации мужской части скота - для кастрации врагов - один нож на все племя - особый тип ножа характерный для данного племени - ...

Вяземский написал Пушкину, что не одобряет его нападок на графа Толстого, но поэт не унимался и пытался донести до старшего друга свою точку зрения: "Извини меня, если буду говорить с тобою про Толстого. Мнение твоё мне драгоценно. Ты говоришь, что стихи мои никуда не годятся. Знаю, но моё намерение было не заводить остроумную литературную войну, но резкой обидой отплатить за тайные обиды человека, с которым я расстался приятелем и которого с жаром защищал всякий раз, как представлялся тому случай. Ему показалось забавно сделать из меня неприятеля и смешить на мой счёт письмами чердак кн. Шаховского. Я узнал об нём, будучи уже сослан, и, почитая мщение одной из первых христианских добродетелей - в бессилии своего бешенства закидал издали Толстого журнальной грязью. Уголовное обвинение, по твоим словам, выходит из пределов поэзии; я не согласен. Куда недостаёт меч законов, туда достанет бич сатиры. Горацианская сатира, тонкая, лёгкая и весёлая не устоит против угрюмой злости тяжёлого пасквиля. Сам Вольтер это чувствовал. Ты упрекаешь меня в том, что из Кишинева под эгидою ссылки печатаю ругательства на человека, живущего в Москве. Но тогда я не сомневался в своём возвращении. Намерение моё было ехать в Москву, где только и могу совершенно очиститься. Столь явное нападение на гр. Толстого не есть малодушие. Сказывают, что он написал на меня что-то ужасное. Журналисты должны были принять отзыв человека, обруганного в их журнале. Можно подумать, что я с ними заодно, и это меня бесит. Впрочем, я хочу иметь дело с одним Толстым, на бумаге более связываться не хочу. Я бы мог оправдаться перед тобою сильнее и яснее, но уважаю твои связи с человеком, который так мало на тебя походит". Видно, что Пушкин приходит в бешенство, вспоминая о графе Толстом, но его ненависть основана на каких-то непроверенных слухах. Пушкин ссылается на какую-то журнальную публикацию, но ничего подобного обнаружить не удалось, а неопределённые слухи - бесят. Карточные проделки Толстого Пушкин не упоминает, но это ни о чём не говорит. В 1821 году Пушкин задумал издать своего "Кавказского пленника". Первоначально эпиграфом к поэме он выбрал сроки Вяземского об "Американце": "Под бурей рока - твёрдый камень, В волнениях страсти - легкий лист". Но из-за обиды на Толстого Пушкин отказался от этого намерения и написал Вяземскому: "Понимаешь, почему я не оставил его?" Пушкин был так твёрдо уверен в виновности Толстого и Шаховского, что даже в октябре 1822 года написал брату Льву: "Вся моя ссора с Толстым происходит от нескромности кн. Шаховского". Александр Сергеевич нисколько не сомневался, что его ссора с Толстым может кончиться только дуэлью, поэтому во время своей ссылки он регулярно тренировался в стрельбе из пистолетов. Однако время и уговоры друзей постепенно стали оказывать своё действие. В 1824 году Пушкин начал готовить к изданию первый сборник своих стихотворений, куда должно было войти и послание к Чаадаеву, однако строки о Толстом поэт из него вычеркнул. Своему брату Льву он летом 1824 года объяснял: "О послании к Чаадаеву скажу тебе, что пощёчины повторять не нужно. Толстой явится у меня во всем блеске в 4-ой книге Онегина, если его пасквиль этого стоит, а посему попроси его эпиграмму от Вяземского (непременно)". Получается, что в это время Пушкин ещё не был знаком с текстом эпиграммы, которую "Американец" сочинил на него. К апрелю 1825 года Пушкин смягчается ещё больше и пишет Вяземскому: "Вымарал я эти стихи единственно для тебя, а не потому, что они другим не по нутру". Однако злость на Толстого окончательно исчезнуть не могла – ведь была задета честь поэта. В 1826 году новый император разрешил Пушкину проживать в столицах, и поэт немедленно решил окончательно "очиститься", то есть вызвать графа Толстого на дуэль. Приехав в Москву, Пушкин сразу же попросил Соболевского съездить к "Американцу" и передать ему от имени Пушкина вызов на дуэль. К счастью, Фёдор Иванович в это время был в отъезде. За короткое время друзья Пушкина сумели убедить поэта, что он неправ, обвиняя в распространении злостных слухов графа Толстого. Постарались и Вяземский, и особенно Соболевский, и примирение сторон вскоре состоялось. Так как это примирение оказалось на удивление прочным, а вскоре оно переросло в настоящую дружбу между Пушкиным и "Американцем", то приходится сделать вывод о том, что настоящей причиной ссоры стало какое-то недоразумение. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в декабре 1828 года граф Толстой получил записку следующего содержания: "Сей час узнаём, что ты здесь, сделай милость, приезжай. Упитые вином, мы жаждем одного тебя. Бологовский Пушкин Киселёв". На этом же листке Толстой написал ответ: "О, пресвятая и живоначальная троица, явлюсь к вам, но в пол-упитой. Т. Не вином, а наливкою, кою приимете яко предтечу Толстова". Фёдор Иванович Толстой именно благодаря своей дружбе с поэтом всё-таки сыграл в его судьбе роковую роль. Именно Толстой познакомил Пушкина с семейством Гончаровых. В 1829 году своё первое сватовство к Наталье Николаевне Гончаровой Пушкин поручил не кому-нибудь, а именно графу Толстому. И не вина графа была в том, что сватовство окончилось не совсем удачно, просто мать Гончаровой в то время ещё не решилась принять предложение Пушкина. Получив отказ, Пушкин написал своей будущей тёще: "Теперь, когда гр. Толстой передал мне Ваш ответ, я должен бы писать Вам коленопреклонённый и проливая слезы благодарности: Ваш ответ не отказ, Вы даете мне надежду. Если Вы имеете мне что-либо приказать, соблаговолите адресоваться к гр. Толстому, он мне передаст Ваши приказания". После полученного отказа Пушкин отравился на Кавказ, а по дороге заехал к генералу Ермолову в Орёл. В своём "Путешествии в Арзрум" Пушкин, в частности, пишет: "Я передал Ермолову слова гр. Толстого, что Паскевич так хорошо действовал в персидскую кампанию, что умному человеку осталось бы только действовать похуже, чтобы отличаться от него. Ермолов засмеялся, но не согласился". Толстому же Пушкин написал из Тифлиса: "Я нашёл в нём разительное сходство с тобою". Однако через некоторое время Толстому всё же сопутствовала удача при повторном сватовстве Пушкина. Через месяц после помолвки Пушкина в начале мая 1830 года "Американец" шутливо написал Вяземскому: "Пушкин с страстью к картам и любовью к Гончаровой – для меня погиб". После свадьбы Пушкина друзья встречались довольно редко. Последний раз Пушкин и Толстой встретились в мае 1836 года в Москве, откуда Пушкин написал Наталье Николаевне: "Видел я свата нашего Толстова". Указатель имён Дмитрий Николаевич Бологовский (1775-1852). Петр Андреевич Вяземский (1792-1878). Гончарова Наталья Ивановна (урождённая Загряжская, 1785-1848). Гончарова Наталья Николаевна (1812-1863). Алексей Петрович Ермолов (1777-1861). Николай Иванович Греч (1787-1867). Михаил Трофимович Каченовский (1775-1842). Сергей Дмитриевич Киселёв (1793-1851). Иван Фёдорович Паскевич (1782-1856). Сергей Александрович Соболевский (1803-1870). Александр Александрович Шаховский (1777-1846).

Напряжённость в Константинополе нарастала и в конце апреля 1181 года вылилась в вооруженные столкновения между сторонниками принцессы Марии и правительственными войсками. Катализатором беспорядков оказался распущенный кем-то слух, что Андроник Комнин уже находится в столице и собирается лишить латинян их привилегий и власти. Всё началось во время церковного шествия на площади Августеон [большая площадь между церковью св. Софии и императорским дворцом], когда произошла "стихийная" демонстрация протеста против пролатинской политики правительства. Осуждались и протосеваст Алексей с царицей Марией, и высшие сановники правительства. Многие священники с крестами и иконами ходили по улицам столицы, поднимая народ на священную войну против правительства и еретиков-латинян. Такие призывы упали на благодатную почву, но грабить начали почему-то не кварталы латинян, а дворцы сторонников правительства протосеваста. Вначале правительственные войска давали вылиться народному гневу в богатых кварталах столицы, стараясь лишь ограничить район беспорядков. Пока толпы горожан громили дворцы простых богачей и растаскивали их имущество, войска почти не вмешивались в события. Однако когда запылали дворцы городского эпарха и прокурора Пантехни, ситуация изменилась – ведь в огне пожаров теперь погибло множество ценных документов о правах собственности, долгах и платежах, что грозило правительству финансовым кризисом. Тогда вечером 1 мая протосеваст приказал штурмом овладеть храмом св. Софии и захватить главарей мятежников. Но храм св. Софии уже был превращён в хорошо укреплённый лагерь, так что захватить его сразу же прямой атакой не удалось. Утром 2 мая один отряд правительственных войск вышел к площади Августеон и занял церковь Иоанна Богослова, с крыши которого начал обстреливать мятежников, засевших в арке Милион и в церкви св. Алексея, а также людей на площади. Другой отряд правительственных войск блокировал улицы, ведущие к центру города, чтобы лишить мятежников подкреплений. Схватки на площади Августеон продолжались весь день, но к вечеру правительственные войска начали одолевать мятежников, захватили арку Милион и церковь св. Алексея и вплотную придвинулись к храму св. Софии, к которому устремились толпы убегавших людей. Чтобы избежать побоища в столь святом месте, к войскам вышел сам патриарх Феодосий в самом торжественном облачении и уговорил их дать народу возможность разойтись по домам. В ночь на 3 мая патриарх вместе с высшими сановниками столицы выбил у царицы Марии и протосеваста амнистию для принцессы Марии и её мужа, после чего те покинули ограду церкви св. Софии. Беспорядки в столице продолжались целую неделю, но правительству на этот раз удалось победить. Однако, расправляясь с главарями мятежа, протосеваст допустил ещё одну и очень серьёзную ошибку: он решил наказать и патриарха Феодосия, сослав того в монастырь – слишком уж рьяно патриарх заступался за главарей мятежников. Горожане и без того раздражённые прозападной политикой правительства протосеваста расценили этот шаг, как очередное попрание истинной (разумеется православной!) религии и вышли на улицы города с шумными протестами. Патриарха извлекли из монастыря и по украшенным улицам торжественно провели его (под радостные крики) к церкви св. Софии. Эти события показали явную слабость правительства и его неспособность контролировать ситуацию. Андроника Комнинов во время уличных беспорядков в столице ещё не было, он отсиживался в своей Пафлагонии, изображая верноподданного Алексея II. Дочь Андроника по имени Мария бежала из столицы после разгрома бунтовщиков и подробно рассказала отцу о положении дел в императорском дворце и о событиях в Константинополе. Проанализировав ситуацию, Андроник решил, что настала пора ему выйти из тени, и с верными частями армии он из Пафлагонии перешёл в Ираклию и двинулся дальше к столице. Продвижение Андроника Комнина к Константинополю многим историкам напоминает о триумфальном возвращении Наполеона в Париж во времена его "ста дней". Местные гарнизоны дружно приветствовали Андроника и переходили на его сторону, также как и правительственные войска, посланные протосевастом Алексеем против мятежника. Только возле Никомедии сопротивление Андронику Комнину пытался оказать Андроник Ангел [его сыновья Исаак и Алексей станут императорами после Андроника Комнина], но его части регулярной армии были разбиты вспомогательными отрядами сил Андроника Комнина, состоявшими из пафлагонцев и местного крестьянского ополчения. После такого разгрома Андроник Ангел вместе со своей женой и шестью сыновьями прибыл на корабле в расположение Андроника Комнина и сдался на его милосердие. Говорят, что увидев двоюродного брата со всей его семьёй, Андроник Комнин произнёс словами Библии (Мал., 3,1): "Се Аз посылаю Ангела моего пред лицем твоим, иже уготовит путь твой пред тобою". Даже не попытавшись занять Никею и Никомедию, Андроник Комнин теперь двинулся прямо к Константинополю, попутно рассылая в города и воинские части призывы перейти на его сторону, на сторону дядюшки императора, который стремится избавить юного правителя от вредного влияния протосеваста Алексея и регентши-матери. Выйдя на берег Босфора, Андроник расположился в Халкидоне прямо напротив Константинополя, однако его наличных сил было недостаточно для захвата города, да Андроник к этому пока и не стремился. Он хотел, чтобы горожане сами пригласили его, да ещё позволял себя упрашивать многочисленным делегациям. Андроник очень любезно встречал всех, кто приезжал к нему из столицы и ласково с ними обходился. Он всех заверял, что стремится только к устранению вредных советников от особы юного императора, и напоминал о своей клятве покойному императору Мануилу верно служить его сыну. В распоряжении протосеваста Алексея всё ещё находились достаточные силы, чтобы разгромить мятежников или хотя бы оказать им сильное сопротивление, но у него не было умения ими пользоваться. На пирах и в постели полководцем не станешь. Протосеваст решил опереться на латинян, главным образом, венецианцев, чьей главной силой всегда был флот. К латинским кораблям добавили все пригодные корабли, что нашлись в Константинополе, и протосеваст Алексей вызвался сам командовать таким флотом, но по некотором размышлении он осознал свою неспособность к морскому делу и решил поручить командование флотом одному из своих друзей. Тут возмутился великий дука флота, а им тогда был Андроник Контостефан, и настоял на своём праве командовать флотом, и протосеваст уступил. Трудно сказать, как бы командовал флотом сам протосеваст Алексей, но более бездарного адмирала, чем Контостефан трудно себе представить. Судите сами, уважаемые читатели. Флот не только не предпринял никаких мер против мятежников, он даже не попытался прервать сообщение между Константинополем и лагерем Андроника Комнина. Корабли или простаивали в бухте или бесцельно слонялись по Босфору. Так проходили дни и месяцы, и это играло на руку Андронику Комнину. Протосеваст Алексей почему-то надеялся, что ему удастся решить дело миром и направил к Андронику Комнину внушительную делегацию духовенства. Некоторые утверждают, что её возглавлял сам патриарх Феодосий, что мне представляется маловероятным, но точно известно, что в эту делегацию входили будущие патриархи Василий Каматир и Георгий Ксифилин. Протосеваст поручил Каматиру и Ксифилину выяснить, на каких условиях Андроник Комнин согласен прекратить мятеж и распустить своё войско. Однако Каматир вместо этого стал внушать Комнину, что всё духовенство и жители столицы полностью на стороне Комнина, и посоветовал отвергнуть предложения протосеваста. В результате таких переговоров Каматир передал протосевасту ультиматум от Андроника Комнина, который сводился к двум основным пунктам: 1) отстранение протосеваста Алексея от власти и отдаче его под суд; 2) лишение царицы Марии права регентства и ссылке её в монастырь. Получив такой наглый ответ, протосеваст оказался совершенно неспособен к каким бы то ни было действиям, и события в столице совершенно вышли из-под его контроля. А тут ещё и Контостефан вступил в контакт с мятежниками и вскоре со всем флотом перешёл на сторону Андроника Комнина. Всё, что происходило в эти дни в Константинополе, осуществлялось по инструкциям из лагеря Комнина, но руками горожан. Андроник Комнин оставался как бы в тени, и мы не можем установить имена тех командиров, кто направлял события, которые развивались как бы стихийно. Весной 1182 года из тюрем были освобождены сыновья Андроника Комнина и другие руководители заговора против протосеваста Алексея, а вскоре и сам протосеваст прямо в императорском дворце был арестован отрядом германских стражников, а ночью его тайно переправили в тюрьму при дворце патриарха. Одновременно агенты Андроника Комнина распускали по городу слухи о том, что протосеваст и царица Мария собираются отдать Константинополь латинянам, а всех ромеев (т.е. подданных Империи) обратить в рабство. По всему городу собирались толпы недовольных горожан, происходили отдельные инциденты с латинянами, но до погрома дело все ещё не доходило. Так продолжалось до тех пор, пока в апреле отряд пафлагонцев не переправился из Халкидона в Константинополь. Городские жители с восторгом встретили воинов Комнина и вместе с ними ринулись в Латинский квартал, который располагался на берегу бухты Золотой Рог. В этом квартале проживало около 60 тысяч человек – итальянцев (в основном, венецианцев), немцев и французов, - которые жили в роскоши и довольстве, презирая изнеженных греков и их религию. Более сотни лет византийцы копили ненависть к надменным латинянам, и вот, наконец, ход событий позволил этой ненависти обрушиться на головы латинян. Начался настоящий и беспощадный погром. Толпы горожан не просто грабили жилища итальянцев и прочих франков, они их уничтожали, а всех обнаруженных жителей квартала, включая женщин и детей, беспощадно убивали. Это было настоящее истребление латинян. Разрушались и сжигались не только дома частных лиц, но и католические церкви, убивались все обнаруженные священники. Толпа даже растерзала папского легата Иоанна и перебила всех больных в госпитале иоаннитов. По бухте Золотого рога носились корабли ромеев и пытались греческим огнём истребить корабли латинян.

Попытки вычислить настоящего убийцу братьев Морозовых мне придётся оставить, так как за давностью лет все показания свидетелей были хорошо отредактированы, все возможные улики уничтожены, а живых современников тех событий уже нет. Более того, сразу же после окончания процесса стали быстро исчезать все возможности для проведения повторного расследования убийства братьев Морозовых. Дом, в котором жили Татьяна Морозова с детьми, сгорел. Свидетели Иван Морозов, отец Данилы, и Лазарь Байдаков оказались в лагерях. Доносчика Ивана Потупчика и помощника следователя Карташова отправили в разные концы СССР (подальше от Герасимовки) для службы в карательных отрядах ОГПУ. Дело об убийстве Павла Морозова было засекречено, все материалы, которые могли пролить свет на это дело, были изъяты из местных архивов, и даже некоторые номера местных газет с наиболее важными материалами о процессе были изъяты из библиотек; их невозможно было найти даже в библиотеках Москвы. Перед тем как перейти к описанию процесса следовало бы немного рассказать о Даниле Морозове, да и о Пашке Морозове тоже хочется добавить несколько слов. Татьяна Морозова утверждала: "Данила был дурачок". Её вторит Беркина, заявляя, что Данила был "чокнутый". Этим свидетельствам противоречат показания Корольковой: "Хорошего ничего в нём не было – оторви да брось. Но тупой он не был". Соломеин в своих записях оставил такой портрет Данилы: "Данила Морозов низкого роста, угрюмый. С людьми плохо разговаривал... с молодёжью мало ходил. С девками не крутил". Учительница Позднина говорила, что Данила учился с интересом и неплохо говорил по-русски [в отличие от Павла Морозова]. Наиболее подробный портрет Данилы остался в воспоминаниях учительницы Кабиной: "Данила и Павлик учились вместе. Данила вовсе не был таким, как его изображают. Не вышибала и не мрачный дебил. Косил сено, пахал. Это был жизнерадостный трудяга-парень, немного простодушный. Сложения крепкого, невысокого роста, добрее и великодушнее Павлика. Если и дрался. То как все подростки. Данила не пил, как пишут..." Вот этот-то простодушный трудяга-парень легко поддался на уловки следователей и стал главным свидетелем обвинения, готовым обвинить кого угодно и в чём угодно. Данила начал давать показания 16 сентября, а уже 17 сентября местная газета сообщила, что следствие по делу об убийстве братьев Морозовых закончено. [Напомню, что в этот же день следователь Быков отрапортовал в Свердловск о выполнении специального задания.] Это сообщение не означало окончания всех следственных мероприятий, но давало сигнал к началу всенародного осуждения преступников в средствах массовой информации. Суд первоначально был назначен на октябрь 1932 года, но ведь надо было развернуть новую кампанию против классового врага на всю страну, так что процесс начался только 25 ноября. По стране тут же понеслось... Вот лишь несколько выдержек из газет тех дней. "Пионерская правда" от 2 октября: "Активисты-пионеры Павел и Фёдор вскрыли и разоблачили кулацкую шайку, которая проводила в сельсовете вредительскую работу". Газете ещё не разъяснили, что Фёдор никак не мог быть пионером по возрасту, но это не имело большого значения. Та же газета 15 октября сообщала, что её корреспонденты работают "совместно с органами следствия, и им удалось установить полную картину преступления". Корреспонденты сделали даже больше следователей: они в своих статьях доказали вину всех арестованных и требовали применения ко всем высшей меры социальной защиты – расстрела. По всей стране проходили массовые собрания, которые принимали резолюции с требованием сурово покарать кулаков-убийц, и даже демонстрации. Газета "Колхозные ребята" 29 октября: "Пионеры и школьники СССР требуют: расстрелять кулаков-убийц!" Но это только один из аспектов будущего процесса. Требуется доносительство сделать массовым, и "Пионерская правда" в октябре возвещает: "На смену ему... идут и ещё придут новые сотни и тысячи ребят". Газета "Тавдинский рабочий" в ноябре более конкретно прославляет подвиг нашего героя: "Павел Морозов не один, таких, как он, легионы. Они разоблачают зажимщиков хлеба, расхитителей общественной собственности, они, если это нужно, приводят на скамью подсудимых своих отцов". Но суд приходилось задерживать и по другой причине, так как никто из обвиняемых не брал вину на себя и не признавался в убийстве братьев Морозовых. А что же представлял собой главный герой нашего очерка? Из книг и газет советского времени мы можем узнать, что Павел Морозов был образцовым пионером, хорошо учился, разоблачал кулаков и их приспешников, и много говорил о колхозе и даже о мировой революции. Ни одной отрицательной черты у пионера-героя не было. Добавим, и быть не могло. Но это не человек, а какой-то робот или говорящий манекен. Реальный же Пашка Морозов был совсем не таким – это была не слишком привлекательная личность. Учительница Кабина: "...он и в школу-то ходил редко". Соломеину Кабина говорила: "Морозов говорил с отрывами, гавкая, не всегда понятно, на полурусском-полубелорусском языке, вроде:"Ен ведь больша нэ прыйдеть". В записях Соломеина также читаем: "Любил похулиганить, драться, ссориться, петь песни нехорошие, курил". Эти сведения подтверждала и Кабина, добавляя: "Играл в карты на деньги". Людей, которые ему не нравились, Пашка, по словам Кабиной, дразнил и травил: "Сколько ни уговаривай, отомстит, сделает по-своему. По злобе часто дрался, просто из склонности к ссорам". Родственник Лазарь Байдаков: "Павлик был просто хулиган. Ходил по деревне переросток-оборванец, всегда голодный, от этого злой, и искал, где бы нашкодить. Вот все его и ненавидели". Даже его мать, Татьяна Морозова вспоминала позднее: "Павлика звали в деревне "срака драная" и "голодранец". Но такие воспоминания оставались в черновиках записывающих. В черновиках остались и воспоминания Матрёны Корольковой, одноклассницы Павла: "Если честно сказать, Павлик был самый грязный из всех в школе, не мылся. Дети в семье Морозовых, когда ссорились или просто развлекались, обычно мочились друг на друга и так шли в школу. От Павлика всегда нестерпимо воняло мочой". Почему же такого неприятного мальчика сделали героем? Ответ получаем банальный: он погиб очень вовремя. Ведь Павел Морозов был не первым ребёнком, который донёс на своих родителей и погиб от рук родственников. Просто в 1932 году партия среди прочих важных дел взялась и за воспитание подрастающего поколения в духе преданности ВКП(б). Ещё весной того года выяснилось, что формирование пионерских отрядов по стране идёт крайне медленно и зачастую формально. Были даже предложения, что начиная с некоторого возраста детей следует отнимать от родителей и продолжать их воспитание в специальных учебных центрах в духе преданности партии и делу строительства коммунизма. Но на такой масштабный проект денег в стране не нашлось, а потребность воспитывать детей в духе преданности коммунизму оставалась. В ноябре 1932 года в Москве должен был состояться очередной пленум ЦК комсомола, на котором ставился вопрос об идеологической подготовке юношей и девушек страны к служению делу коммунистической партии, о воспитании преданности. Преданность партии удобно воспитывать на соответствующих примерах, и тут очень своевременно произошло убийство братьев Морозовых. Ноябрьский пленум ЦК комсомола открылся в тот же день, что и показательный процесс в Тавде. На пленуме выступил заместитель председателя Центрального бюро юных пионеров Василий Архипов и заявил: "Павлик должен быть ярким примером для всех детей Советского Союза". Его подвиг – это доносительство, в том числе, и на своих близких. В Тавде 25 ноября в заново отстроенном клубе начался "показательный судебный процесс над убийцами пионера Морозова", как сообщила местная газета. На скамье подсудимых оказались пять человек: дед Сергей и бабка Ксения Морозовы, дядья Кулуканов и Силин, и двоюродный брат Данила Морозов. Народ на процесс свозили со всех окрестных деревень по спущенной сверху разнарядке, да ещё приказывали доставить определённое количество мешков зерна. Тех, кто не хотел ехать, соблазняли бесплатным буфетом. В зал клуба, рассчитанный на 600 человек, набилось более тысячи зрителей, но помещение не отапливалось, а потому и не проветривалось, а уже стояли морозы около 30 градусов. Сцена клуба была закрыта чёрным занавесом. Когда он открылся, все увидели на заднике портрет Павла Морозова, нарисованный местным художником. По сторонам от портрета висели красные лозунги: "Требуем приговорить убийц к расстрелу!" и "Построим самолёт "Павлик Морозов"! На процессе, который продолжался четыре дня, выступили около десятка свидетелей обвинения, однако, не было ни одного свидетеля защиты. Более того, адвокат Уласенко, защитник обвиняемых, во время одного из заседаний заявил, что он возмущён поведением своих подзащитных и отказывается их защищать. После чего адвокат демонстративно покинул клуб, так что процесс заканчивался вообще без какой бы то ни было защиты обвиняемых.