Yorik

Восьмилетняя Агнесса, невеста наследника Алексея, весной 1179 года отплыла на корабле из Марселя в Константинополь. Её помолвка с одиннадцатилетним Алексеем состоялась лишь 2 марта 1180 года, но свадьбу отложили на неопределённый срок – до тех пор, пока будущие супруги немного не подрастут. Однако с момента помолвки Агнесса, окрещённая в православную Анну, стала считаться полноправной императрицей-наследницей. Император Мануил последние месяцы своей жизни не занимался ни государственными делами, ни воспитанием наследника престола. Он почти не покидал свой дворец и проводил время в обществе астрологов, хиромантов и прочих шарлатанов. Доступ к императору могли получить только латиняне, французы и итальянцы. Осенью 1180 года император Мануил заболел, у него началась лихорадка. Все в столице были уверены, что император скоро умрёт. Однако когда патриарх Феодосий пришёл к Мануилу и попытался убедить того сделать необходимые распоряжения на случай смерти, чтобы надёжно обеспечить наследование власти наследником Алексеем, тот с улыбкой отказался. Мол, один очень почтенный предсказатель недавно напророчил ему ещё четырнадцать лет царствования, так что беспокоиться совершенно не о чем, и он ещё успеет ввести Алексея в курс императорских дел. Пребывая в этом убеждении, император Мануил через несколько дней умер, и ему наследовал двенадцатилетний Алексей II. Близ него, как пишет Никита Хониат, находилось множество императорских родственников, "с завистью посматривавших на царскую порфиру и выжидавших лишь случая примерить её". Регентшей при несовершеннолетнем императоре стала его всё ещё красивая мать Мария Антиохийская, а место в её постели (а фактически – во главе Империи) ещё раньше оккупировал племянник Мануила Алексей, который немедленно получил высший в государстве титул протосеваста. Опекуном императора Алексея стал константинопольский патриарх Феодосий. Это трио и составило верхушку нового византийского правительства. Сама Мария не пользовалась в государстве слишком большой популярностью из-за своего легкомысленного образа жизни, а, кроме того, она была чужеземкой, почти еретичкой, хоть и крещёной в православную веру. Единственными положительными качествами Марии Антиохийской оставались её красота и умение нравиться, однако для спокойного управления государством этого было маловато. Протосеваст Алексей был очень красивым и хорошо воспитанным человеком, но государственными делами он заниматься не мог, так как всё своё время, свободное ото сна, он проводил в постели с дамами или в попойках, и смена императоров, а также и положение протосеваста, не смогли изменить его образ жизни. Вильгельм Тирский оставил такой отзыв о протосевасте Алексее: "Он пользовался советом и помощью латинян, но был не любим ими. Как все греки, был изнежен сверх меры и для удовлетворения своих прихотей придумывал неслыханные фантазии. Большим несчастием для вдовы Мануила было то, что она была под влиянием столь ничтожного человека". В дальнейшем я буду называть Марию Антиохийскую царицей Марией в противовес другой Марии, родной дочери императора Мануила. Дочь Мануила в возрасте тридцати лет выдали замуж за маркграфа Монферратского Райнера, который по такому случаю был приближен к трону, получил сан кесаря и имя Иоанн. Эту вторую Марию я буду теперь называть принцессой Марией. Принцесса Мария и её супруг были резко отодвинуты от власти и государственной кормушки, следовательно – они могли стать ядром оппозиции к новому правительству. За образованием такой оппозиции дело не стало, так как протосеваст Алексей и царица Мария стали искать опору своему режиму в иностранцах, в первую очередь, в латинянах. В Константинополе у них практически не было видных сторонников, а их опора на западных еретиков вызвала быстрое образование национально-патриотической оппозиции, которая стала формироваться вокруг принцессы Марии и других родственников покойного императора, отстранённых от власти. По Константинополю стали распространяться слухи о том, что протосеваст Алексей собирается совершить государственный переворот и отстранить от власти Алексея II. Служба безопасности в середине февраля 1181 года удалось раскрыть заговор из множества знатных людей, которые хотели устранить протосеваста Алексея. Планировалось убить протосеваста 17 февраля во время его поездки в Вафи-Риак на Босфоре. Расправа должна была свершиться во время вечерней службы в храме Феодора Тирона, но тайну заговора сохранить не удалось. Протосеваст торжествовал победу над заговорщиками, но официально об этом было объявлено позже и в обтекаемой формулировке: "В мартовские календы были раскрыты намерения некоторых знатных людей, готовивших переворот против императора Алексея". И репрессии на заговорщиков обрушились как бы по воле императора. Следствие вёл государственный прокурор по особо важным делам Феодор Пантехни, который быстро выяснил, что за спинами якобы главных заговорщиков, принцессы Марии и её мужа, видна фигура Андроника Комнина. Да и самим заговором в Константинополе оказывается фактически руководили сыновья Андроника, Иоанн и Мануил, но по инструкциям отца. Сам Андроник в это время находился в ссылке в Пафлагонии, и с помощью гонцов и писем осуществлял общее руководство заговорщиками, стремясь вызвать в столице недовольство существующим правительством. Феодор Пантехни пытался раздуть это дело и выдать его за покушение на Алексея II, но все схваченные заговорщики дружно это отрицали и утверждали, что речь могла идти только об отстранении протосеваста от власти. Сам Андроник в письмах к патриарху Феодосию и другим сановникам Империи писал о том, что он выступает как защитник законных прав Алексея II, которые попирает протосеваст. Патриарх Феодосий протестовал против методов ведения следствия, которые применял Пантехни, и пытался свести процесс только к попытке покушения на протосеваста, оставив за рамками дела вопрос о покушении на императора, но прокурор чувствовал поддержку правительства и настоял на своём. Сыновья Андроника, а также несколько высокопоставленных заговорщиков были брошены в темницу. Несколько десятков менее знатных заговорщиков были приговорены к различным видам смертной казни. В ходе процесса также выяснилась причастность к заговору принцессы Марии и её мужа, но по настоянию патриарха Феодосия их имена, как ближайших родственников императора, не были оглашены. Феодор Пантехня всё-таки хотел нанести удар и по принцессе Марии, но патриарх своевременно узнал об этом, успел предупредить принцессу Марию и предложил ей убежище в церкви св. Софии. Все эти события происходили во время Великого Поста. Пасха в 1181 году пришлась на 5 апреля. По обычаю в день Пасхи от церкви св. Софии к императорскому дворцу отправлялась специальная делегация во главе с самим патриархом, чтобы поздравить императора с главным христианским праздником. Но в этом году патриарх открыто заступился за принцессу Марию, а посему опасался появляться во дворце, и отменил торжественное шествие. Такое отклонение от обычаев было замечено народом и оживлённо комментировалось в столице. Тем временем принцесса Мария и ёё муж не покидали пределов церковной ограды, а к ним постепенно стекались не только их сторонники, но и лица, просто опасавшиеся ареста. По периметру церковной ограды постоянно стала дежурить вооружённая охрана. Протосеваст Алексей знал, что патриарх Феодосий пользуется в городе огромным авторитетом, и не рискнул применить против него силу. Более того, чтобы избежать волнений в столице, имперское правительство вступило в прямые переговоры с принцессой Марией, убеждая её добровольно выйти из ограды и сдаться властям, взамен обещая ей полную амнистию. Принцесса Мария выставила правительству свои условия. Она потребовала, чтобы были выпущены на свободу все невинно арестованные по делу о заговоре, чтобы было проведено новое и справедливое расследование случившегося, а главное – она потребовала, чтобы протосеваст Алексей был отстранён от власти и удалён от двора. Протосеваст Алексей со своей стороны был уверен в своём безграничном влиянии на царицу Марию и приказал принцессе Марии немедленно покинуть церковное убежище, угрожая в противном случае применить силу. В ответ принцесса Мария организовала настоящую вооружённую охрану вокруг церкви св. Софии, в которую входили как ромеи, так и армяне с итальянцами. Такое развитие событий не входило в планы патриарха Феодосия, и он стал упрекать принцессу Марию в том, что она зашла слишком далеко. Тем временем недовольство народа постоянно подогревалось опасениями, что власть в Империи окончательно переходит к еретикам-латинянам и скоро все ромеи станут их рабами. Эту постановку вопроса прекрасно описал Вильгельм Тирский, который побывал в Константинополе всего за год до смерти императора Мануила: "Время регентства Алексея-протосеваста казалось удобным для знати и народа к осуществлению враждебных против нас планов. Ибо в царствование Мануила латиняне пользовались таким предпочтением, что император, муж великодушный и несравненной энергии, пренебрегая своими изнеженными и женственными греками, одним латинянам поручал важные дела, полагаясь на их испытанную верность и силы. И поелику латиняне пользовались его отличным расположением и расточительною щедростью, то наперерыв спешили к нему со всего мира и знатные, и незнатные. Нуждаясь в их услугах, он питал к ним все увеличивавшееся расположение и всех возводил в лучшее состояние. Оттого греческая знать и в особенности царские родственники и весь народ возымели непримиримую ненависть к нашим. К напряженному недовольству и кипящей ненависти присоединялась и разность вероучения. Надменные выше меры и по гордости отделившиеся от Римской Церкви греки считают еретиками всех тех, кто не следует их произвольным традициям. Уже издавна питая враждебные чувства, они выжидали удобного случая, чтобы хоть по смерти императора истребить ненавистных латинян, живших в городе и в областях империи". Но это взгляд западного человека на ситуацию в Константинополе. Примерно в это же время Евстафий Солунский (1115-1193) в таких словах описывает нравы жителей столицы: "И во всяком другом городе чернь безрассудна и непреодолима в своем стремлении; цареградская же уличная толпа особенно склонна к волнениям и отличается необузданностью и непрямотою. Иногда пустой слух приводит её в бунт, восстание разливается, как пожар, толпа смело идет на мечи, не останавливается перед утёсом и глухим валом". Достаточно было любой искры, любого непроверенного слуха, чтобы начались беспорядки.

Но тут из Тавды пришло разъяснение, что Пашку Морозова надо действительно считать пионером, а тогда убийство детей Морозовых уже попадает в категорию контрреволюционного террора. Теперь дело забрал себе более опытный Быков, который не стал бить паренька, не стал ругаться и грозить различными карами, а просто сообщил Даниле, что дед убийцей ребят назвал именно Данилу. Неискушённый деревенский паренёк клюнул на эту наживку и сразу же стал давать обвинительные показания на своего деда. 16 сентября между Данилой и его дедом была проведена очная ставка, на которой Данила показал, что его дед не только антисоветчик, но и убийца Павла и Фёдора. Сергей Морозов, обозлённый предательством внука, в свою очередь показал, что убийцей детей является Данила. Ещё бы деду не обижаться! Ведь после ухода Ивана Морозова в соседнюю деревню Данила остался у деда, с которым прожил целых шесть лет. Сергей Морозов собирался оставить своё хозяйство именно Даниле. И тут такое предательство! В газетах того времени Данилу тоже называли кулаком, но это явная натяжка, так как у Данилы никакого своего имущества ещё не было. Дело к радости следователей явно сдвинулось с мёртвой точки. В докладной записке, составленной сразу же после очной ставки, говорится: "При опросе Морозова Данилы 16.09.32 последний показал, что убийство пионера Морозова и его брата произвёл Морозов Сергей только за то, что Морозов Павел как пионер проявляет активность в проводимых мероприятиях Советской власти и партии на селе, кроме того, выказывает про кулацкие проделки властям. Морозов Сергей всё время вёл и ведёт тесную связь с местным кулачеством, к Советской власти настроен враждебно, до убийства детей, указанных выше, завсегда, когда их видел, то наносил им угрозы со словами"Обождите, щенята-коммунисты, попадётесь мне где-нибудь, я вам покажу и с вами расправлюсь". Это он говорил в присутствии Татьяны, своей жены Морозовой Ксении и внука Морозова Данилы". Всё – Сергею Морозову вышка уже обеспечена, но следователям этого было мало. Очные ставки Данилы со всеми обвиняемыми пошли сплошным потоком. Данила теперь сидел отдельно от других обвиняемых. Он всех обвинял в убийстве братьев Морозовых или в соучастии в убийстве, но все обвиняемые отрицали свою вину. Данила часто путался в своих показаниях, но следователи поправляли его, как надо. Так в дело были включены все политические нюансы, которые были необходимы для показательного процесса. Ни журналистов, освещавших суд над убийцами братьев Морозовых, ни тем более следователей, не смущало то обстоятельство, что за время следствия Данила шесть раз называл различный состав участников преступления и по-разному описывал роли обвиняемых в убийстве. Данила Морозов теперь охотно давал любые требуемые следователями показания и подписывал любые протоколы. Почувствовав, что дело может получить широкий резонанс и принести следователям славу и продвижение по службе Карташов и Быков стали заочно соревноваться друг с другом в присвоении первенства раскрытия убийства братьев Морозовых. В этом соревнования Карташёв явно перестарался, так как он задним числом составил протокол без проставленного номера. В этом документе написано, что "пом. уполномоченного Карташёв" опросил в качестве свидетеля Потупчика Ивана, "образование низшее, канд. ВКП(б)", "отношение к подозреваемому или потерпевшему – посторонний". Двоюродный брат или внук для следователя тогда уже были посторонними. Иван Потупчик показал, что убийство братьев Морозовых было совершено "с политической точки, так как Морозов Павел был пионером и активистом, часто выступал на общегородских (!) собраниях и говорил за проводимые мероприятия Советской власти, а также говорил про Герасимовских кулаков..." Далее идёт перечисление ряда героических подвигов пионера Морозова, который разоблачал кулаков, подкулачников и прочих антисоветских деятелей. Но самое интересное в этом документе – дата составления: 4 сентября 1932 года. То есть за два дня до того, как стало известно об убийстве братьев Морозовых! Получается, что Потупчик с Карташёвым уже тогда всё знали про обстоятельства убийства братьев Морозовых, или Карташёв немного перестарался. В первом случае на Карташёва с Потупчиком (или только на Потупчика) ложится подозрение в убийстве братьев Морозовых. Ведь официально Карташёв появился в Герасимовке только 11 сентября. Кроме того, трупы убитых братьев Морозовых нашёл именно Иван Потупчик. Он что, знал, где искать? Но, скорее всего, следователь Карташёв просто перестарался, пытаясь приписать себе честь раскрытия такого важного политического убийства. Во всяком случае, на суде этот документ не фигурировал. После окончания следствия перед судом предстали пять человек: Кулуканов, Сергей и Ксения Морозовы, Силин и Данила. Мы уже знаем, что никто из них не мог убить братьев Морозовых. Кто же на самом деле убил братьев Морозовых? Это остаётся невыясненным и по сей день, хотя версий выдвинуто множество: от советской официальной до того, что убийство организовано и осуществлено сотрудниками ОГПУ. В версию о том, что убийство организовано компетентными органами, верится с трудом. В этом случае сотрудники ОГПУ действовали бы более оперативно. А вот использовали это убийство в своих целях органы весьма оперативно и осмысленно. Остаются три версии: Иван Потупчик, служивший позднее в ОГПУ, случайный беглый ссыльный, встреченный ребятами на болоте, и... Татьяна Морозова, мать ребятишек. Если 11 сентября Карташёв допрашивал Татьяну Морозову как свидетеля, то 23 сентября Быков уже допрашивал её в качестве обвиняемой. Поведение Татьяны Морозовой при более внимательном рассмотрении кажется очень странным. На первом допросе 11 сентября она как свидетельница показала: "Мои дети были убиты 3 сентября с.г. в отсутствии меня, так как я уехала 2 сентября в Тавду и без меня всё это произошло". Татьяна ездила в Тавду сдавать или продавать там на рынке мясо. Никто не проверял, когда она уехала из деревни, когда вернулась, и что она сделала с этим мясом. Следствие такими пустяками не интересовалось. Далее Татьяна Морозова показала: "С 31 августа на 1 сентября с.г. во время ночи, часов в 12, кто-то к нам в сенки зашёл, избную дверь поткнул, но открыть не могли, так как дверь была закрыта крепко, и опять с 1 на 2 сентября с.г. кто-то приходил ночью, слышно было два мужских голоса, наша собака на них залаяла, а потом стала ластиться около них, а собака живёт у нас и уходит к Морозову Сергею и Даниле". Получается, что уже 11 сентября Татьяна Морозова косвенно указала на убийц своего сына, на деда Морозова и на Данилу. Однако Татьяна была вынуждена признать, что голосов мужчин не опознала. А собака бегала во все дома на этой улице, так как везде жили родственники. Мы видим, что Павлу много раз угрожали расправой за доносительство, один раз даже поколотили, две ночи подряд кто-то ломится в их избу. Ясно, что Пашке грозит опасность, и любая мать в таких обстоятельствах приняла бы хоть какие-то меры к защите своего ребёнка. Но не Татьяна... В ночь на второе сентября в её избу ломятся неизвестные, а уже рано утром того же дня она уезжает в Тавду продавать мясо. Она не предпринимает никаких мер к защите своих детей, более того, она посылает их одних, без взрослых, на болото для сбора клюквы, да ещё с ночёвкой. А ведь Татьяна могла достаточно легко спасти Пашку, ей для этого было достаточно или послать сына на заработки в город, или отдать его на время в детский дом, что находился в соседнем посёлке. В те времена оба этих способа широко применялись народом. Но Татьяна ничего подобного не сделала. Посмотрим, что же представляла собой Татьяна Морозова? Дадим слово её двоюродной сестре Беркиной: "Мать она была плохая, равнодушная и ленивая. Детей кто угодно подкармливал. В доме грязь, одежда рваная, дырки не латала. Павлика она после ненавидела за то, что он лишил её мужа". Татьяна Морозова проявила, как минимум, халатность при гибели её сына, так что у Быкова были все основания привлечь Татьяну в качестве обвиняемой. Однако у режиссёров суда над убийцами Павла Морозова нашлись веские причины, чтобы Татьяна Морозова была в этом деле не обвиняемой и не потерпевшей. Она была нужна в качестве важного свидетеля преступления, и поэтому её из обвиняемой снова сделали свидетелем. Татьяна охотно согласилась на предложенную ей роль. Она стала всячески поддерживать официальную версию убийства братьев Морозовых, и для этого была готова обвинить кого угодно и в чём угодно. Так что подозрения в отношении Татьяны Морозовой у нас остаются, но все следы уже давно и хорошо заметены. Сама же Татьяна всё больше входила в роль матери пионера-героя и позднее даже делилась идеологически выдержанными воспоминаниями о сыне, приписывая Пашке такие слова: "Я на той точке стал, как говорил товарищ Ленин, взад ни шагу, а вперёд – сразу подамся два шага". Версию об убийстве братьев Морозовых беглым ссыльным следователи даже не рассматривали. Зачем? Им и так было ясно, кто виновен в убийстве детей. О подозрениях в отношении Потупчика я уже говорил раньше, но кто же будет собирать сведения, порочащие сельского доносчика, после процесса вступившего в ВКП(б) и "за заслуги в области коллективизации" ставшего чекистом – он служил в карательной дивизии ОГПУ. Посмотрим, кем же был Иван Потупчик к моменту убийства братьев Морозовых? А вот он-то и был основным доносчиком и осведомителем органов в деревне. И все об этом прекрасно знали. Однажды дед Сергей Морозов говорил Устинье Потупчик про её сына Ивана: "...твою мать, родила дурака. Ён у тоби який большой, такой дурный... Усё смотрить, як бы найти у кого хлеб захованный... Так раз своего нэма, зачем чужой забирать?" Этот эпизод Соломеин из своих записей перенёс в книгу. Королькова вспоминала, что "Иван пошёл в школу уже взрослым. Ходил он в класс со мной и Павликом к учительнице Кабиной". Учительница Кабина тоже рассказывала об Иване: "Иван часто бывал в Тавде по делам, а в деревне следил за односельчанами. Он был здоровый, энергичный, в партию первым в деревне вступил, держал дома винтовку. Он любил по ночам поручения выполнять, в дома заходить:"Одевайся, вези хлеб в Тавду!" Сонные мужики пугались, везли". Отметим, что Иван любил вламываться по ночам в избы, и вспомним показания Татьяны Морозовой. В записях Соломеина сохранился и его разговор с Устиньей Потупчик о том, что к ним в дом приходил Сергей Морозов и требовал, чтобы Иван прекратил доносы. Узнав об этом, Иван взбесился: "А ему чего нужно? Могилу ему нужно? Вырою. Знаю, что делаю. Никому не указать!" М-да. Да и трупы детей именно Иван нашёл. Трупы, которые убийцы даже не пытались скрыть, а как бы демонстративно выставили их напоказ. Так что обвинение в убийстве детей с Ивана снимать не стоит, но и доказать сейчас уже ничего невозможно. Мог ведь Иван таким образом вырыть могилу для Сергея Морозова? Мог!

Погорячился! Один кавалер договорился с дамой о свидании и для ускорения процесса он ночью явился к ней в одной рубашке. Но стояла зима, кавалер очень сильно замерз, добираясь до покоев дамы по холодным коридорам, и, забравшись в постель, он мечтал только согреться. В результате кавалер оказался ни на что не годен, дама возненавидела его и прогнала прочь. Пробуди! Одна знатная дама говорила своему любовнику: "Вы только пробудите у меня желание, а уж способ переспать с вами я сама найду". Опозоренный хвастун Другой кавалер, сговариваясь с дамой, сказал, что так разгорячен ее прелестями, что одолеет за ночь не менее шести перегонов. Дама рассмеялась: "Уж не хвастаете ли вы понапрасну? Посмотрим, сколько вы наработаете за одну ночь?" Радостный кавалер явился на свидание, но в постели на него вдруг напала такая робость, что он не одолел и одного перегона. Дама вознегодовала: "А не заняться ли вам другим делом? Освободите мою постель, здесь вам не гостиница. Ишь, развалился да полеживает. Для того ли вас сюда звали? Убирайтесь прочь!" Дама потом еще долго изводила незадачливого кавалера своими насмешками, избегая его хуже чумного. Скромный трудяга Некий Баро, главный архивариус и капеллан короля Франциска I по прозвищу Гасконец, в молодости за ночь с какой-нибудь из придворных дам, а перепробовал он их почти всех, мог пробежаться не менее двенадцати раз. Утром же он любил извиниться за свою слабость: "Простите великодушно мою немощь, мадам, лучше не могу, ибо вечером принял лекарство". Позже он сложил с себя духовное звание, а к старости совсем обеднел, хотя в свое время его таран добыл ему немало материальных благ от благодарных поклонниц. Вот это сдержанность! Некоторые дамы были способны проявлять чудеса сдержанности. Одна такая дама пригласила своего друга, выдержала уже три его атаки, а потом приказала ему покинуть ее постель. Тот стал убеждать даму, что сил у него совсем не убавилось, и он готов продолжать свои подвиги до самого утра. Дама же на это возразила, что она уже убедилась в его недюжинных способностях и обещает получше его использовать, но в другое время и в другом месте, а пока ей следует опасаться своего мужа. Гибель Бюсси Читатели романов А. Дюма, конечно же, помнят Бюсси д'Амбуаза (1549-1579), трагически погибшего из-за безумной любви к графине де Монсоро. Действительность была чуть менее романтичной. Бюсси д'Амбуаз был редкостным волокитой даже для XVI века и состоял в любовных связях со множеством самых знатных дам, но только граф де Монсоро решил проучить наглеца. Под угрозой расправы он велел своей жене заманить Бюсси на любовное свидание и на глазах у графини собственноручно заколол любовника своей жены. Современники, конечно, обвиняли во многом даму де Монсоро, но и сам Бюсси был виноват, проявив беспечность, отправляясь на свидание и не обеспечив себе элементарных для того времени мер безопасности. Увы, безнаказанность развращает, а затем и губит. Терпение лопнуло Рене де Виллекье целых пятнадцать лет предоставлял своей жене полную свободу, хорошо был осведомлен обо всех ее похождениях, хотя время от времени и упрекал ее за них. Но в одно прекрасное утро сентября 1571 года в Пуатье он явился в спальню к своей жене. Он переспал с ней, немного пошутил и посмеялся, а затем нанес ей четыре удара кинжалом и велел своему слуге прикончить несчастную женщину. После этого на глазах у всего двора де Виллекье велел уложить тело покойной на носилки и доставить в дом ее родителей для похорон. Сам же он вернулся в королевский дворец, где и похвалялся своим подвигом.

Лот «Кистень волкобой» вес 9.2 гр.

Жестокая правда оказалась в том, что были подорваны силы, как Испании, так и Англии. От Армады уцелело значительное количество кораблей, которые ремонтировались в портах на севере Испании, и они ещё представляли собой значительную силу. Королева Елизавета и её советники ещё долго не знали об истинных размерах потерь Армады на обратном пути и вполне обоснованно опасались новой попытки вторжения испанцев уже на следующий год. А на английском флоте в августе 1588 года началась эпидемия тифа, которая за пару месяцев унесла жизни около семи тысяч человек. Так что потери в живой силе у противников подравнялись. Кроме того, сразу же после победы выяснилось, что в казне совершенно нет денег, так что матросы-победители не получили обещанных наградных. Вот и получается, что история с Армадой ещё не закончилась. Королева Елизавета, опасаясь повторного нападения испанцев, хотела нанести упреждающий удар и уничтожить остатки Непобедимой Армады в северных испанских портах. Она понимала, что Испания всё ещё достаточно могущественна для нанесения удара по Англии. Тут и подоспел план по захвату Лиссабона, составленный Дрейком и Джоном Норресом (1547-1597), и представленный королеве уже в сентябре 1588 года. Дрейк всё мечтал воевать с испанцами на их территории. План исходил из того, что испанский флот ослаблен, лучшие сухопутные части понесли значительные потери, а португальцы ненавидят испанцев, овладевших их королевством. Поэтому, когда англичане захватят Лиссабон и возведут на португальский престол своего ставленника, некоего дона Антонио (1531-1595), португальцы дружно восстанут и поддержат англичан. Имея базу в Португалии, английские купцы получат доступ к торговле с португальскими колониями, а английским корсарам будет удобно перехватывать испанский "золотой флот". Кроме того, англичане предполагали, что во время боевых действий в Испании они смогут существенно улучшить своё финансовое положение. [Этот дон Антонио был побочным ребёнком Луиша (1506-1555), одного из сыновей короля Мануэла I (1469-1521).] Королева, в целом, одобрила этот блестящий план, но с одним существенным дополнением: первым делом экспедиция должна будет уничтожить остатки Армады в северных портах Испании. Только при выполнении этого условия Елизавета согласилась участвовать в финансировании предстоящей кампании. Желая добить Армаду, королева Елизавета необычайно расщедрилась. Для организации такой экспедиции она выделила шесть боевых кораблей из состава ВМС Англии, несколько вспомогательных судов, а также вооружение, стрелковое оружие, трёхмесячный запас продовольствия и 20000 (двадцать тысяч) фунтов стерлингов в звонкой монете. Кроме того, королева пообещала выделить несколько осадных орудий для штурма испанских крепостей. 10 тысяч фунтов выделили предприниматели из Сити и 5 тысяч вложили в это дело Дрейк с компаньонами. Норрес также обратился к голландцам: он просил выделить несколько кораблей для перевозки их экспедиции, а также вернуть часть английских войск, воевавших в Нидерландах. Обстановка там позволяла оказать помощь англичанам, так как герцог Пармский в тот момент переместил центр своих интересов в сторону Франции, где усиливались позиции Генриха Наваррского, а 23 декабря 1588 года был убит герцог Генрих де Гиз. Голландцы пообещали выделить 600 всадников и 23 роты пехотинцев, но от присылки судов воздержались. Реально же англичане получили от них лишь половину обещанных сил. Кстати, королева также не полностью выполнила свои обещания: она "позабыла" прислать осадные орудия. Испанские шпионы в Англии могли легко добывать почти всю информацию о подготовке экспедиции и её целях через легкомысленное окружение дона Антонио. Перед отплытием из Плимута в марте 1589 года Дрейк уговорил флотилию из 60 голландских судов, прибывших в Англию с грузом соли, присоединиться к его экспедиции. Вероятно, Дрейк сделал голландцам такое предложение, от которого те не смогли отказаться. Красноречив наш герой! В результате, под командованием Дрейка оказался целый флот, состоявший из 8 кораблей английских ВМС, 77 вооружённых торговых судов и 60 голландских транспортных судов. Плавание этого флота обеспечивали 3000 английских моряков и 900 голландских. Этот флот должен был доставить в Испанию 11 тысяч солдат и около тысячи волонтёров. Как всегда, возникли проблемы с продовольствием, но Дрейк успокоил своих соратников тем, что они легко смогут прокормить своих солдат и матросов в Испании и Португалии. Первым городом, по которому англичане нанесли свой удар, оказался Ла Корунья. Вроде бы, всё выглядело вполне логично: это был крупнейший порт в северной Испании, и в нём ремонтировалось много кораблей из состава Непобедимой Армады. Но, как показал дальнейший ход событий, испанские корабли совсем не интересовали Дрейка и Норреса. Главное – это был крупный порт, и в нём можно было неплохо поживиться. А испанские корабли... О них Дрейк и не вспоминал. Англичане высадились в той гавани, где не было никаких крупных испанских кораблей. В городе было две крепости: одна располагалась почти на самом берегу океана и прикрывала гавани, а вторая крепость располагалась у самых гор и прикрывала верхнюю часть города. Англичане атаковали и после непродолжительного штурма захватили крепость на берегу океана. Вскоре англичане контролировали почти весь город, за исключением верхней крепости, которую они так и не сумели захватить. Начался обычный грабёж богатого города. Нельзя сказать, что англичане совсем забыли о боевых действиях. Когда Норрес узнал, что южнее города сосредоточилось около восьми тысяч испанских солдат, он немедленно атаковал их и нанёс испанцам тяжёлое поражение. В этом бою было убито около тысячи испанцев. Отличились и голландцы, которые перебили двести испанцев, укрывавшихся в одном из монастырей. Вскоре англичане стали грузить добычу на свои корабли. Они захватили 50 бронзовых пушек, много оружия, но перечень захваченных ценностей до нас не дошёл. Перед отплытием англичане подожгли Ла Корунью, так что в пожаре погибла большая часть города. Англичане слишком много времени потеряли в Ла Корунье, и теперь Дрейк повёл свой флот прямо к Лиссабону. 19 мая он высадил войска близ города Пенише, что находится примерно в 80 км от Лиссабона. Норрес должен был привести свою армию к Лиссабону, а по дороге ему следовало выяснить, поддерживают ли португальцы дона Антонию в качестве претендента на корону независимой Португалии, и нет ли в Лиссабоне или его окрестностях крупных соединений испанской армии. Сам Дрейк повёл флот в устье реки Тежу (Тахо), где и бросил якоря 22 мая. Никаких попыток поискать испанские корабли в Тежу Дрейк не предпринимал, так как ему было уже не до этого. Во-первых, Дрейк сомневался, что им удастся захватить Лиссабон, не имея осадных орудий, которые "забыла" предоставить королева. Во-вторых, и английский экспедиционный корпус под командованием Норреса, и флот очень сильно страдали от свирепствовавших болезней, которые так и косили людей. Некоторыми кораблями практически уже некому было управлять. Так капитан "Дредноута" Феннер сообщал, что из экипажа его корабля в 300 человек 114 уже умерли, а исполнять свои обязанности могут только 18 человек – остальных свалили болезни. Не лучше обстояли дела и в сухопутных силах англичан. Через несколько дней Норрес привёл своих солдат к стоянке кораблей. Он потерял очень много людей от болезней и сообщил, что испанцы всячески уклоняются от решительного сражения, играя на истощение англичан. Кроме того, португальцы не проявили никакого энтузиазма при появлении дона Антонио. Последнее обстоятельство можно объяснить тем, вице-король Португалии Альбрехт (позднее Альбрехт VII Австрийский, 1559-1621) своевременно принял превентивные меры: он велел арестовать и посадить в тюрьму всех сколько-нибудь значимых сторонников дона Антонио. Наиболее влиятельных его сторонников Альбрехт велел казнить, так что к моменту появления англичан португальское дворянство, ориентировавшееся на дона Антонио, оказалось обезглавлено, и вооружённое выступление португальцев не состоялось. Пока Дрейк и Норрес обсуждали план своих дальнейших действий, болезни продолжали косить их людей. Уже болело около трёх тысяч человек. И тут прогремел гром. Не буквально, конечно, просто из Лондона прибыли грозные письма от королевы Елизаветы. Королева задавала очень неприятные вопросы: почему до сих пор не были уничтожены уцелевшие корабли Армады? почему так дорого обходится эта экспедиция? и т.д. Но главным образом королева требовала немедленно вернуть графа Эссекса в Лондон. Я забыл упомянуть, что перед самым выходом кораблей из Плимута к английскому флоту присоединился граф Эссекс, новый фаворит королевы. Он жаждал воинской славы. Королева ранее уже запретила Дрейку и Норресу брать с собой Эссекса, и тем пришлось сделать вид, что они узнали о присутствии фаворита на борту флагмана только в открытом море, когда вернуть его на землю уже не было никакой возможности. Граф Эссекс уже давно понял, что с этой экспедицией он никаких лавров не завоюет. Поэтому он поспешил подчиниться окрику королевы и вернуться в Лондон, где и был полностью прощён своей повелительницей. Дрейку и Норресу пришлось хуже, так как их успехи были не слишком велики. К моменту отплытия Эссекса они сумели захватить около 80 торговых судов с грузом зерна, но это было не Бог весть что. Правда, эти суда пригодились для того, чтобы отправить больных и раненых в Англию. Не сумев захватить Лиссабон, англичане двинулись к Азорским островам, но сильные встречные ветры не позволили им добраться до цели. Тогда Дрейк решил атаковать и захватить Виго, что ему и удалось сделать. Виго был сожжён и разграблен, но добыча оказалась слишком незначительной, так как испанцы успели вывести из города почти все ценные предметы. После Виго экспедиция разделилась. Дрейк с двадцатью кораблями всё-таки решил добраться до Азорских островов, а Норрес с остальными кораблями стал возвращаться в Англию. Дрейк же до Азоров так и не добрался, так как его эскадру жестоко потрепал сильный шторм, и несолоно хлебавши он вернулся в Плимут. На этом историю о борьбе Дрейка с Непобедимой Армадой следует считать законченной.

Встреча с Клюевым (запись от 14.10.1923) "Встретил я Клюева, он с тоской говорит:"Хоть бы на ситничек заработать!" Никто его книг не печатает". Сологуб о мастерстве и о Льве Толстом (запись от 21.10.1923) "В этот понедельник сдуру пошёл к Сологубу. Старик болен, простужен, лежал злой… Сологуб говорил, что писатель только к ста годам научается писать:"До ста лет всё только проба пера. Возьмите Толстого. "Война и мир" - сколько ошибок. "Анна Каренина" уже лучше. А "Воскресение" - совсем хорошо..." Положение Сологуба (запись от 24.10.1923) "В ужасном положении Сологуб. Встретил его во "Всемирной" внизу; надевает свою худую шубёнку. Вышли на улицу. Он, оказывается, был у Розинера, как я ему советовал. Розинер наобещал ему с три короба, но ничего у него не купил. Сологуб подробно рассказал о своём разговоре с Розинером. И потом:"Он дал мне хорошую идею: переводить Шевченко. Я готов. Затем и ходил во "Всемирную" - к Тихонову. Тихонов обещает похлопотать, чтоб разрешили. Мистраля, которого я теперь перевожу, никто не покупает. Я перевёл уже 1000 стихов. Попробую Шевченка. Не издаст ли Розинер, спросите". Написал человек целый шкаф книг, известен и в Америке, и в Германии, а принуждён переводить из куска хлеба Шевченку. "Щёголев дал мне издание "Кобзаря" - попробую. Не знаете ли, где достать Львовское издание?" Посещение Сологуба (запись от 25.11.1923) "Был у Сологуба. С[ологуб] говорил, что у него память слабеет. Помню давнишнее, а что было вчера, вылетает из головы."Это значит, - сказал я, - что вы должны писать мемуары". "Мемуары? Я уже думал об этом. Но в жизни каждого человека бывают такие моменты, которые, будучи изложены в биографии, кажутся фантастическими, лживыми. Если бы я, напр[имер], описал свою жизнь правдиво, все сказали бы, что я солгал. К тому же я разучился писать. Не знаю, навсегда это или временно. Сначала в молодости я писал хорошей прозой, потом поддался отвратительному влиянию Пшибышевского и стал писать растрёпанно, нелепо. Теперь – к концу – стараюсь опять писать хорошо. Лучшая проза, мне кажется, у Лермонтова. Но биографии писать не стану, т.к. лучше всего умереть без биографии. Есть у меня кое-какие дневники, но когда я почувствую, что приближается минута смерти, - я прикажу уничтожить их. Без биографии лучше. Я затем и хочу прожить 120 лет, чтобы пережить всех современников, которые могли бы написать обо мне воспоминания". У него есть учительская манера – излагать всякую мысль дольше, чем это нужно собеседнику. Он и видит, что собеседник уловил его мысль, но не остановится, закончит свое предложение: "Купил Тредьяковского сегодня. Издание Смирдина. Хороший был писатель. Его статьи о правописании, его "Остров любви" да и Телемахиада..." И он с удовольствием произнёс: "Чудище обло, стозевно... и лаяй". "Как хорошо это лаяй! – сказал я. – Жаль, что русское причастие не сохранило этой формы. Окончания на щий ужасны". "Да, вы правы. У меня в одном рассказе написано:"Пролетела каркая ворона". Не думайте, пожалуйста, что это деепричастие. Это прилагательное. Какой ворон? – каркий. Какая ворона? – каркая. Есть же слово палая лошадь".Потом мы пошли с ним обедать. Обед жидковатый, в комнате холодно. Впрочем, Сологуб отличается страшно плохим аппетитом. Похлебал немного щей – вот и всё". Сологуб об Одоевском (запись от 28.11.1923) "Сологуб читает Одоевского "Русские ночи" - очень хвалит:"Теперь так не пишут: возьмите "Noctes" Карсавина, какая дрянь". Сологуб об Америке (запись от 04.12.1923) "Оттуда [от Ахматовой] к Сологубу. У Сологуба плохой вид. Пройдя одну лестницу, он сильно запыхался и, чтобы придти в себя, стал поправлять занавески (он пришёл через несколько минут после нас). Когда я сказал ему, что мы надеемся, он не испытает неловкости, если американец даст ему денег, он ответил длинно, тягуче и твёрдо, как будто издавна готовился к этой речи:"Нельзя испытывать неловкости, принимая деньги от Америки, потому что эта великая страна всегда живёт в соответствии с великими идеалами Христианства. Всё, что исходит от Америки, исполнено высокой морали". Это было наивно, но по-провинциальному мило". Визит к Алексею Толстому "От Сологуба мы по той же лестнице спустились к Ал. Толстому. Толстой был важен, жаловался, что фирма Liveright [не] уплатила ему следуемых долларов, и показал детские стишки, которые он написал, "так как ему страшно нужны деньги". Стишки плохие. Но обстановка у Толстого – прелестная – с большим вкусом, роскошная – великолепный старинный диван, картины, гравюры на светлых обоях и пр." Алексей Толстой в Питере (запись от 10.12.1923) "Толстой чувствует себя в Питере неуютно... Он очень хочет встретиться с Замятиным... Всё просит меня, чтобы я пригласил их к себе. Денег у него сейчас нет. Пьеса "Бунт машин" ещё когда пойдёт, а сейчас денег нужно много. Кроме четырёх детей у него в доме живёт старуха Мария Тургенева, тётка. Нужно содержать восемь-девять человек. Он для заработка хочет написать что-нибудь детское. Советовался со мной... Читал мне отрывки своей пьесы "Бунт машин". Мне очень понравилось. "Обыватель" - страшное, смешное, живое, современное лицо, очень русское. И, конечно, как всегда у Толстого, милейший дурак. Толстому очень ценно показать, как все великие события, изображённые в пьесе, отражаются в мозгу у дурака. Дурак – это лакмусова бумажка, которой он пробует всё. Даже на Марс отправил идиота..." Актёры Большого о Блоке (запись от 11.12.1923) "Был в Большом Театре – разговаривал с актёрами о Блоке. Они обожали покойного, но, оказывается, не читали его. Комаровская вспоминает, что Блок любил слушать цыганский романс "Утро седое", страстно слушал это "Утро" в Москве у Качалова, но когда я сказал, что у Блока самого были стихи "Седое утро", видно было, что она слышит об этом в первый раз". Беседы с Алексеем Толстым (запись от 20.12.1923) "В воскресенье были у меня Толстые. Он говорил, что Горький вначале был с ним нежен, а потом стал относиться враждебно. "А Бунин, - вы подумайте, - когда узнал, что в "Figaro" хотят печатать моё "Хождение по мукам", явился в редакцию "Figaro" и на скверном французском стал доказывать, что я не родственник Льва Толстого и что вообще я плохой писатель, на к[ото]рого в России никто не обращает внимания". Разоткровенничавшись, он рассказал, как из Одессы он уезжал в Константинополь: "Понимаете: две тысячи ч[елове]к на пароходе, и в каждой каюте другая партия. И я заседал во всех – каютах. Наверху – в капитанской – заседают монархисты. Я и у них заседал. Как же. Такая у меня фамилия – Толстой. Я повидал-таки людей за эти годы. А внизу поближе к трюму заседают большевики... Вы знаете, кто стоял во главе монархистов? Руманов! Да, да! Он больше миллиона франков истратил в Париже в год. Продал два астральных русских парохода какой-то республике. "Астральных" потому, что их нигде не существовало. Они были – миф, аллегория, но Руманов знал на них каждый винтик и так описывал покупателям, что те поверили..." Пишет он пьесу о Казанове. Очень смешно рассказывает подробности – излагал то, что он читал о Казанове, - вышло в сто раз лучше, чем в прочитанной книге. Была у нас его жена Нат. Вас. и сын Никита. Я о чём-то говорил за столом. Вдруг Никита прервал меня вопросом – сколько будет 13 раз 13. Он очень самобытный мальчик". Сологуб о своей смерти (запись от 30.12.1923) "Вчера во "Всемирной" видел Сологуба. Он говорил Тихонову, что он особым способом вычислил, что он (Сологуб) умрёт в мае 1934 года. Способ заключается в том, чтобы взять годы смерти отца и матери, сложить, разделить и т.д." [Фёдор Сологуб умер в 1927 году.] Указатель имён Анна Андреевна Ахматова (Горенко, 1889-1966). Александр Александрович Блок (1881-1921). Евгений Иванович Замятин (1884-1937). Лев Платонович Карсавин (1882-1952); философ, историк; погиб в лагере. Николай Алексеевич Клюев (1884-1937). Надежда Ивановна Комаровская (1885-1967). Наталья Васильевна Крандиевская (1888-1963). Фредерик Мистраль (1830-1914). Владимир Фёдорович Одоевский (1803-1869). Станислав Пшибышевский (1868-1927). Лазарь (Александр) Евсеевич Розинер (1880-1940). Аркадий Вениаминович Руманов (1878-1960), юрист, журналист, меценат. Александр Филиппович Смирдин (1795-1857). Фёдор Кузьмич Сологуб (1863-1927). Николай Семёнович Тихонов (1896-1979). Алексей Николаевич Толстой (1882-1945). Никита Алексеевич Толстой (1917-1994), физик. Василий Кириллович Тредьяковский (1703-1769). Корней Иванович Чуковский (1882-1969). Тарас Григорьевич Шевченко (1814-1861).

Деяния Аффонсу д’Альбукерки (продолжение). Захват Гоа Едва оправившись от раны, полученной во время боёв в Каликуте, Аффонсу д’Альбукерки стал готовить экспедицию в западную часть Индийского океана. Он только что получил известие о том, что строительство крепости на Сокотре завершено, и решил использовать её в качестве опорного пункта для своей новой экспедиции. Д’Альбукерки планировал всё-таки закрепиться в Ормузе, захватить Аден, а также попытаться уничтожить турецкий флот в Красном море, если удастся его встретить. Браз д’Альбукерки в своём сочинении приводит речь, с которой Аффонсу д’Альбукерки обратился к капитанам своих судов: "Сеньоры! Теперь, когда дела на Малабаре, как вы знаете, в полном порядке, я решил отправиться к Сокотре и соединиться с Дуарти де Лемушем в соответствии с приказами, которые я получил от короля, нашего господина, а после этого направиться к проливам Красного моря, чтобы найти флот Великого султана. А в том случае, если он не окажется в этом море, пойти к Суэцу и сжечь его там. Я считаю, что лучше всего пойти и искать [турок] там и помешать им отправиться и обосноваться в Индии, где их наверняка ждёт благосклонность и помощь мавров против нас..." Слишком бравая речь после поражения в Каликуте. 10 февраля 1510 года флот из 23 кораблей покинул бухту Кочина. Однако вскоре д’Альбукерки получил важное сообщение от союзного правителя Тиможи. Тот рассказал, что в княжестве Биджапур, которому принадлежит Гоа, начались династические междоусобицы, и что в Гоа сейчас никого из членов княжеской семьи нет. Защиту города обеспечивает лишь отряд из сотни турецких воинов (которых называют руме, как называли раньше и византийцев) и местное ополчение. Д’Альбукерки немедленно собрал капитанов своих кораблей и довёл до их сведения полученную от Тиможи информацию. Он прибавил, что такой благоприятный случай для захвата Гоа может больше не представиться, а если этот город захватят враги португальцев, то это может осложнить их положение в Индии. Браз д’Альбукерки пишет: "После продолжительных дебатов было единогласно решено, что Гоа действительно находится в положении, описанном Тиможей, план экспедиции к проливам должен быть отброшен, и португальцам надо постараться захватить Гоа и выбить оттуда “руме”". Правитель Тиможа согласился участвовать в захвате Гоа и выделил для этого две тысячи своих солдат. Вначале португальский флот подошёл к небольшой крепости, лежавшей между Гоа и Оннором, а высадившиеся на берег воины Тиможы без боя захватили покинутую защитниками крепость. Затем португальский флот подошёл к Гоа, а воинам Тиможи удалось захватить в плен одного из воинов гарнизона. Пленник, в основном, подтвердил уже имевшуюся информацию о том, что в городе сейчас нет членов княжеской семьи, что город защищают сотня турок и много туземных воинов, но туземцы ненавидят турецкого командира. Он также сообщил, что в гавани Гоа стоят двенадцать больших кораблей и множество небольших парусников. Д’Альбукерки решил немедленно атаковать Гоа, и 1 марта 1510 года отряд португальцев внезапно захватил форт Панджин, контролировавший вход в бухту Гоа. Форт был разрушен, а 18 захваченных пушек и множество другого оружия было перенесено на корабли. На следующий день к д’Альбукерки прибыли два парламентёра из Гоа, которые сообщили, что жители согласны сдать город без сопротивления и стать подданными португальского короля. Д’Альбукерки потребовал, чтобы ему передали контроль над крепостью Гоа, а также выдали ему всех турок – его смертельных врагов. Парламентёры немедленно согласились и на эти требования. Браз д’Альбукерки так описывает вступление португальцев в Гоа: "Когда наступило утро, они вступили в город, не встретив никакого сопротивления, с крестом, который несли впереди. Великий Албукерки встал на колени и, пролив много слез, возблагодарил нашего Господа за ту всемилостивейшую доброту, которую он проявил, отдав в его руки столь большой и могущественный город без кровопролития. Крест нёс монах-доминиканец, за ним несли королевский флаг, изготовленный из белого сатина и с изображением креста Христа посередине, и в таком порядке процессия вошла в ворота замка, где стояли, ожидая их прибытия, главные мавры города и командир гарнизона. Эти люди бросились в ноги португальцев и вручили им ключи от города". В Гоа португальцы захватили 40 больших пушек, 56 различных кораблей и 160 лошадей. Все населённые пункты близ Гоа немедленно признали власть португальцев. Блестящий успех! Аффонсу д’Альбукерки решил сделать Гоа своей столицей и центром португальской торговли и колонизации в Индии. Гоа для этих целей был более выгодным местом, чем Кочин: и стратегическое положение города было лучше, и снабжение продовольствием. Португальцы недолго наслаждались своим успехом в Гоа, около двух месяцев, а в начале апреля к городу подошёл Адиль-Хан с большим войском и вынудил португальцев укрыться на своих кораблях. Однако португальские корабли не смогли покинуть бухту Гоа из-за дувших в то время муссонов, и они превратились, таким образом, в осаждённые плавучие крепости – ведь никакого снабжения, даже воды, португальцы получить не могли. Вскоре на кораблях начался голод, люди стали болеть цынгой, и в экипажах кораблей стало расти недовольство командующим, так что д’Альбукерки для восстановления дисциплины пришлось даже повесить одного из офицеров. Только в августе измученные моряки смогли покинуть бухту Гоа и вернуться в Кочин. В эти же дни в Кочине появилась небольшая эскадра под командованием Диегу Мендиша, который хотел немедленно отправиться на завоевание Малакки. Д’Альбукерки и сам собирался захватить Малакку, но позднее, поэтому он уговорил Мендеша присоединиться к нему для нового захвата Гоа. 10 октября в Кочине д’Альбукерки собрал совет капитанов всех судов, находившихся в Индии, и потребовал, чтобы в новом походе на Гоа участвовали даже торговые корабли. Купцы возмутились, возражая, что их участие в таком походе принесёт им большие убытки. Торговцев поддержали и многие военные, так что д’Альбукерки пришлось отказаться от подобного расширения состава экспедиции. Всё же в ноябре 1510 года ему удалось собрать 34 корабля, полторы тысячи португальских солдат и несколько сот местных наёмников, и с этими силами д’Альбукерки вновь появился близ Гоа. Атаку на город 25 ноября д’Альбукерки возглавил лично и своим мужеством воодушевлял португальских солдат, которым удалось ворваться в город и захватить его. После этого в Гоа д’Альбукерки приказал уничтожить всех мусульман, так что в городе началась настоящая резня. Сам вице-король Индии в письме к королю Мануэлу от 22 декабря 1510 года так похвалялся своими достижениями: "В захвате Гоа, уничтожении его хозяйств и входе в форт нам очень помогал Господь Бог, ибо ему было угодно, чтобы мы осуществили это великое дело и лучше, чем мы могли просить, ибо там были убиты более 300 турок... На всем пути лежало много трупов тех, кто будучи ранеными, пытались бежать, много лошадей утонуло при переправе через реку. Затем я сжёг этот город и предал всех мечу. В течение нескольких дней ваши люди непрерывно выпускали из них кровь, где бы ни находили, ни одному мусульманину не сохранили жизнь, а их мечети были заполнены ими и преданы огню. Я приказал не убивать только земледельцев и брахманов. Мы насчитали 6000 убитых мусульман, мужчин и женщин... Это было, мой Сеньор, великое дело, хорошо выполненное и хорошо завершённое. Но хотя Гоа огромный и важный город, мы всё же ещё не отомстили мусульманам за предательство и зло, причиненное Вашему Величеству. Однако об этом услышат все вокруг, и страх и изумление заставят большие города подчиниться Вам без завоевания. Они не причинят зла, зная, какую огромную цену за это пришлось бы заплатить". Окончательно захватив Гоа, д’Альбукерки немедленно перевёл туда свою администрацию и сделал город центром португальских владений в Индии. В Гоа сразу же закипело большое строительство. Первым делом д’Альбукерки приказал построить новую крепость и восстановить судостроительные верфи, которыми город был славен и при мусульманах. Кроме того, вице-король начал строительство королевского госпиталя и основал собственный монетный двор, на котором началась чеканка португальских монет. Кроме того, д’Альбукерки начал широкомасштабное строительство комфортабельного жилья для португальских поселенцев, а самим поселенцам вице-король рекомендовал брать себе в жёны местных женщин, предпочтительно из знатных семейств. Таким путём д’Альбукерки надеялся связать португальцев с верхушкой местного общества и тем укрепить их влияние в Индии. Следует отметить, что планы д’Альбукерки прекрасно сработали: Гоа почти на пятьсот лет стал центром португальской Индии, и за все эти годы у португальцев больше не было серьёзных столкновений с местными жителями. Тем временем росло недовольство среди моряков эскадры Диегу Мендиша. Они не хотели заниматься строительством в каком-то индийском городе – их манила Малакка. Вице-король всячески отговаривал Мендиша от попытки захватить Малакку с такими незначительными силами, пообещав, что вскоре он сможет присоединиться к их экспедиции. Однако капитаны Мендеша вполне справедливо решили, что д’Альбукерки хочет присвоить себе славу завоевателя Малакки и большую часть добычи. Эскадра Мендиша даже попыталась без разрешения д’Альбукерки покинуть бухту Гоа, но эта попытка была жёстко пресечена, а сам Мендеш оказался под домашним арестом. Однако более суровых репрессий вице-король не применил и начал приготовления к совместной экспедиции в Малакку. Одновременно д’Альбукерки решил подстраховаться и в письме к королю Мануэлу от 19 октября 1510 года сообщал: "Я только что получил сообщение из Малакки о том, что губернатор Бендара убит по приказу короля неизвестно по какой причине. Я посылаю туда 8 судов под командованием Диегу Мендиша, человека, к которому я испытываю величайшее доверие, и Руи де Араужу в качестве фейтора (управляющего факторией). Если Ваше Величество желает получить богатства, я бы настоятельно советовал прислать сюда дополнительные корабли, так как их здесь не хватает. Что нам здесь требуется, так это различные виды оружия, амуниции и военных материалов... Я никогда ещё не видел столь плачевного положения дел, каковое существует здесь сейчас. Форты практически безоружны".

Знаете ли вы, что в Древней Греции... В городе Стагире существовал закон, гласивший: "Чего не клал, того не бери". В Фивах закон предписывал мастерам, живописцам и ваятелям придавать тому, что они изображают, более возвышенные сравнительно с действительностью черты. За преуменьшение достоинств того, что служило образцом для статуи или картины, живописцам или ваятелям грозил денежный штраф. Искусство карикатуры, как видим, в Фивах было попросту невозможно. Аристотель утверждал, что Геракловы столпы раньше назывались столпами Бриарея [сын Посейдона, сторукий великан]. Но так как Геракл совершил множество подвигов и очистил землю и море от множества чудищ, то люди решили презреть память о Бриарее и назвали эти столпы именем Геракла. В Аттике существовал закон, согласно которому, человек, увидевший непогребённое тело, должен бросить на него хотя бы горсть земли; хоронить же следует лицом к закату. Суд ареопага приговорил к смерти одну отравительницу, но так как она была беременна, то казнь отложили до рождения ребенка, чтобы не наказывать невинного младенца. Когда Эпаминонд в 362 году напал на Спарту, лакедемонский мальчик Исад еще не мог служить в войсках из-за малого возраста, но он сбежал из гимнасия на поле боя. Лакедемоняне наградили его венком за проявленную доблесть, но присудили к денежному штрафу за то, что он принял участие в битве до положенного срока и сражался, не имея полагающегося спартанцу оружия. Лаконский воин не имел права снять с поверженного врага доспехи. Во времена седой древности древнегреческие вожди и предводители не чурались черновой работы. Одиссей застал своего отца, Лаэрта, за работой в саду. И про себя Одиссей говорит, что: "Мало нашлось бы людей, кто б со мною поспорил в искусстве Дров для топки сухих натаскать, топором наколоть их..." Своими руками он смог быстро построить плот. Даже Ахилл, внук Зевса (!), собственноручно режет мясо, чтобы приготовить угощение ахейским послам. С течением времени нравы правителей стали меняться... Теофраст из Эресии не смог от волнения говорить перед ареопагом и сослался на то, что подавлен величием этого совета. Демохар возразил ему: "Теофраст, перед тобой афинские судьи, а не двенадцать олимпийских богов".

Мне видится РЖВ. Хищный зверь и два барана. Больше похоже на восточное исполнение.

Дарт Вейдер в КМВ https://www.youtube....E&feature=share и Москве

Наверное, пушной зверек прыгал в петлю пролетающей мимо стрелы и душился там :)

Это светец, судя по всему

Сопутка, я так понимаю, не из одной ямки?

Ещё находясь у Портленда, Медина Сидония попросил Александра Фарнезе прислать ему сорок лёгких голландских кораблей, так как до сих пор "они не могли успешно сражаться с английскими кораблями по причине чрезвычайной величины и неповоротливости испанских кораблей и замечательной подвижности английских". Из Кале Медина Сидония ещё раз обратился за помощью к Александру Фарнезе. Он также просил герцога Пармского СРОЧНО прислать ему как можно больше пороха, ядер и продовольствия. Следует напомнить, что между Кале, где отстаивались корабли Армады, и Дюнкерком, где должен был сосредоточить свои силы герцог Пармский, всего 23 мили, т.е. около 37 км. Даже в XVI веке наладить связь между войсками, находящимися на таком расстоянии, и скоординировать их действия было вполне возможно. На все эти обращения Александр Фарнезе отвечал, что его плоскодонные корабли пригодны только для плавания в мелких водах, что они текут, что запасы продовольствия и пороха не подготовлены, и, наконец, что море слишком бурно. Герцог Пармский только забыл добавить, что вода мокрая. Вроде бы Медина Сидония и Александр Фарнезе должны были проводить одну операцию против общего врага, но складывается такое впечатление, что герцог Пармский совсем не был заинтересован в успехе миссии Непобедимой армады – ведь вся слава победителя англичан досталась бы Медине Сидонии. Вот и возникают недостатки в планировании операции, в её обеспечении продовольствием и вооружении, а о координации действий двух полководцев вообще говорить не приходится. Да, герцогу Пармскому приходилось тратить много сил на борьбу с восставшими Нидерландами, но он же прекрасно понимал, что с падением Англии песенка восставших будет вскоре же спета, но, тем не менее... В общем, герцог Медина Сидония никакой помощи от герцога Пармского так и не получил. Сложилась патовая ситуация. Корабли Непобедимой Армады не могли войти в гавань Дюнкерка, так как та была слишком мелководной и годилась только для плоскодонных кораблей и барж. Герцог Пармский отказывался вывести в море свою плоскодонную флотилию, так как опасался голландских кораблей и бурных вод. Он соглашался вывести в море свою флотилию только тогда, когда Медина Сидония очистит море от голландских кораблей. Англичане ничего не знали о разногласиях между Медина Сидонией и Александром Фарнезе. Опасаясь соединения испанских сил, Хоуард на срочно созванном военном совете предложил немедленно атаковать укрывшиеся в Кале корабли Армады с помощью брандеров. В ночь на 28 июля испанские моряки увидели восемь горящих брандеров в непосредственной близости от своих кораблей. Началась паника, и вместо того чтобы попытаться отогнать горящие корабли, испанцы начали рубить якоря и выходить в море. Позднее было установлено, что якоря потеряли 130 испанских кораблей. А на каких базах они могли бы пополнить их запас? Отсутствие якорей вскоре будет ещё одной из главных причин крушения Армады. Герцог Медина Сидония был одним из немногих, кто не поддался общей панике. Его флагманский корабль "Сан Мартин" стоял на якоре, и герцог пытался сигналами и выстрелами из пушек заставить другие испанские корабли последовать его примеру. Из этих попыток ничего не вышло, и большинство испанских кораблей вышли в море. В панике две большие галеры выбросились на берег. Несколько галеонов столкнулись между собой. А брандеры тем временем спокойно догорали на отмелях, не причинив испанским кораблям никакого вреда. На рассвете близ Кале из больших испанских кораблей на якорях стояли только пять галеонов, в том числе и "Сан Мартин". В четыре часа утра Хоуард приказал атаковать испанские корабли. Дрейк, Хокинс и Фробишер атаковали испанские суда, стоявшие на якоре, а остальные силы англичан отправились в погоню за вышедшими в море кораблями противника. Увидев, что англичане напали на их флагмана, части испанских кораблей удалось вернуться в Кале, так что к концу этого сражения у герцога Медина Сидония набралось около пятидесяти судов. Остальные испанские корабли не справились с дувшим юго-западным ветром и начали двигаться вдоль берегов Нидерландов, причём многие корабли часто оказывались в опасной близости от берега или прибрежных отмелей. Сражение близ Кале продолжалось семь часов. Английские корабли ловко маневрировали и старались пушечными выстрелами поразить наиболее уязвимые места испанских кораблей. Скорострельность английских пушек была в три раза выше, чем у испанских, поэтому не стоит удивляться большим потерям испанцев в живой силе. Многие испанские корабли получили страшные на вид пробоины, в том числе и ниже ватерлинии. О снесённых мачтах, порванных парусах и такелаже не будем и говорить. Однако за всё время сражения ни один испанский корабль не был потоплен и ни одного вражеского корабля англичане не сумели захватить в плен. Вот так бой! Чуть позднее голландцы захватили два повреждённых в бою испанских галеона близ Остенде, но англичане обычно напрочь игнорируют этот факт, умаляющий их национальную гордость. Они же никого не потопили и не захватили. Около полудня английские корабли, словно по команде, один за другим начали выходить из сражения. Это объяснялось прозаически просто – у англичан закончился порох. Во второй половине того же дня Френсис Дрейк отправил донесение Уолсингему, в котором писал: "Бог дал нам славный день, и мы нанесли такие удары врагу, что, надеюсь, герцог Парма и герцог Медина Сидония не пожмут друг другу руки на этих днях... Пришлите боеприпасы и продовольствие и мы выбросим врага вон". Но боеприпасов не было. Противники разошлись, но опасались друг друга. Они ещё не знали, что у Кале Непобедимая Армада вела свой последний бой. Дальше началась агония Армады. Испанские суда из Кале двинулись на северо-восток, а англичане сопровождали их на расстоянии. Но после полудня дул уже северо-западный ветер, так что испанские корабли – без якорей, со сломанными мачтами и порванными парусами – оказались в очень опасном положении. Им приходилось отчаянно маневрировать, чтобы не быть выброшенными на берег. Так продолжалось до 30 июля, когда герцог Медина Сидония чуть не отдал приказ высаживаться на берег – он всерьёз опасался потерять свои корабли на мелях Зеландии. Но тут внезапно подул юго-восточный ветер, который помог испанским кораблям уйти к северу. Испанцы опасались новой атаки английского флота, так как не знали, что у тех элементарно нет пороха. Испанцы сами страдали от нехватки пороха, продовольствия и свежей воды. На их кораблях свирепствовали болезни, так что герцог Медина Сидония больше не думал о нападении на английские корабли. Англичане боялись, что испанцы повернут обратно в Канал, ведь большая часть кораблей Армады ещё не принимала никакого участия в боях, а у них нет пороха, чтобы остановить противника. И неизвестно когда будет! Но испанцы двигались на север. Оставив несколько кораблей для наблюдения за действиями Александра Фарнезе, основные силы английского флота двинулись вслед за испанцами. Хоуард боялся, что если испанцы высадятся в Шотландии, то местное население окажет им поддержку. Однако когда корабли Армады начали огибать Шетландские острова, англичане прекратили преследование испанцев и начали возвращаться на свои базы. Только теперь и началась гибель собственно Непобедимой Армады, которая потеряла централизованное управление. Испанские корабли возвращались на родину, кто во что горазд, а болезни косили их экипажи. Штормящее море, туманы и скалы собрали первую жатву близ Шетландских островов. Считается, что несколько кораблей могли захватить и разграбить шотландские пираты, но достоверных сведений на этот счёт нет. Очень много кораблей по различным причинам разбилось и потонуло близ берегов Ирландии. Во-первых, испанские капитаны не знали этих вод, скал и мелей. Во-вторых, и это главное, в условиях плохой видимости испанцы не могли правильно оценить свои координаты, им приходилось оценивать пройденный путь с помощью лагов; а так как они не знали истинной мощи Гольфстрима в этих местах, то этот метод приводил к значительным ошибкам. Многие испанские корабли, увидев берег на востоке, полагали, что они уже достигли берегов Пиренейского полуострова. Когда же они понимали, что ошиблись, то чаще всего было уже поздно. В сентябре 1588 года в Испанию начали возвращаться первые корабли Армады. Всего вернулось около пятидесяти кораблей (некоторые историки насчитывают до 65 вернувшихся кораблей). Потери в живой силе были не менее ужасными и оцениваются примерно в двадцать тысяч солдат и матросов. Погибло множество славных адмиралов и капитанов, в том числе Мигель де Окендо, Алонсо де Лейва и Хуан Мартинес де Рекальд. Герцог Медина Сидония был отстранён королём от должности командующего и отправлен в свой замок. Англичане же за время этой кампании, как считается, не потеряли ни одного корабля и всего около сотни убитых. Цифры явно преуменьшены. Я не буду описывать английские торжества 1588 года, так как о них написано достаточно много. На самом деле, торжествовать англичанам было особенно нечего. Напомню только, что королева по поводу победы велела отчеканить медаль с надписью: "Господь подул, и они рассеялись". Надпись показывает, что королева верно поняла суть произошедшего. Английские адмиралы также были разочарованы ходом прошедших сражений. Ведь значительно превосходя испанские суда в манёвренности, имея более скорострельную и дальнобойную артиллерию, англичане сумели потопить всего лишь несколько (хватит пальцев одной руки, чтобы их сосчитать) испанских кораблей.

Писатели в СССР глазами Корнея Чуковского. 1923 год Уважаемые читатели! Когда я опубликовал дневниковые записи Корнея Чуковского об Анне Ахматовой, ко мне стали приходить ваши письма с замечаниями о том, кто такой Корней Чуковский, каков его моральный облик и пр. Дамы и господа! Я прекрасно знаю, кто такой Корней Чуковский, да и из его дневниковых записей это тоже проскальзывает. Но из дневников Чуковского можно извлечь любопытные факты о жизни (в том числе и литературной) того времени. Это ведь настоящий сборник Исторических анекдотов, который я попытался представить вашему вниманию в виде Ворчалок. Ваш Старый Ворчун (Виталий Киселёв) Андерсен-Нексё в Петрограде В сентябре 1922 года в Петроград приехал датский писатель-коммунист Андерсен-Нексё. В Доме Искусств был устроен диспут об искусстве. И что же? Вот что пишет Чуковский: "Андерсен оказался банальным и пресным, а Пильняк стал ему излагать очень сложное credo. Пильняк говорил по-русски, переводчики переводили не очень точно. Зашёл разговор о материи и духе (Stoff und Geist), и всякий раз, когда произносили слово штоф, Пильняк понимающе кивал головой". Замятин, по словам Чуковского, на этом диспуте "либеральничал", а когда заговорили о писателях, он сказал: "Да, мы так любим писателей, что даже экспортируем их заграницу". Начало НЭП’а В ноябре 1922 года Чуковский посетил Москву – это было начало НЭП’а – и 27 ноября записал: "... пробегая по улице - к Филиппову за хлебом или в будочку за яблоками, я замечал у всех одно выражение – счастья. Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина и женщины; женщины с сладострастными, пьяными лицами прилипают грудями к оконным стёклам на Кузнецком, где шелка и бриллианты. Красивого женского мяса – целые вагоны на каждом шагу, - любовь к вещам и удовольствиям страшная, - танцы в таком фаворе, что я знаю семейства, где люди сходятся в 7 час. вечера и до 2 часов ночи не успевают чаю напиться, работают ногами без отдыху... Все живут зоологией и физиологией... Психическая жизнь оскудела; в театрах стреляют, буффонят, увлекаются гротесками и проч." Пьянка во "Всемирной литературе", запись 8.01.1923 "Вчера ночью во "Всемирной [Литературе]" был пир... Центр пьяной кампании – Анненков. Он перебегал от стола к столику, и всюду, где он появлялся, гремело ура. Он напился раньше всех. Пьяный он приходит в восторженное состояние, и люди начинают ему страшно нравиться... Он подводил к нашему столу то одного, то другого, как будто он первый раз видит такое сокровище, и возглашал:"Вот!" "Какую-то танцорку подвёл со словами:"Вот, Тальони! Замечательная! Чуковский, выпей с ней, поцелуйся, замечательная... Ты знаешь, кто это? Это Тальони, а это Чуковский, замечательный". "Второй замечательный персонаж был Щёголев. Он сидел в полутёмном кабинете у Тихонова, огромный, серый, неподвижный, на спинке кресла у его плеча примостилась какая-то декольтированная девица, справа тоже что-то женское, - прямо Рубенс, Рабле, - очень милый. А тут в отдалении где-то его жена, сын..." Посещение Маяковского, запись 27.02.1923 "Вечером у Маяковского... Пирожное и коньяк... Наконец начинает читать. Хорошо читает. Произнося по-хохлацки "у" вместо "в" и очень вытягивая звук "о" - Маякоооуский. Он стоял у печки, очень милый, с умными глазами, и видно, что чтение волнует его самого... Я откровенно высказал ему своё мнение, но он не очень интересовался им..." "Я сказал Маяковскому, что Анненков хочет написать его портрет. Маяк[овский] согласился позировать, но тут вмешалась Лиля Брик:"Как тебе не стыдно, Володя. Конструктивист – и вдруг позирует художнику. Если ты хочешь иметь свой портрет, поди к фотографу Вассерману – он тебе хоть двадцать дюжин бесплатно сделает". Стихи Сологуба, запись 07.05.1923 "Был у Сологуба неделю назад. Он занимает две комнатки в квартире сестры Анаст[асии] Чеботаревской... [Имеется в виду Александра Николаевна Чеботаревская.] В комнате Сологуба чистота поразительная. Он топил печку, когда я пришёл, - и каждое полено было такое чистенькое, как полированное, возле печки ни одной пылинки. На письменном столе две салфеточки – книги аккуратны, как у Блока. Слева от стола полки, штук 8, все заняты его собственными книгами в разных изданиях, в переплётах и проч... Заговорил о стихах:"У меня ненапечатанных стихов – он открыл правый ящик стола – тысяча двести тридцать четыре (вот, в конвертах по алфавиту)". - Строк? – спросил я. - Нет, стихотворений... У меня ещё не всё зарегистрировано. Я не регистрирую шуточных, альбомных стихов, стихов на случаи и проч... - Французских стихотворений у меня зарегистрировано пять, переводных сто двадцать два. А стихотворений ранних, написанных в детстве, интимных, на шесть томов хватило бы. Заговорили о рецензиях: "Рецензий я не регистрирую. Вот переводы у меня зарегистрированы. Меня переводили на немецкий яз[ык] такие-то переводчики, на французский такие-то, а на английский такие-то". И он вынул из среднего ящика карточки и стал читать одну за другой дольше, чем следовало... Одинокий старичок. Неприкаянный, сирота, забытый и критикой и газетами, недавно переживший катастрофу, утешается саморегистрацией. - Моих переводов из Верлена у меня зарегистрировано семьдесят. Окошечки у него в кабинете маленькие, но вид оттуда – широкий. На столе портреты А.Н. Чеботаревской. Она с ним за чайным столом, она с ним на диване, она с ним в Париже. Всё чистенько, по-немецки, и без вкуса развешано... - А теперь вы пишете прозу? - Нет. Вышел из этого ритма. Не могу писать. У меня это ритмами. Как болезни. Я, например, в январе всегда болен. Всю жизнь. Непременно лежу в январе. - А стихи? - Стихов я всегда писал много. Вот, напр., 6 декабря 1895 года я написал в один день сорок стихотворений. Вернее, цикл. "История девочки в гимназии". Многие из них не напечатаны. Но часть попала в печать в виде отдельных стихотворений. Ольга Форш о Блоке, запись 10.05.1923 "Я к Ольге Форш. Она одна – усадила – и начала говорить о Блоке. Говорила очень хорошо, мудро и взволнованно, о матери Блока:"Да она ж его и загубила. Когда Блок умер, я пришла к ней, а она говорит:"Мы обе с Любой его убили – Люба половину и я половину". Вокруг Блока, записи 30.05.1923 "Был у жены Блока. Она очень занята театром, пополнела. Пристал ко мне полуголодный Пяст. Я повёл его в ресторан – и угостил обедом..." "Замятии напомнил мне, как я вовлёк Блока в воровство. Во "Всемирной Литер[атуре]" на столе у Тихонова были пачки конвертов. Я взял два конверта – и положил в карман. Конверты – казённые, а лавок тогда не было. Блок застыдился, улыбнулся. Я ему:"Берите и вы". Он оглянулся – и больше из деликатности по отношению ко мне – взял два конверта и, конфузясь, положил в карман". Коктебель. Сентябрь. 1923 (У Волошина) "22 дня я живу в Коктебеле и начинаю разбираться во всём. Волошинская дача стала для меня пыткой – вечно люди, вечно болтовня. Это утомляет, не сплю. Особенно мучителен сам хозяин. Ему хочется с утра до ночи говорить о себе или читать стихи. О чём бы ни шла речь, он переводит на себя... рассказывает длинно, подробно, напористо - часа три, без пауз. Я Макса люблю и рад слушать его с утра до ночи, но его рассказы утомляют меня, - я чувствую себя разбитым и опустошённым... Особенно страшно, когда хозяин зовёт пятый или шестой раз слушать его (действительно хорошие) стихи. Интересно, что соседи и дачники остро ненавидят его. Когда он голый проходит по пляжу, ему кричат вдогонку злые слова и долго возмущаются "этим нахалом"."Добро, был бы хорошо сложён, а то образина!" - кудахтают дамы". О Волошине, запись 07.10.1923 Вернувшись из Крыма, Чуковский постарался более связно и аргументировано изложить свои впечатления о Волошине. Повторяющиеся впечатления и наблюдения я опускаю: "Макс Волошин стал похож на Карла Маркса. Он также преувеличенно утив, образован, изыскан, как и подобает poetae minori [второстепенные поэты]... Волошин не разговаривал ни с кем лет шесть, ему, естественно, хочется поговорить, он ястребом налетает на свежего человека и начинает его терзать. Ему 47 лет, но он по-стариковски рассказывает всё одни и те же эпизоды из своей жизни, по нескольку раз, очень округлённые, отточенные, рассказывает чрезвычайно литературно, сложными периодами, но без пауз, по три часа подряд. Не знаю почему, но меня эти рассказы утомляли, как тяжёлые брёвна. Самая их округлённость вызывала досаду. Видно, что они готовые сберегаются у него в мозгу, без изменения, для любого собеседника, что он наизусть знает каждую фразу. С наивным эгоизмом он всякий разговор поворачивает к этим рассказам, в которых главный герой он сам... Стихи Макса декламационны, внешни, эстрадны – хорошие французские стихи, - несмотря на всю свою красивость, тоже утомляли меня. Человек он очень милый, но декоративный, не простой, вечно с каким-то театральным расчётом... Живёт он хозяином, магнатом, и походка у него царственная, и далеко не так бесхозяйствен, как кажется. Он очень практичен – но мил, умён, уютен и талантлив... Его нарочито русские речи в стихах звучат по-иностранному". Для характеристики самого Чуковского приведу ещё одно его высказывание, записанное в тот же день: "Роман Замятина "Мы" мне ненавистен. Надо быть скопцом, чтобы не видеть, какие корни в нынешнем социализме". Указатель имён Мартин Андерсен-Нексё (1869-1954). Юрий Павлович Анненков (1889-1974). Александр Александрович Блок (1881-1921). Лиля Юрьевна Брик (урождённая Лиля Уриевна Каган, 1891-1978). Максимилиан Александрович Волошин (Кириенко-Волошин, 1877-1932). Евгений Иванович Замятин (1884-1937). Василий Иванович Качалов (Шверубович, 1875-1948). Борис Андреевич Пильняк (Вогау) (1894-1938). Владимир Алексеевич Пяст (Пестовский, 1886-1940). Фёдор Кузьмич Сологуб (1863-1927). Мария Тальони (1804-1884). Николай Семёнович Тихонов (1896-1979). Ольга Дмитриевна Форш (урождённая Комарова, 1873-1961). Анастасия Николаевна Чеботаревская (1876-1921). Александра Николаевна Чеботаревская (1869-1925). Корней Иванович Чуковский (1882-1969). Павел Елисеевич Щёголев (1877-1931).

Франсишку д’Алмейда (окончание). Деяния Аффонсу д’Альбукерки Победа близ Диу принесла Португалии огромную выгоду: правители Гуджарата, Диу и других княжеств не только заключили теперь мир с Португалией, но и надолго лишились поддержки, как египетского флота, так и других арабских сил. Почти сто лет Португалия не будет встречать серьёзного сопротивления в водах, омывающих Индию. 8 марта 1509 года Франсишку д’Алмейда с триумфом возвращается в Кочин, где его встречает Аффонсу д’Альбукерки, перебравшийся сюда из Каннанура. Д’Альбукерки снова требует передать ему власть, но победитель египетского флота настроен до конца отбыть свой пятилетний срок в должности вице-короля Индии. Дальнейшие события напоминают 30-е годы XX века в СССР. Вначале были арестованы и посажены в тюрьму самые видные офицеры из свиты д’Альбукерки. Их обвинили в организации заговора с целью самовольного захвата Кочина. А через несколько дней арестовали и самого Аффонсу д’Альбукерки, которого обвинили в связях с правителем Каликута. В апреле 1509 года в Кочин вошла эскадра из четырёх кораблей под командованием Диегу Лопиша ди Сикейры. Целью его экспедиции была разведка путей к Малакке и оценка защищённости города. Португальцы явно не представляли, что собой представляет Малакка, так как Сикейра имел полномочия при возможности захватить город. В Кочине Сикейре посоветовали с такими ничтожными силами даже и не думать о захвате Малакки, а ограничиться разведкой. Малакка привлекала внимание португальцев тем, что именно через этот город шёл основной поток пряностей с Востока, так что в Индию почти все пряности, кроме перца и имбиря, попадали через посредников, что значительно увеличивало их цену. Из Малакки арабские торговцы могли переправлять пряности непосредственно на Запад, используя пути, лежавшие южнее Целлона, на которых португальцы не могли их перехватить. Франсишку д’Алмейда, ознакомившись с миссией ди Сикейры, решил добавить к экспедиции один свой корабль с экипажем в 70 человек. В августе ди Сикейра покинул Кочин и 11 сентября 1509 года португальские корабли впервые вошли в переполненную различными судами гавань Малакки. Город разделялся рекой на две части, соединённые мостом. На правом берегу реки размещались купеческие торговые дома и склады, а на левом берегу располагался дворец султана, кафедральная мечеть, дома знати и множество садов. Сразу после прибытия Сикейра стал добиваться приёма у местного правителя, и уже через три дня султан Малакки принял делегацию португальцев. Ди Сикейра вручил султану богатые дары и сообщил ему о желании португальского короля вести с Малаккой торговлю пряностями. Султан благосклонно выслушал португальцев, разрешил им вести торговлю в городе и пообещал подготовить большой груз пряностей. Португальцам даже разрешили построить торговую факторию на берегу. Арабские купцы были очень недовольны появлением португальцев в Малакке. Они подробно рассказали султану о вероломстве португальцев и об их зверствах в Индии, но султан решил не начинать конфликт первым. Около двух месяцев португальцы спокойно провели в Малакке, не слишком считаясь с местными обычаями, и утратили бдительность, а терпение султана лопнуло, когда Сикейра потребовал у него, султана, разрешения на постройку форта якобы для защиты торговых интересов Португалии. В один из обычных дней, когда около сотни португальцев слонялись по городу, воины султана напали на них и перебили большую часть оказавшихся на берегу моряков. Только небольшой группе португальцев, среди которых оказался и Магеллан, удалось пробиться к берегу и сесть в шлюпки. В резне на берегу по некоторым данным погибло от сорока до восьмидесяти португальцев. [Ох, уж этот Магеллан-Магельяиш; он и при Диу сражался, и в Малакке спасся!] Одновременно огромное количество мелких судов, на которых воины были переодеты торговцами, атаковало португальские корабли. Сикейра приказал пушками рассеять эту пузатую мелочь, дождался шлюпок со своими людьми и вывел корабли на внешний рейд города. Требование португальцев, вернуть пленных товарищей, было султаном проигнорировано. Тогда Сикейра казнил парочку оказавшихся у него местных купцов, пригрозил, что король Португалии всегда мстит за обиды, причинённые его подданным, и отплыл в Кочин. Когда в январе 1510 года Сикейра вернулся в Кочин на трёх кораблях [один корабль напоролся на рифы, а второй пришлось сжечь, так как не хватало людей для формирования его экипажа], его встретил уже новый вице-король Индии – им наконец-то стал Аффонсу д’Альбукерки. Дело в том, что в ноябре 1509 года в Кочин прибыл флот из пятнадцати кораблей под командованием великого маршала Португалии Фернандиша ди Коутиньо, которые доставили в Индию три тысячи солдат. Маршал, который оказался к тому же и племянником д’Альбукерки, привёз в Кочин инструкции от короля Мануэла, которые были адресованы вице-королю Индии Аффонсу д’Альбукерки. Пришлось д’Алмейде подчиниться воле короля и освободить своего пленника. Новый вице-король Индии не пожелал встретиться со своим предшественником, который уже 19 ноября с очередным конвоем отплыл на родину. Но до Португалии Франсишку д’Алмейда не добрался, так что мы не знаем, как король собирался оценить деятельность своего адмирала и первого вице-короля Индии. Португальские корабли обычно делали остановку на Южной оконечности Африки у Столовой горы в бухте, где позднее был основан Кейптаун. Остановились они и на этот раз, чтобы запастись водой и продовольствием. Один из португальцев не расплатился с торговцем-готтентотом, и негры изрядно намяли бока группе моряков. На следующий день, 1 марта 1510 года, д’Алмейда лично возглавил отряд из 150 вооружённых матросов и офицеров, который должен был покарать дикарей. Португальцы явно недооценили боеспособность готтентотов, так как они не брали с собой огнестрельное оружие, полагаясь только на свои мечи, шпаги и кинжалы. Добравшись до ближайшей деревни, португальцы сожгли её, но местные жители успели бежать. Тогда португальцы решили угнать большое стадо оставшихся беспризорными быков и коров. Вскоре португальцев нагнал отряд воинов-готтентотов, которые сигналами своих пастушеских дудок привели стадо коров в сильнейшее волнение. Воспользовавшись возникшей среди португальцев неразберихой, готтентоты напали на отряд европейцев и своими копьями и дубинками сумели перебить 65 человек. Среди убитых оказался и Франсишку д’Алмейда, которого сначала оглушили дубинкой, а потом проткнули копьём. Так окончил свои дни первый португальский вице-король Индии. Вернёмся в Индию. В январе 1510 года там произошла несколько странная история с нападением на Каликут. В самом факте нападения на саморина ничего странного не было, но вот то, как развивались события... Одни источники сообщают, что инициатором нападения был Аффонсу д’Альбукерки. Сам вице-король написал королю Португалии, что поход предпринял маршал ди Коутиньо, а он пытался отговорить маршала от штурма столь крупного города. События развивались так. В начале января 1510 года португальский флот из 20 кораблей отправился в экспедицию против саморина и вскоре высадил отряд численностью 1600 человек под командованием маршала Коутиньо недалеко от Каликута. Но португальцы плохо знали местность, и потому их отряду пришлось очень несладко на пути к городу. Сам д’Альбукерки с оставшимися людьми высадился с кораблей прямо в самом Каликуте и начал захват города, который быстро перешёл в прямой грабёж, так как сильного сопротивления португальцы пока не встретили. Тем временем к городу подошёл маршал Коутиньо со своим отрядом. Люди маршала, по словам Браза д’Альбукерки "страшно устали, так как высадились далеко и из-за ужасной жары уже были не в состоянии нести тяжелое оружие". Узнав, что д’Альбукерки начал захват города без его приказа, маршал очень рассердился, обматерил вице-короля и приказал своему войску приступить к штурму города. Д’Альбукерки, по его словам, рекомендовал маршалу дать войскам отдых, но тот его не послушал. А вы бы послушали? Люди вице-короля грабят город, а ты – отдыхай! Дальнейшие события интересно описал всё тот же Браз д’Альбукерки: "Маршал был преисполнен недоверия, и он раздраженно ответил Альбукерки:"Я прекрасно знаю, чего вы хотите - чтобы я не сдвинулся с этого места. Но я намерен атаковать город саморина и разрушить Каликут прежде, чем возьму в рот какую-либо пищу..." Маршал во главе войска пробился к дворцу саморина и атаковал 200 его гвардейцев - наиров, которые охраняли дворец. Он убил 80 из них, коменданта города и двух крокодилов саморина.После этого маршал вошёл через ворота во дворец, но так устал, что сел на большой камень и долгое время был не в состоянии двигаться. В это время его люди стали выламывать двери и рассеялись по дворцу, грабя все, что находили. Но неожиданно на помощь саморину подоспели новые наиры, которые ранили стрелами многих наших людей. И хотя подоспевший Альбукерки отбил их атаку, наиры убили маршала, его заместителя и 10-12 наших видных военачальников. Альбукерки был ранен. Он вернулся на свой корабль и приказал своему флоту отплыть к Кочину, оставив на рейде Каликута несколько судов". По данным португальцев, они потеряли во время штурма около 80 человек, тогда как потери саморина составили более 3000 человек. Но эти цифры, скорее всего, приукрашены. Всю вину за организацию нападения на Кочин и за её провал д’Альбукерки возложил на убитого маршала Фернандиша ди Коутиньо, благо покойник ничего возразить уже не мог. Вице-король был в ужасном настроении, когда в Кочин прибыл на трёх кораблях ди Сикейра и доложил о своём плавании в Малакку. Ди Сикейра был обижен неласковым приёмом, который он встретил у нового вице-короля Индии. Поэтому он поспешил на своём корабле в Португалию, чтобы лично доложить королю Мануэлу о сказочной Малакке, которая оказалась ключом к торговле пряностями. Два других корабля остались в Кочине.

Герцен и князь Долгоруков У Герцена были сложные отношения с различными русскими эмигрантами, например со скандально известным князем П.В. Долгоруковым, которого также подозревали в авторстве подметных писем к Пушкину. Он использовал Долгорукова как своего союзника в борьбе с царизмом, но поссорился с ним после выступления князя в печати против Бакунина. Герцен писал: "Долгоруков все пакостит, а потому я прервал дипломатические отношения... Только все же он не крал, как Некрасов, и не посылал доносами на виселицу, как Катков". Теперь я всем нужен! Иван Федорович Паскевич (1782-1856) однажды сказал маркизе де Виллеро: "Теперь, когда я фельдмаршал и наместник Царства Польского, оказывается, что каждый был знаком со мною в молодости и даже дружен, а ведь когда я был еще в черных генералах, меня никто и знать не хотел!" Дерзкая визитка Вплоть до коронации Николая I оставление визитной карточки допускалось лишь между людьми, равными по общественному положению. В противном случае это считалось фамильярностью. Например, князь Виктор Павлович Кочубей (1768-1834), слывший чуть ли не либералом, вернувшись как-то домой, обнаружил у себя карточку приезжавшего к нему с визитом кавалергардского офицера Ф.Ф. Вадковского, будущего декабриста. Тем же вечером Кочубей говорил одному из своих гостей: "Представь себе, до чего доходит ныне дерзость молодежи: нахожу я сегодня у себя карточку Вадковского! Мальчишка, корнет, оставляет свою визитную карточку мне, человеку в моем чине? Мог бы, кажется, расписаться у швейцара, а не оставлять мне своей карточки!" Перед начальством - стоять! Однажды князь П.В. Долгоруков беседовал с графом Д.Н. Блудовым. Последний стал вспоминать свою службу у генерала от инфантерии графа Николая Михайловича Каменского (1776-1811), который командовал русской армией против турок: "После обеда пили мы кофий; граф Каменский сидел в креслах, а мы все вокруг него стояли..." Долгоруков прервал графа: "Как, неужели перед Каменским не садились?" Блудов с улыбкой ответил: "Нет, теперь [во времена Александра II] это понять трудно, а в то время [Блудов служил у Каменского в 1809-1811 гг.] перед начальством не принято было садиться!" Долгоруков отмечал, что это уже был прогресс, так как сановники времен Александра Павловича принимали подчиненных своих в сюртуке и сидя, а не в халате и лежа, как это делали сановники екатерининской эпохи. Французы подсуетились, но... Граф Каменский считался одним из лучших военных своего времени и пользовался почти неограниченным доверием императора Александра Павловича. В 1811 году он был отравлен на вечере у французского консула в Бухаресте. Там стали разносить кофе, и Каменскому под видом особого почета подали кофе на особом подносе в золотой чашке, а в чашку был всыпан яд. Каменский сразу же заболел, и его чуть живого отвезли в Одессу, где он и умер 4 мая 1811 года (ст. стиля). На его место был назначен М.И. Кутузов. Как моя фамилия? Не все знают, что отец известного А.Х. Бенкендорфа, Христофор Иванович, был очень рассеянным человеком. Однажды он приехал на почтамт и спросил, нет ли на его имя писем? Чиновник его спросил: "Как фамилия Вашего превосходительства?" Озадаченный Христофор Иванович вышел в сени и спросил у своего лакея: "Как бишь моя фамилия? Я позабыл". Лакей ответил: "Бенкендорф, Ваше превосходительство!" Христофор Иванович обрадовался и побежал опять в присутствие почтамта с криком: "Меня зовут Бенкендорф!"

Франсишку д’Алмейда и Аффонсу д’Альбукерки Пока происходили описанные ранее события, в Индийском океане появился ещё один португальский флот, который покинул родину в апреле 1506 года. Этим флотом из четырнадцати кораблей командовал адмирал Триштан да Кунья (1460-1540), который из-за болезни не стал вице-королём Индии. Перед экспедицией стояла задача создания ряда опорных пунктов в Индийским океане для успешной борьбы с арабскими и индийскими мореплавателями. Главной целью была крепость на острове Сокотра у входа в Аденский залив. Захватив Сокотру, португальцы преграждали Египту путь из Красного моря в Индийский океан. Заместителем да Куньи был назначен Аффонсу д’Албукерки (1462-1515), который уже бывал в Индии и горячо отстаивал перед королём Мануэлем идею создания цепи сильных опорных пунктов в важнейших точках побережья всего Индийского океана. Только создание такой системы, по его мнению, могло обеспечить монополию для португальской торговли пряностями. Под непосредственным командованием д’Албукерки находилось шесть кораблей с общим экипажем в четыреста человек. Более важным для дальнейшего хода событий было то, что д’Албукерки вёз секретное королевское письмо, согласно которому он должен был в 1508 году стать новым вице-королём Индии вместо Франсишку д’Алемйды. [Короли Португалии не собирались надолго передавать слишком большую власть в руки одного человека.] Это письмо д’Албукерки должен был огласить только по прибытии в Индию. После ряда приключений экспедиция перезимовала в Мозамбике, а затем да Кунья попытался захватить город Могадишо, но нападение было отбито защитниками крепости. После этой атаки Триштан да Кунья в январе 1507 года высадился на острове Сокотра и в ходе ожесточённого штурма захватил местную крепость. Правитель острова погиб в этой схватке, но усмирить сам остров португальцам удалось только в мае этого же года. Следует отметить, что португальцы ушли с Сокотры уже в 1511 году. Восстановив разрушенные укрепления крепости и построив новый форт, Триштан да Кунья в соответствии с королевскими инструкциями оставил на острове гарнизон. На Сокотре пути адмиралов разошлись. Да Кунья отправился в Кочин, чтобы забрать там груз пряностей, а д’Албукерки продолжил реализацию своих планов по разрушению арабской торговли и созданию цепи опорных пунктов. Главной своей целью на первом этапе самостоятельного плавания д’Албукерки считал захват богатого города Ормуза, который контролировал арабскую торговлю через Персидский залив и являлся одним из крупнейших перевалочных пунктов на торговых путях Восток-Запад. Однако у португальцев были лишь самые смутные представления о том, где находится этот богатый город, поэтому д’Албукерки продвигался буквально на ощупь. На своём пути к Ормузу португальцы захватили и разграбили такие города как Кольят, Курьят, Сохар и Маскат. Жители захваченных городов или полностью истреблялись, как это произошло в Курьяте, или у несчастных пленников отрезали носы и уши, как это португальцы проделали в Сохаре и Маскате. К Ормузу д’Албукерки прибыл 25 сентября 1507 года. В гавани города стояло более сотни судов, многие из которых были вооружены пушками. Капитаны всех кораблей пытались отговорить д’Албукерки от штурма хорошо укреплённого города с многочисленным флотом, чтобы не рисковать престижем португальского оружия. Ведь португальцам на Востоке ещё не приходилось штурмовать столь сильно укреплённый город. Д’Албукерки отклонил все возражения своих капитанов, заявив: "Дело очень серьёзное, но отступать уже поздно, и теперь мне нужна решительность, а не добрые советы". Первым делом д’Албукерки послал местному правителю ультиматум, в котором потребовал, чтобы Ормуз признал свою вассальную зависимость от португальского короля, подчинялся его португальскому наместнику и ежегодно платил солидную дань. Реальная власть на острове принадлежала визирю Ходже-Атару, который попросил отсрочку в несколько дней, чтобы выполнить все условия португальцев. Он рассчитывал выиграть время, собраться с силами и изгнать наглых пришельцев. Однако д’Албукерки не дал защитникам города такой возможности. На следующий день он приказал обстрелять Ормуз из пушек, а затем напал на арабские и персидские корабли в гавани. Как чаще всего и бывало в таких случаях, дело решило превосходство португальцев в артиллерии. Их многочисленные пушки имели большую дальнобойность, чем арабские, так что португальцы могли спокойно уничтожать корабли противника с такой дистанции, где они не опасались ни артиллерийского огня противника, ни его стрел. К вечеру португальцы разгромили флот противника и проникли в город. На этот раз они ограничились несколькими небольшими пожарами и маленькой резнёй. Ходжа-Атар спешно принял все условия победителей, а также разрешил португальцам построить на острове свою крепость и торговую факторию. Добившись покорности от местных правителей, д’Албукерки немедленно приступил к строительству форта, используя для этой цели даже экипажи своих судов. Казалось бы, всё складывалось весьма удачно для д’Албукерки, но вскоре окончательно взбунтовались капитаны кораблей. Они были очень недовольны тем, что вместо захвата арабских судов с пряностями и прочими сокровищами, они занимаются строительством никому не нужного форта на безводном острове. На Ормузе, действительно, не было источников воды, которую приходилось доставлять с материка. Это было самым уязвимым местом в защите будущего форта во вражеском окружении. Напрасно д’Албукерки доказывал своим капитанам, что он действовал строго по инструкциям короля Мануэла, и показывал им секретное письмо о своём будущем назначении вице-королём Индии. Капитаны заявили, что в королевских инструкциях ничего не говорилось о захвате Ормуза, что они не смогут оставить в новой крепости достаточно сильного гарнизона из-за малочисленности своих команд. И вообще, такое распыление сил вредит захвату индийской торговли пряностями. Даже не поставив д’Албукерки в известность о своём решении, четыре корабля в декабре 1507 года покинули гавань Ормуза и направились в Кочин для соединения с силами Франсишку д’Алемйды. Так португальцам на этот раз не удалось удержать в своих руках этот важный опорный пункт у входа в Персидский залив. Оставшись всего с двумя кораблями, д’Албукерки в январе 1508 занялся рейдерством в Аравийском море, пытаясь дождаться срока вступления в силу своих полномочий. Он то возвращался в Ормуз, то выходил в море и навещал Сокотру, но в конце концов вынужден был окончательно покинуть Ормуз. Мятежные же капитаны тем временем заявили д’Алмейде, что д’Албукерки нарушил инструкции короля, захватив Ормуз, вместо того, чтобы перехватить конвой с пряностями, который шёл в Красное море. Они потребовали наказать непослушного адмирала и возместить упущенную выгоду. Кроме того, они сообщили вице-королю, что д’Албукерки собирается занять его должность. В ноябре 1508 года д’Албукерки прибыл в Каннанур, где встретился с д’Алмейдой и предъявил тому свои полномочия. Вице-король заявил наглому пришельцу, что срок его полномочий ещё не истёк, и он не собирается досрочно оставлять свою должность. Для этого у Франсишку д’Алемйды были и свои личные причины. Дело в том, что пока д’Албукерки плавал по Аравийскому морю, в Индии произошли довольно важные события. Командующий египетским флотом эмир Хусейн извлёк уроки из прежних поражений мусульманских сил. Ему удалось в январе 1508 года заманить эскадру под командованием Лореншо д’Алемйды, сына вице-короля, в ловушку, в устье мелководной реки близ Чаула, что находится южнее Бомбея. Опрометчивость Лореншо можно объяснить тем, что совсем недавно отец обвинил его в трусости во время экспедиции на Цейлон и грозился отдать его под суд. На мелководье большие португальские корабли оказались почти беспомощными перед юркими и подвижными корабликами противника. Дальнобойные пушки мало помогали в абордажных боях. Португальская эскадра была уничтожена, и в живых осталось только 19 человек. Лореншо д’Алмейда погиб в этом сражении, и его смерть сразу же обросла романтическими подробностями. По легенде, пушечное ядро раздробило ногу Лореншо, но капитан велел привязать себя к мачте и в таком положении продолжал руководить сражением. Его прикончило второе ядро, попавшее в грудь героя. Правда, не совсем ясно, откуда взялись такие яркие подробности сражения, ведь его результаты я уже привёл выше. Теперь Франсишку д’Алмейда стремился восстановить свою репутацию, чтобы предстать перед королём победоносным правителем, а тут появляется какой-то новый претендент на его должность и путается под ногами. В конце декабря 1508 года девятнадцать кораблей под командованием д’Алмейды отплывают для поиска египетского флота. Вначале португальцы сжигают город Дабхол, где захватили около 150 тысяч дукатов. Египетский флот эмира Хусейна за это время пополнился почти тысячью индийских судов – здесь был флот султана Диу и Гуджарата, корабли саморина и других правителей. 2 февраля близ острова Диу в заливе Камбея объединённый флот встретил португальцев. Одно из величайших морских сражений в истории Азии происходило 2 и 3 февраля. Вначале португальцы смело атаковали громадные силы противника, но завязавшийся бой не дал никому из противников заметного преимущества. В конце дня эмир Хусейн отводит свои основные силы под защиту крепостной артиллерии. На следующее утро португальцы решительно атаковали противника. Их пушки легко топили мелкие судёнышки, а большие корабли захватывались в кровопролитных абордажных боях. Капитан Нуну Важ Перейра получил приказ атаковать и захватить галеру эмира Хусейна – флагманский корабль противника, - и успешно справился с поставленной задачей. Правда, эмира на борту захваченной галеры не оказалось, но отважный капитан этого не узнал, так как погиб от выстрела в шею. К концу дня победа португальцев стала очевидной, египетский был почти полностью уничтожен (погибло около двухсот кораблей), а индийские корабли разбежались. Португальцы в этом сражении потеря 32 убитых и около двухсот раненых, а противник только убитыми потерял около четырёх тысяч человек. Пленных арабов и индусов д’Алмейда безжалостно приказал повесить, а вот захваченных венецианских наёмников ждала более жуткая судьба. Не удивляйтесь участию венецианцев, ведь Венеция была очень заинтересована в сохранении арабской торговли в Индийском океане. Вначале венецианцев жестоко пытали, а потом истерзанные тела привязали к жерлам пушек и расстреляли картечью. Однако Франсишку д’Алмейда был очень расстроен тем, что эмир Хусейн ускользнул из его рук и избежал кары за гибель Лореншу.

Самую подробную характеристику Сезанну как человеку даёт Эмиль Золя в письме к Жану-Батисту Байлю в 1861 году: "Доказать что-либо Сезанну – это всё равно что уговорить башни собора Парижской Богоматери, чтобы они станцевали кадриль. Может быть, он и скажет "да", но ни на йоту не сдвинется с места. И заметь, что с возрастом его упрямство всё усиливается, хотя разумных причин для этого не становится больше. Он сделан из одного куска, жёсткого и твёрдого на ощупь; ничто его не согнёт, ничто не может вырвать у него уступки. Он не хочет даже обсуждать того, что думает, терпеть не может споров, во-первых, потому что разговоры утомляют, во-вторых, потому что если бы его противник оказался прав, пришлось бы изменить своё мнение. И вот он очутился в гуще жизни, причём со своими определёнными идеями, которые согласен менять только по собственному усмотрению. Впрочем, в остальном он замечательный малый: всегда во всём с вами согласен, потому что ненавидит споры, но от этого не перестаёт думать по-своему. Когда язык его говорит "да", - сам он по большей части думает – "нет". Если он случайно выскажет противоположное мнение, а вы его оспариваете, он горячится, не желая разобраться в сути дела, кричит, что вы ничего не понимаете в этом вопросе, и перескакивает на другое. Попробуй-ка поспорить, да что там, просто поговорить с этим упрямцем, ты ровно ничего не добьёшься, зато сможешь наблюдать весьма своеобразный характер. Я надеялся, что с возрастом он хоть немного изменится, но вижу, что он такой же, каким я его оставил... Я знаю, что у Поля по-прежнему доброе сердце, что это друг, который умеет понимать и ценить меня. Но поскольку у каждого из нас свой характер, из благоразумия я должен приспосабливаться к его настроениям, если не хочу спугнуть нашу дружбу. Быть может, чтобы сохранить твою, я прибег бы к уговорам, - с ним это значило бы потерять всё". Гоген о живописи Сезанна В письме к Эмилю Шуффенекеру в 1885 году Поль Гоген так отзывался о живописи Сезанна: "Возьмите, например, непризнанного Сезанна... В его формах какая-то тайна и тяжёлое спокойствие человека, который лежит, погрузившись в раздумье. Цвет его серьёзен, как характер восточных людей. Житель Юга, он проводит целые дни на вершинах гор, читая Виргилия и глядя в небо. Его горизонты очень высоки, синие тона насыщены, а красный цвет у него удивительно живой и звучный. Как стихи Виргилия, которые имеют не только один смысл, которые можно истолковать по-разному, так и картины Сезанна двояки по значению, имеют иносказательный смысл. Их основа и реальна и фантастична. Одним словом, когда видишь его работы, невольно восклицаешь:"Странно!" Но он мистичен, и его рисунок мистичен". Камилл Писарро о живописи Сезанна В 1895 году Камилл Писарро в одном из писем сыну Люсьену описывал свои впечатления от посещения выставки Сезанна: "Я думал о выставке Сезанна, где есть восхитительные вещи: натюрморты, безукоризненные по законченности; другие, очень проработанные, и всё же брошенные не конченными, ещё более прекрасные, чем первые; пейзажи, обнажённые, портреты, хоть не доведённые до конца, но действительно грандиозные и необыкновенно живописные, необыкновенно пластичные... Почему? Потому что в них есть ощущение!.. Интересно, что в то самое время, когда на выставке Сезанна я восхищался этим удивительным и ошеломляющим характером его работ, которые меня привлекают уже много лет, появился Ренуар. Моё восхищение ничто перед восхищением Ренуара. Даже Дега, и тот подпал под чары дикой и в то же время утончённой натуры Сезанна, также как Моне и все мы. Неужели мы ошибаемся? Не думаю... Ренуар верно говорит, что в картинах Сезанна есть что-то аналогичное фрескам Помпей, таким архаичным и таким великолепным". Влияние на Сезанна В другом письме своему сыну в том же 1895 году Камилл Писарро отмечает художников, повлиявших на стиль Сезанна. Поводом для этого послужила критическая статья Камилла Моклера: "Он [Камиль Моклер] не подозревает, что Сезанн подвергался влияниям, как и все мы... Критики не знают, что Сезанн, как и мы, был под влиянием Делакруа, Курбе, Мане, даже Легро. В Понтуазе я влиял на него, а он на меня. Помнишь выступления Золя и Бельяра по этому поводу? Они были уверены, что живопись изобретают каждый раз заново и что только тот оригинален, кто ни на кого не похож". Беседа с Иоахимом Гаске Сезанн: "Наше искусство должно дать ощущение постоянства природы через её элементы, через её изменчивую видимость. Оно должно показать нам её вечной. Что за ней кроется? Может быть, ничего. Может быть всё. Всё, понимаете? Итак, я соединяю её блуждающие руки... Я беру справа, слева, здесь, там, везде её тона, её краски, её нюансы. Они образуют линии, они становятся предметами, скалами, деревьями, я сам не знаю как. Они делаются объёмными. Они приобретают значение. Если эти объёмы, эти значения в моём ощущении, на моём холсте соответствуют планам и пятнам у меня перед глазами, значит, руки сошлись... Но если я допущу малейшую рассеянность, ослаблю внимание или начну чересчур интерпретировать, увлекусь сегодня какой-нибудь теорией, противоречащей вчерашней, если я буду рассуждать, когда я пишу, если я буду вмешиваться, то всё пойдёт прахом". Гаске: "Как это – вмешиваться?" Сезанн: "Художник только воспринимает, его ум – это регистрирующий аппарат... Но если художник начинает вмешиваться, если он, такой ничтожный, осмеливается сознательно переделывать то, что он должен передать, он вносит в это свою незначительность. И снижает свою работу". Гаске: "Значит, по-вашему, художник ниже природы?" Сезанн: "Нет, я этого не говорил. Как вы могли так понять? Искусство – это гармония, параллельная природе. Только глупцы говорят:"Художник ниже природы". Нет, он ей параллелен. Если только он сознательно не вмешается, поймите меня. Его воля должна молчать. Он должен заставить замолчать все свои предрассудки, всё забыть, молчать, быть только эхом. Тогда весь пейзаж зафиксируется на его чувствительной пластинке. А передать его на холсте, выявить его поможет ремесло, но ремесло осторожное, тоже готовое слушаться, передавать бессознательно и хорошо знающее язык текста, который оно расшифровывает, вернее, языки этих двух параллельных текстов: увиденной, почувствованной природы, вот той, что там [он показывает на зелёную и голубую долину], и той, что здесь [он ударяет себя по лбу], обе должны слиться, остаться навсегда и жить наполовину человеческой, наполовину божественной жизнью, жизнью искусства, жизнью бога... пейзаж отражается во мне, становится человечным, мыслится мною. Я его реализую, переношу на холст, запечатлеваю его на холсте..." Из беседы Сезанна и Амбруаза Воллара об Эмиле Золя Воллар: "Однажды, когда Сезанн показывал мне маленький этюд, сделанный им с Золя в дни молодости, около 1860 года, я спросил его, к какому времени относится их разрыв". Сезанн: "Между нами не было никакой ссоры, я первый перестал ходить к Золя. Я больше не чувствовал себя у него в своей тарелке. Эти ковры на полу, слуги и сам он, работающий теперь за бюро резного дерева! В конце концов, у меня создалось такое впечатление, словно я делаю визит министру. Он превратился (простите меня, мсье Воллар, я не говорю это в дурном смысле) в грязного буржуа". Воллар: "Мне кажется, что люди, которых можно было встретить у Золя, представляли необычайный интерес: Эдмон де Гонкур, отец и сын Доде, Флобер, Ги де Мопассан и многие другие". Сезанн: "Действительно, у него было много народа, но то, что там говорилось, было такое... Однажды я заговорил было о Бодлере: это имя никого не интересовало". Воллар: "Но о чём же там беседовали?" Сезанн: "Каждый говорил о количестве экземпляров, в котором он издал свою последнюю книгу или надеялся издать следующую, разумеется, слегка привирая при этом. Особенно стоило послушать дам..." Воллар: "Но неужели там не было никого, кроме мужчин с большими тиражами и тщеславных женщин! Например, Эдмон де Гонкур..." Сезанн: "Это правда, у него не было жены; но и корчил же он морду, слушая все эти цифры". Воллар: "Вы любите Гонкуров?" Сезанн: "Прежде я очень любил "Manette Salomon". Но с тех пор как "вдова", как его назвал кто-то [это был Барбе д’Оревильи], начала писать одна, мне уже не приходилось читать ничего подобного... Итак, я лишь изредка посещал Золя, потому что мне было очень тяжело видеть, что он стал таким барином; как вдруг однажды его слуга доложил мне, что его господин никого не принимает. Я не думаю, что это распоряжение касалось специально меня, но мои посещения стали ещё реже... И наконец Золя издал "L’Oeuvre"... Нельзя требовать от несведущего человека, чтобы он говорил разумные вещи об искусстве живописи. Но, чёрт побери, как смел он говорить, что художник кончен, раз он написал плохую картину! Если картина не удалась, её швыряют в огонь и начинают новую!" Воллар: "Но как же Золя, который столько мне говорил о вас и в таких сердечных выражениях, с таким волнением..." Сезанн: "Послушайте, мсье Воллар, я должен вам это рассказать... Позже, находясь в Эксе, я узнал, что Золя недавно приехал туда... Я узнал о его приезде в то время, когда находился на "мотиве"; я писал этюд, который мне неплохо удавался; но чёрта ли мне было в этюде, когда Золя находился в Эксе! Не теряя времени даже на то, чтобы сложить свои вещи, я мчусь в отель, где он остановился. Но один товарищ, которого я встречаю по пути, сообщает мне, что накануне в его присутствии кто-то сказал Золя:"Вы собираетесь якшаться с Сезанном?" И Золя ответил: "Чего ради мне встречаться с этим неудачником?" Тогда я возвратился на "мотив". Указатель имён Жан-Батист Байль (1841-1918). Эдуард Бельяр (1832-1912). Шарль Бодлер (1821-1867). Амбруаз Воллар (1866-1939). Иоахим Гаске (1873-1921). Поль Гоген (1848-1903). Эдмон де Гонкур (1822-1896). Эдгар Дега (1834-1917). Эжен Делакруа (1798-1863). Альфонс Доде (1840-1897). Леон Доде (1867-1942). Эмиль Золя (1840-1902). Гюстав Курбе (1819-1877). Альфонс Легро (1837-1910). Эдуард Мане (1832-1883). Камилл Моклер (1872-1945). Клод Моне (1840-1926). Ги де Мопассан (1850-1893). Барбе д’Оревильи (1808-1889). Камилл Писсарро (1830-1903). Люсьен Писсарро (1863-1944). Огюст Ренуар (1841-1919). Поль Сезанн (1839-1906). Гюстав Флобер (1821-1880). Эмиль Шуффенекер (1851-1934).

Мне тоже это понравилось. Сразу представилась официальная должность пьяницы на довольствии, и судя по всему не одного :)