Yorik

Если кинуть беглый взгляд на ход этого показательного процесса, то возмущение советского адвоката понять можно, хотя дело было вовсе не в поведении обвиняемых. Не хватало улик, то есть вещественных доказательств убийства. Суду были предъявлены только нож со следами крови, вынутый из-за иконы при обыске в доме Сергея Морозова, и испачканные кровью штаны с рубахой. Следствие не пыталось установить, чьи это вещи и чья кровь на них, и суд этим вопросом также не заинтересовался. Свидетели обвинения ситуацию не улучшили. Они не приводили никаких фактов, которые могли бы изобличить убийц, а лишь дружно требовали от суда применить к обвиняемым высшую меру социальной защиты. Даже десятилетний Алексей Морозов потребовал смерти для своих деда и бабушки (явно по подсказке взрослых). Основным доказательством вины подсудимых были цитаты из докладов Сталина и Молотова, в которых утверждалось, что классовая борьба на отдельных участках усиливается, а обвиняемые являются наглядной иллюстрацией правильности высказываний советских руководителей. Прокурор также сказал, что для построения бесклассового общества следует уничтожить остатки враждебных классов, и указал при этом на обвиняемых. Газеты писали о том, что подсудимые дружно изобличали друг друга, а также признавались в убийстве братьев Морозовых. Из сохранившихся материалов дела однако следует, что никто из обвиняемых в убийстве не признался. Да и свидетели показательного судебного процесса запомнили, что никто из подсудимых в убийстве не признался. Однако "самый гуманный суд в мире" такие мелочи не волновали. Подсудимый Арсений Силин по непонятным для всех причинам был оправдан, а остальным зачитали приговор: "Кулуканова Арсения, Морозова Сергея, Морозова Данилу, Морозову Ксению – признать виновными в убийстве на почве классовой ненависти пионера Морозова Павла и его брата Фёдора и на основании ст. 58.8 УК РСФСР всех четверых подвергнуть высшей мере социальной защиты – расстрелять". Агитаторы в деревнях потом рассказывали, что подсудимых расстреляли сразу же после окончания суда. Приговорённых вывели к яме, приказали снять одежду (не пропадать же добру) и всех перестреляли. Однако есть свидетельства, что Данилу Морозова оставили в живых. Учительница Кабина говорила, что через три месяца после суда она получила письмо от Данилы, в котором тот сообщал, что стариков расстреляли, а он ещё жив. Кабина побоялась хранить письмо, противоречащее официальной версии о расстреле всех осуждённых, и уничтожила его. Учительница Позднина говорила, что освободившееся заключённые сообщили ей о судьбе Данилы. Его не стали расстреливать "за большую помощь, оказанную советской власти", а дали только 25 лет лагерей и с изменённой фамилией отправили парнишку на лесоповал. Не пропадать же дармовой рабочей силе! После окончания судебного процесса имя Павлика Морозова стало появляться не только на страницах газет, оно звучало на различных совещаниях и с трибун всевозможных съездов и конференций. ЦК комсомола разработал план пропаганды подвига Морозова и спустил его всем комсомольским и пионерским газетам СССР. Сверху также поступило указание "обеспечить написание сценария для кинофильма и пьес для детских театров, а также издание книг и плакатов о пионере-герое Павлике Морозове. И понеслось! "Пионерская правда" очень быстро сообщила, что на самолёт "Павлик Морозов" уже собраны десятки тысяч рублей. Было выдвинуто предложение начать сбор средств на постройку танка имени юного героя, но эта инициатива почему-то заглохла. 1933-й года начался и проходил под знаком воспитания юного поколения в духе беззаветной преданности делу строительства коммунизма. Считалось, что с кулачеством, в основном, уже покончено. Газета "Пионерская правда" писала, что основная задача пионерской организации – воспитывать ненависть к врагам партии и советского государства. Газета спрашивала: Почему Павлик Морозов не боялся разоблачать своего отца и дядю Кулуканова?" И сама же давала ответ: "Потому что он был настоящий пионер. Умел отличать друзей от врагов". Первое художественное произведение о Павлике Морозове написал Михаил Дорошин, и оно называлось "Поэма о ненависти". Юное поколение приучали к тому, что кругом полно врагов, и дети должны чуть ли не с детского сада разоблачать кулаков, троцкистов и шпионов. В газете "Правда" и в других центральных газетах была опубликована статья Максима Горького, в которой известный писатель провозглашал: "Борьба с мелкими вредителями – сорняками и грызунами – научила ребят бороться и против крупных, двуногих. Здесь уместно напомнить подвиг пионера Павла Морозова, мальчика, который понял, что человек – родной по крови, вполне может быть врагом по духу и что такого человека – нельзя щадить". Партия требовала устами Горького выявлять двуногих вредителей среди своих родных и близких, то есть надо было подозревать, следить и сообщать куда следует. Теперь главным героем СССР был объявлен не борец за коллективизацию или индустриализацию, а – доносчик. В 1934 году в Москве открылся Первый съезд советских писателей, и на нём также всплыл вопрос о Павлике Морозове. Горький заявил: "Память о нём [Морозове] не должна исчезнуть. Этот маленький герой заслуживает монумента, и я уверен, что монумент будет поставлен". Юные пионеры, которые приветствовали этот съезд, дружно поддержали инициативу Горького. "Комсомольская правда" сообщала: "тут же вносится предложение президиума немедленно организовать сбор средств на памятник отважному пионеру Павлу Морозову. Алексей Максимович бер1т стопку писчей бумаги и пишет:"На памятник пионеру-герою Павлу Морозову. М. Горький – 500 р." Горького окружил весь президиум. Лист покрывается длинной вереницей фамилий". Правда, "Пионерская правда" сообщила, что сбор средств предложил начать Николай Тихонов, но это такие мелочи... Поэт Александр Яшин после съезда писал в "Комсомольской правде": "Писатели стараются написать о Павлике Морозове такую книгу, чтобы она показала лучшие, типичные черты наших детей, стремятся создать образ пионера, которому бы подражали поколения советских ребят". В 1936 году, перед смертью, Горький опять вспомнил о Морозове: "Это одно из чудес нашей эпохи". Книги о Павле Морозове, напичканные вымышленными подвигами, написали Губарев, Соломеин, Смирнов, Ал. Яковлев, и они были изданы миллионными тиражами. Но кроме Соломеина в Герасимовке никто из писателей так и не побывал, так что писатели заочно соревновались между собой в придумывании новых заслуг пионера-героя. Начинали писать о Морозове Демьян Бедный и Алексей Толстой, но по каким-то причинам не завершили свои труды, а вот Степан Щипачёв завершил и опубликовал свою поэму. Следует напомнить, что деятели советского искусства дружно стали воспевать и прославлять подвиги Пашки, то есть Павлика, Морозова. На эту тему было создано несколько пьес, которые ставились в театрах вплоть до начала 60-х годов XX века. Художники создали множество картин, плакатов и открыток с портретами Павлика и сюжетами из его короткой жизни. Композиторы тоже не остались в стороне. Московский композитор Витлин воспел подвиг Морозова, создав кантату для хора и симфонического оркестра. Ленинградский композитор Балашкин написал симфоническую поэму "Павлик Морозов". Сергей Михалков написал "Песню о Павлике Морозове", музыку к которой сочинил венгерский коммунист-музыкант Ференц Сабо. После войны в Москве до середины 50-х годов шла опера Михаила Карасёва "Павлик Морозов". Критики хвалили музыку, но делали замечания по сюжетным ходам произведения. Чего они придирались-то? Вот отец поёт арию "Зачем его пустил я в пионеры?" Вот Павлик стоит в дозоре и спасает от поджога колхозный хлеб, а хор колхозников умиляется: "Что за Пашенька - Честный, смелый он! Врагов не испугался, С отцом не посчитался. Что за Пашенька – Скромен да умён!" Девочки-пионерки водили хоровод вокруг Павлика, укладывали его спать и пели ему колыбельную. Затем Павлик находил в кустах подделанную отцом справку и отдавал её учительнице, а та – уполномоченному. Вот на этом месте критика и встрепенулась, мол, даже семилетний малыш должен был нести такую находку прямо в ОГПУ. Великий Эйзенштейн снял фильм о пионере-герое, который, к сожалению, так и не вышел на экраны. Руководство страны (вы понимаете, кто) оценило фильм как формалистический и заражённый мистицизмом. Жаль, что мы его так и не увидели, ведь Виктор Шкловский в своей книге о маститом режиссёре назвал фильм великим и правдивым произведением, в котором отражено торжество жизни и литературы. Сам же Эйзенштейн к критике руководства отнёсся очень болезненно и начал публично каяться, называя свой фильм порочным и политически несостоятельным. Он клял себя за слепоту, беспечность, отсутствие бдительности, отрыв от коллектива и масс и обвинял себя в том, что за драмой сыноубийцы скрыл от зрителя классовую ненависть к кулаку. Детское доносительство в СССР с 1934 года набирало стремительные темпы, образцовые доносы публиковались в газетах, а сами доносчики прославлялись и награждались ценными подарками или путёвками в "Артек". Тех же людей, на которых доносили дети, обычно арестовывали, а иногда и расстреливали. Доносительство становилось массовым. Газета "Всходы коммунизма" в Свердловске предупреждала: тот, кто не доносит, сам враг, и о таких следует немедленно сообщать. Для пионеров даже была создана инструкция, которая учила детей, где могут быть враги народа, как их искать и куда сообщать. Чтобы враги не перехватывали детские письма на местной почте, их следовало доставлять на ближайшую станцию и передавать в почтовый вагон проходящих поездов. Журнал "Социалистическая законность" разъяснял, что такое свобода слова в СССР. Оказывается, осведомление органов и властей как раз и является той свободой слова, которую обеспечивала Сталинская конституция. И детишки со всех концов страны пользовались этой свободой, соревнуясь между собой, кто больше донесёт. Советский народ не остался равнодушным к этой кампании, и ответил массовыми расправами над детьми-доносчиками. Даже по официальным данным в предвоенные годы погибли несколько десятков пионеров, но реально количество жертв было значительно больше. А как же обстояло дело с памятником пионеру-герою? Первоначально предполагалось, что памятник будет установлен у Кремлёвской стены, но дело затянулось. Памятник Павлику Морозову был открыт только в конце 1948 года на Красной Пресне в переулке Павлика Морозова (Нововаганьковский переулок до переименования). Мечта Горького наконец осуществилась, а по Москве стала ходить шутка, что в столице теперь есть два памятника первым людям: первопечатнику и перводоносчику. Кстати, колхоз в Герасимовке образовали только после ареста подозреваемых в убийстве братьев Морозовых, и в него вступили пять человек. В 1937 году колхоз образовали ещё раз – вступили 17 человек. К началу войны в 1941 году в герасимовском колхозе состояли только 50 хозяйств из 140.

Когда Фолкнер еще не был таким известным писателем, он писал множество рассказов и рассылал их по различным журналам. Рукописи никому не известного писателя чаще всего возвращались. Чтобы не посылать рукопись в один и тот же журнал дважды, он прикрепил к дверце своего шкафа разлинованный листок. В одной графе были написаны названия рассказов. В другой - названия журналов, в которые Билл посылал свои рассказы. В двойной графе стояли даты отправки рукописи и возвращения рассказа. К моменту выхода романа "Святилище" листок был заполнен почти до конца. У Фолкнера было уже написано около шестидесяти рассказов, и тут журнал "Пост" присылает Фолкнеру письмо. Редакция журнала выражала сожаление, что отвергала его рассказы и сообщала, что если Фолкнер любезно согласится прислать их опять, то журнал напечатает их на видных местах и заплатит по тысяче долларов за каждый. Фолкнер послал в редакцию журнала "Пост" шестьдесят рассказов. Незадолго до получения Фолкнером Нобелевской премии ученый совет Оксфорда (США) решил присудить ему степень почетного доктора университета, но это предложение провалилось. Когда же Фолкнер стал нобелевским лауреатом, люди, прокатившие его кандидатуру в первый раз, сами стали предлагать присудить ему степень, но тут уже возмутились их противники и заявили, что теперь уже слишком поздно. Билл был не единственным писателем в семье Фолкнеров. Я уже упоминал его брата Джона, который написал книгу о своем известном брате (другие его произведения известны широкому кругу читателей гораздо меньше). Довольно известным писателем был и их прадед, Старый полковник. В 1851 году он опубликовал свою первую книгу стихов. Затем он написал несколько прозаических произведений, и его роман "Белая роза Мемфиса" пользовался в свое время большим успехом, а одна из пьес Старого полковника некоторое время шла на Бродвее. После ухода из университета Билл одно время частенько посещал вечеринки, которые устраивались в окрестных деревушках. Обычно эти вечеринки устраивались тогда, когда у кого-нибудь в деревне скапливался слишком большой запас самогона, а владелец не мог ни выпить его сам, ни продать. Тогда он звал на помощь соседей, виски наливали в лохань, которую ставили на давку у стены, рядом ставились жестяные кружки, и каждый мог черпать, сколько хотел. В честь такого случая обычно устраивались танцы. Билл там обычно ничего не делал. Он не танцевал, не участвовал в драках, а просто сидел недалеко от выпивки и, улыбаясь, наблюдал за происходящим. Никто не видел, чтобы он черпал из лохани слишком часто. Позднее Билл описал в своих рассказах то, что он видел и слышал во время таких вечеринок. Многие из посетителей узнали себя и друг друга, вернее, им так показалось, в персонажах этих рассказов. Фолкнер утверждал, что любой рассказ должен строиться на конфликте, с обязательными завязкой и развязкой. Он говорил, что больше всего публика любит читать о том, как двое мужчин стремятся переспать с одной и той же женщиной. В заключение рассказа об Уильяме Фолкнере приведу только одну из историй времен детства, когда довольно ярко проявился дух, свойственный еще Тому Сойеру. Но тот был литературным героем... Когда Биллу приходилось таскать корзины с углем для печи, во дворе Фолкнеров всегда появлялся его приятель Фриц МакЭлрой. Фриц таскал корзины с углем, а Билл ходил за ним следом и не переставая что-то говорил. Оказалось, что он рассказывал ему какие-то занимательные истории, большую часть из которых Билл сочинял сам, но всегда останавливался на самом интересном месте, чтобы Фриц из любопытства пришел и не следующий день. Том Сойер и Шехерезада в одном флаконе!

Лот «Боевой чекан скифы»

Отлично!

Там целая серия ЕЁ :) Я вчера наслаждался :) Эта меня особенно поставила в тупик. Пытался решить ребус, что значит племенной: - для кастрации мужской части скота - для кастрации врагов - один нож на все племя - особый тип ножа характерный для данного племени - ...

Вяземский написал Пушкину, что не одобряет его нападок на графа Толстого, но поэт не унимался и пытался донести до старшего друга свою точку зрения: "Извини меня, если буду говорить с тобою про Толстого. Мнение твоё мне драгоценно. Ты говоришь, что стихи мои никуда не годятся. Знаю, но моё намерение было не заводить остроумную литературную войну, но резкой обидой отплатить за тайные обиды человека, с которым я расстался приятелем и которого с жаром защищал всякий раз, как представлялся тому случай. Ему показалось забавно сделать из меня неприятеля и смешить на мой счёт письмами чердак кн. Шаховского. Я узнал об нём, будучи уже сослан, и, почитая мщение одной из первых христианских добродетелей - в бессилии своего бешенства закидал издали Толстого журнальной грязью. Уголовное обвинение, по твоим словам, выходит из пределов поэзии; я не согласен. Куда недостаёт меч законов, туда достанет бич сатиры. Горацианская сатира, тонкая, лёгкая и весёлая не устоит против угрюмой злости тяжёлого пасквиля. Сам Вольтер это чувствовал. Ты упрекаешь меня в том, что из Кишинева под эгидою ссылки печатаю ругательства на человека, живущего в Москве. Но тогда я не сомневался в своём возвращении. Намерение моё было ехать в Москву, где только и могу совершенно очиститься. Столь явное нападение на гр. Толстого не есть малодушие. Сказывают, что он написал на меня что-то ужасное. Журналисты должны были принять отзыв человека, обруганного в их журнале. Можно подумать, что я с ними заодно, и это меня бесит. Впрочем, я хочу иметь дело с одним Толстым, на бумаге более связываться не хочу. Я бы мог оправдаться перед тобою сильнее и яснее, но уважаю твои связи с человеком, который так мало на тебя походит". Видно, что Пушкин приходит в бешенство, вспоминая о графе Толстом, но его ненависть основана на каких-то непроверенных слухах. Пушкин ссылается на какую-то журнальную публикацию, но ничего подобного обнаружить не удалось, а неопределённые слухи - бесят. Карточные проделки Толстого Пушкин не упоминает, но это ни о чём не говорит. В 1821 году Пушкин задумал издать своего "Кавказского пленника". Первоначально эпиграфом к поэме он выбрал сроки Вяземского об "Американце": "Под бурей рока - твёрдый камень, В волнениях страсти - легкий лист". Но из-за обиды на Толстого Пушкин отказался от этого намерения и написал Вяземскому: "Понимаешь, почему я не оставил его?" Пушкин был так твёрдо уверен в виновности Толстого и Шаховского, что даже в октябре 1822 года написал брату Льву: "Вся моя ссора с Толстым происходит от нескромности кн. Шаховского". Александр Сергеевич нисколько не сомневался, что его ссора с Толстым может кончиться только дуэлью, поэтому во время своей ссылки он регулярно тренировался в стрельбе из пистолетов. Однако время и уговоры друзей постепенно стали оказывать своё действие. В 1824 году Пушкин начал готовить к изданию первый сборник своих стихотворений, куда должно было войти и послание к Чаадаеву, однако строки о Толстом поэт из него вычеркнул. Своему брату Льву он летом 1824 года объяснял: "О послании к Чаадаеву скажу тебе, что пощёчины повторять не нужно. Толстой явится у меня во всем блеске в 4-ой книге Онегина, если его пасквиль этого стоит, а посему попроси его эпиграмму от Вяземского (непременно)". Получается, что в это время Пушкин ещё не был знаком с текстом эпиграммы, которую "Американец" сочинил на него. К апрелю 1825 года Пушкин смягчается ещё больше и пишет Вяземскому: "Вымарал я эти стихи единственно для тебя, а не потому, что они другим не по нутру". Однако злость на Толстого окончательно исчезнуть не могла – ведь была задета честь поэта. В 1826 году новый император разрешил Пушкину проживать в столицах, и поэт немедленно решил окончательно "очиститься", то есть вызвать графа Толстого на дуэль. Приехав в Москву, Пушкин сразу же попросил Соболевского съездить к "Американцу" и передать ему от имени Пушкина вызов на дуэль. К счастью, Фёдор Иванович в это время был в отъезде. За короткое время друзья Пушкина сумели убедить поэта, что он неправ, обвиняя в распространении злостных слухов графа Толстого. Постарались и Вяземский, и особенно Соболевский, и примирение сторон вскоре состоялось. Так как это примирение оказалось на удивление прочным, а вскоре оно переросло в настоящую дружбу между Пушкиным и "Американцем", то приходится сделать вывод о том, что настоящей причиной ссоры стало какое-то недоразумение. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в декабре 1828 года граф Толстой получил записку следующего содержания: "Сей час узнаём, что ты здесь, сделай милость, приезжай. Упитые вином, мы жаждем одного тебя. Бологовский Пушкин Киселёв". На этом же листке Толстой написал ответ: "О, пресвятая и живоначальная троица, явлюсь к вам, но в пол-упитой. Т. Не вином, а наливкою, кою приимете яко предтечу Толстова". Фёдор Иванович Толстой именно благодаря своей дружбе с поэтом всё-таки сыграл в его судьбе роковую роль. Именно Толстой познакомил Пушкина с семейством Гончаровых. В 1829 году своё первое сватовство к Наталье Николаевне Гончаровой Пушкин поручил не кому-нибудь, а именно графу Толстому. И не вина графа была в том, что сватовство окончилось не совсем удачно, просто мать Гончаровой в то время ещё не решилась принять предложение Пушкина. Получив отказ, Пушкин написал своей будущей тёще: "Теперь, когда гр. Толстой передал мне Ваш ответ, я должен бы писать Вам коленопреклонённый и проливая слезы благодарности: Ваш ответ не отказ, Вы даете мне надежду. Если Вы имеете мне что-либо приказать, соблаговолите адресоваться к гр. Толстому, он мне передаст Ваши приказания". После полученного отказа Пушкин отравился на Кавказ, а по дороге заехал к генералу Ермолову в Орёл. В своём "Путешествии в Арзрум" Пушкин, в частности, пишет: "Я передал Ермолову слова гр. Толстого, что Паскевич так хорошо действовал в персидскую кампанию, что умному человеку осталось бы только действовать похуже, чтобы отличаться от него. Ермолов засмеялся, но не согласился". Толстому же Пушкин написал из Тифлиса: "Я нашёл в нём разительное сходство с тобою". Однако через некоторое время Толстому всё же сопутствовала удача при повторном сватовстве Пушкина. Через месяц после помолвки Пушкина в начале мая 1830 года "Американец" шутливо написал Вяземскому: "Пушкин с страстью к картам и любовью к Гончаровой – для меня погиб". После свадьбы Пушкина друзья встречались довольно редко. Последний раз Пушкин и Толстой встретились в мае 1836 года в Москве, откуда Пушкин написал Наталье Николаевне: "Видел я свата нашего Толстова". Указатель имён Дмитрий Николаевич Бологовский (1775-1852). Петр Андреевич Вяземский (1792-1878). Гончарова Наталья Ивановна (урождённая Загряжская, 1785-1848). Гончарова Наталья Николаевна (1812-1863). Алексей Петрович Ермолов (1777-1861). Николай Иванович Греч (1787-1867). Михаил Трофимович Каченовский (1775-1842). Сергей Дмитриевич Киселёв (1793-1851). Иван Фёдорович Паскевич (1782-1856). Сергей Александрович Соболевский (1803-1870). Александр Александрович Шаховский (1777-1846).

Напряжённость в Константинополе нарастала и в конце апреля 1181 года вылилась в вооруженные столкновения между сторонниками принцессы Марии и правительственными войсками. Катализатором беспорядков оказался распущенный кем-то слух, что Андроник Комнин уже находится в столице и собирается лишить латинян их привилегий и власти. Всё началось во время церковного шествия на площади Августеон [большая площадь между церковью св. Софии и императорским дворцом], когда произошла "стихийная" демонстрация протеста против пролатинской политики правительства. Осуждались и протосеваст Алексей с царицей Марией, и высшие сановники правительства. Многие священники с крестами и иконами ходили по улицам столицы, поднимая народ на священную войну против правительства и еретиков-латинян. Такие призывы упали на благодатную почву, но грабить начали почему-то не кварталы латинян, а дворцы сторонников правительства протосеваста. Вначале правительственные войска давали вылиться народному гневу в богатых кварталах столицы, стараясь лишь ограничить район беспорядков. Пока толпы горожан громили дворцы простых богачей и растаскивали их имущество, войска почти не вмешивались в события. Однако когда запылали дворцы городского эпарха и прокурора Пантехни, ситуация изменилась – ведь в огне пожаров теперь погибло множество ценных документов о правах собственности, долгах и платежах, что грозило правительству финансовым кризисом. Тогда вечером 1 мая протосеваст приказал штурмом овладеть храмом св. Софии и захватить главарей мятежников. Но храм св. Софии уже был превращён в хорошо укреплённый лагерь, так что захватить его сразу же прямой атакой не удалось. Утром 2 мая один отряд правительственных войск вышел к площади Августеон и занял церковь Иоанна Богослова, с крыши которого начал обстреливать мятежников, засевших в арке Милион и в церкви св. Алексея, а также людей на площади. Другой отряд правительственных войск блокировал улицы, ведущие к центру города, чтобы лишить мятежников подкреплений. Схватки на площади Августеон продолжались весь день, но к вечеру правительственные войска начали одолевать мятежников, захватили арку Милион и церковь св. Алексея и вплотную придвинулись к храму св. Софии, к которому устремились толпы убегавших людей. Чтобы избежать побоища в столь святом месте, к войскам вышел сам патриарх Феодосий в самом торжественном облачении и уговорил их дать народу возможность разойтись по домам. В ночь на 3 мая патриарх вместе с высшими сановниками столицы выбил у царицы Марии и протосеваста амнистию для принцессы Марии и её мужа, после чего те покинули ограду церкви св. Софии. Беспорядки в столице продолжались целую неделю, но правительству на этот раз удалось победить. Однако, расправляясь с главарями мятежа, протосеваст допустил ещё одну и очень серьёзную ошибку: он решил наказать и патриарха Феодосия, сослав того в монастырь – слишком уж рьяно патриарх заступался за главарей мятежников. Горожане и без того раздражённые прозападной политикой правительства протосеваста расценили этот шаг, как очередное попрание истинной (разумеется православной!) религии и вышли на улицы города с шумными протестами. Патриарха извлекли из монастыря и по украшенным улицам торжественно провели его (под радостные крики) к церкви св. Софии. Эти события показали явную слабость правительства и его неспособность контролировать ситуацию. Андроника Комнинов во время уличных беспорядков в столице ещё не было, он отсиживался в своей Пафлагонии, изображая верноподданного Алексея II. Дочь Андроника по имени Мария бежала из столицы после разгрома бунтовщиков и подробно рассказала отцу о положении дел в императорском дворце и о событиях в Константинополе. Проанализировав ситуацию, Андроник решил, что настала пора ему выйти из тени, и с верными частями армии он из Пафлагонии перешёл в Ираклию и двинулся дальше к столице. Продвижение Андроника Комнина к Константинополю многим историкам напоминает о триумфальном возвращении Наполеона в Париж во времена его "ста дней". Местные гарнизоны дружно приветствовали Андроника и переходили на его сторону, также как и правительственные войска, посланные протосевастом Алексеем против мятежника. Только возле Никомедии сопротивление Андронику Комнину пытался оказать Андроник Ангел [его сыновья Исаак и Алексей станут императорами после Андроника Комнина], но его части регулярной армии были разбиты вспомогательными отрядами сил Андроника Комнина, состоявшими из пафлагонцев и местного крестьянского ополчения. После такого разгрома Андроник Ангел вместе со своей женой и шестью сыновьями прибыл на корабле в расположение Андроника Комнина и сдался на его милосердие. Говорят, что увидев двоюродного брата со всей его семьёй, Андроник Комнин произнёс словами Библии (Мал., 3,1): "Се Аз посылаю Ангела моего пред лицем твоим, иже уготовит путь твой пред тобою". Даже не попытавшись занять Никею и Никомедию, Андроник Комнин теперь двинулся прямо к Константинополю, попутно рассылая в города и воинские части призывы перейти на его сторону, на сторону дядюшки императора, который стремится избавить юного правителя от вредного влияния протосеваста Алексея и регентши-матери. Выйдя на берег Босфора, Андроник расположился в Халкидоне прямо напротив Константинополя, однако его наличных сил было недостаточно для захвата города, да Андроник к этому пока и не стремился. Он хотел, чтобы горожане сами пригласили его, да ещё позволял себя упрашивать многочисленным делегациям. Андроник очень любезно встречал всех, кто приезжал к нему из столицы и ласково с ними обходился. Он всех заверял, что стремится только к устранению вредных советников от особы юного императора, и напоминал о своей клятве покойному императору Мануилу верно служить его сыну. В распоряжении протосеваста Алексея всё ещё находились достаточные силы, чтобы разгромить мятежников или хотя бы оказать им сильное сопротивление, но у него не было умения ими пользоваться. На пирах и в постели полководцем не станешь. Протосеваст решил опереться на латинян, главным образом, венецианцев, чьей главной силой всегда был флот. К латинским кораблям добавили все пригодные корабли, что нашлись в Константинополе, и протосеваст Алексей вызвался сам командовать таким флотом, но по некотором размышлении он осознал свою неспособность к морскому делу и решил поручить командование флотом одному из своих друзей. Тут возмутился великий дука флота, а им тогда был Андроник Контостефан, и настоял на своём праве командовать флотом, и протосеваст уступил. Трудно сказать, как бы командовал флотом сам протосеваст Алексей, но более бездарного адмирала, чем Контостефан трудно себе представить. Судите сами, уважаемые читатели. Флот не только не предпринял никаких мер против мятежников, он даже не попытался прервать сообщение между Константинополем и лагерем Андроника Комнина. Корабли или простаивали в бухте или бесцельно слонялись по Босфору. Так проходили дни и месяцы, и это играло на руку Андронику Комнину. Протосеваст Алексей почему-то надеялся, что ему удастся решить дело миром и направил к Андронику Комнину внушительную делегацию духовенства. Некоторые утверждают, что её возглавлял сам патриарх Феодосий, что мне представляется маловероятным, но точно известно, что в эту делегацию входили будущие патриархи Василий Каматир и Георгий Ксифилин. Протосеваст поручил Каматиру и Ксифилину выяснить, на каких условиях Андроник Комнин согласен прекратить мятеж и распустить своё войско. Однако Каматир вместо этого стал внушать Комнину, что всё духовенство и жители столицы полностью на стороне Комнина, и посоветовал отвергнуть предложения протосеваста. В результате таких переговоров Каматир передал протосевасту ультиматум от Андроника Комнина, который сводился к двум основным пунктам: 1) отстранение протосеваста Алексея от власти и отдаче его под суд; 2) лишение царицы Марии права регентства и ссылке её в монастырь. Получив такой наглый ответ, протосеваст оказался совершенно неспособен к каким бы то ни было действиям, и события в столице совершенно вышли из-под его контроля. А тут ещё и Контостефан вступил в контакт с мятежниками и вскоре со всем флотом перешёл на сторону Андроника Комнина. Всё, что происходило в эти дни в Константинополе, осуществлялось по инструкциям из лагеря Комнина, но руками горожан. Андроник Комнин оставался как бы в тени, и мы не можем установить имена тех командиров, кто направлял события, которые развивались как бы стихийно. Весной 1182 года из тюрем были освобождены сыновья Андроника Комнина и другие руководители заговора против протосеваста Алексея, а вскоре и сам протосеваст прямо в императорском дворце был арестован отрядом германских стражников, а ночью его тайно переправили в тюрьму при дворце патриарха. Одновременно агенты Андроника Комнина распускали по городу слухи о том, что протосеваст и царица Мария собираются отдать Константинополь латинянам, а всех ромеев (т.е. подданных Империи) обратить в рабство. По всему городу собирались толпы недовольных горожан, происходили отдельные инциденты с латинянами, но до погрома дело все ещё не доходило. Так продолжалось до тех пор, пока в апреле отряд пафлагонцев не переправился из Халкидона в Константинополь. Городские жители с восторгом встретили воинов Комнина и вместе с ними ринулись в Латинский квартал, который располагался на берегу бухты Золотой Рог. В этом квартале проживало около 60 тысяч человек – итальянцев (в основном, венецианцев), немцев и французов, - которые жили в роскоши и довольстве, презирая изнеженных греков и их религию. Более сотни лет византийцы копили ненависть к надменным латинянам, и вот, наконец, ход событий позволил этой ненависти обрушиться на головы латинян. Начался настоящий и беспощадный погром. Толпы горожан не просто грабили жилища итальянцев и прочих франков, они их уничтожали, а всех обнаруженных жителей квартала, включая женщин и детей, беспощадно убивали. Это было настоящее истребление латинян. Разрушались и сжигались не только дома частных лиц, но и католические церкви, убивались все обнаруженные священники. Толпа даже растерзала папского легата Иоанна и перебила всех больных в госпитале иоаннитов. По бухте Золотого рога носились корабли ромеев и пытались греческим огнём истребить корабли латинян.

Попытки вычислить настоящего убийцу братьев Морозовых мне придётся оставить, так как за давностью лет все показания свидетелей были хорошо отредактированы, все возможные улики уничтожены, а живых современников тех событий уже нет. Более того, сразу же после окончания процесса стали быстро исчезать все возможности для проведения повторного расследования убийства братьев Морозовых. Дом, в котором жили Татьяна Морозова с детьми, сгорел. Свидетели Иван Морозов, отец Данилы, и Лазарь Байдаков оказались в лагерях. Доносчика Ивана Потупчика и помощника следователя Карташова отправили в разные концы СССР (подальше от Герасимовки) для службы в карательных отрядах ОГПУ. Дело об убийстве Павла Морозова было засекречено, все материалы, которые могли пролить свет на это дело, были изъяты из местных архивов, и даже некоторые номера местных газет с наиболее важными материалами о процессе были изъяты из библиотек; их невозможно было найти даже в библиотеках Москвы. Перед тем как перейти к описанию процесса следовало бы немного рассказать о Даниле Морозове, да и о Пашке Морозове тоже хочется добавить несколько слов. Татьяна Морозова утверждала: "Данила был дурачок". Её вторит Беркина, заявляя, что Данила был "чокнутый". Этим свидетельствам противоречат показания Корольковой: "Хорошего ничего в нём не было – оторви да брось. Но тупой он не был". Соломеин в своих записях оставил такой портрет Данилы: "Данила Морозов низкого роста, угрюмый. С людьми плохо разговаривал... с молодёжью мало ходил. С девками не крутил". Учительница Позднина говорила, что Данила учился с интересом и неплохо говорил по-русски [в отличие от Павла Морозова]. Наиболее подробный портрет Данилы остался в воспоминаниях учительницы Кабиной: "Данила и Павлик учились вместе. Данила вовсе не был таким, как его изображают. Не вышибала и не мрачный дебил. Косил сено, пахал. Это был жизнерадостный трудяга-парень, немного простодушный. Сложения крепкого, невысокого роста, добрее и великодушнее Павлика. Если и дрался. То как все подростки. Данила не пил, как пишут..." Вот этот-то простодушный трудяга-парень легко поддался на уловки следователей и стал главным свидетелем обвинения, готовым обвинить кого угодно и в чём угодно. Данила начал давать показания 16 сентября, а уже 17 сентября местная газета сообщила, что следствие по делу об убийстве братьев Морозовых закончено. [Напомню, что в этот же день следователь Быков отрапортовал в Свердловск о выполнении специального задания.] Это сообщение не означало окончания всех следственных мероприятий, но давало сигнал к началу всенародного осуждения преступников в средствах массовой информации. Суд первоначально был назначен на октябрь 1932 года, но ведь надо было развернуть новую кампанию против классового врага на всю страну, так что процесс начался только 25 ноября. По стране тут же понеслось... Вот лишь несколько выдержек из газет тех дней. "Пионерская правда" от 2 октября: "Активисты-пионеры Павел и Фёдор вскрыли и разоблачили кулацкую шайку, которая проводила в сельсовете вредительскую работу". Газете ещё не разъяснили, что Фёдор никак не мог быть пионером по возрасту, но это не имело большого значения. Та же газета 15 октября сообщала, что её корреспонденты работают "совместно с органами следствия, и им удалось установить полную картину преступления". Корреспонденты сделали даже больше следователей: они в своих статьях доказали вину всех арестованных и требовали применения ко всем высшей меры социальной защиты – расстрела. По всей стране проходили массовые собрания, которые принимали резолюции с требованием сурово покарать кулаков-убийц, и даже демонстрации. Газета "Колхозные ребята" 29 октября: "Пионеры и школьники СССР требуют: расстрелять кулаков-убийц!" Но это только один из аспектов будущего процесса. Требуется доносительство сделать массовым, и "Пионерская правда" в октябре возвещает: "На смену ему... идут и ещё придут новые сотни и тысячи ребят". Газета "Тавдинский рабочий" в ноябре более конкретно прославляет подвиг нашего героя: "Павел Морозов не один, таких, как он, легионы. Они разоблачают зажимщиков хлеба, расхитителей общественной собственности, они, если это нужно, приводят на скамью подсудимых своих отцов". Но суд приходилось задерживать и по другой причине, так как никто из обвиняемых не брал вину на себя и не признавался в убийстве братьев Морозовых. А что же представлял собой главный герой нашего очерка? Из книг и газет советского времени мы можем узнать, что Павел Морозов был образцовым пионером, хорошо учился, разоблачал кулаков и их приспешников, и много говорил о колхозе и даже о мировой революции. Ни одной отрицательной черты у пионера-героя не было. Добавим, и быть не могло. Но это не человек, а какой-то робот или говорящий манекен. Реальный же Пашка Морозов был совсем не таким – это была не слишком привлекательная личность. Учительница Кабина: "...он и в школу-то ходил редко". Соломеину Кабина говорила: "Морозов говорил с отрывами, гавкая, не всегда понятно, на полурусском-полубелорусском языке, вроде:"Ен ведь больша нэ прыйдеть". В записях Соломеина также читаем: "Любил похулиганить, драться, ссориться, петь песни нехорошие, курил". Эти сведения подтверждала и Кабина, добавляя: "Играл в карты на деньги". Людей, которые ему не нравились, Пашка, по словам Кабиной, дразнил и травил: "Сколько ни уговаривай, отомстит, сделает по-своему. По злобе часто дрался, просто из склонности к ссорам". Родственник Лазарь Байдаков: "Павлик был просто хулиган. Ходил по деревне переросток-оборванец, всегда голодный, от этого злой, и искал, где бы нашкодить. Вот все его и ненавидели". Даже его мать, Татьяна Морозова вспоминала позднее: "Павлика звали в деревне "срака драная" и "голодранец". Но такие воспоминания оставались в черновиках записывающих. В черновиках остались и воспоминания Матрёны Корольковой, одноклассницы Павла: "Если честно сказать, Павлик был самый грязный из всех в школе, не мылся. Дети в семье Морозовых, когда ссорились или просто развлекались, обычно мочились друг на друга и так шли в школу. От Павлика всегда нестерпимо воняло мочой". Почему же такого неприятного мальчика сделали героем? Ответ получаем банальный: он погиб очень вовремя. Ведь Павел Морозов был не первым ребёнком, который донёс на своих родителей и погиб от рук родственников. Просто в 1932 году партия среди прочих важных дел взялась и за воспитание подрастающего поколения в духе преданности ВКП(б). Ещё весной того года выяснилось, что формирование пионерских отрядов по стране идёт крайне медленно и зачастую формально. Были даже предложения, что начиная с некоторого возраста детей следует отнимать от родителей и продолжать их воспитание в специальных учебных центрах в духе преданности партии и делу строительства коммунизма. Но на такой масштабный проект денег в стране не нашлось, а потребность воспитывать детей в духе преданности коммунизму оставалась. В ноябре 1932 года в Москве должен был состояться очередной пленум ЦК комсомола, на котором ставился вопрос об идеологической подготовке юношей и девушек страны к служению делу коммунистической партии, о воспитании преданности. Преданность партии удобно воспитывать на соответствующих примерах, и тут очень своевременно произошло убийство братьев Морозовых. Ноябрьский пленум ЦК комсомола открылся в тот же день, что и показательный процесс в Тавде. На пленуме выступил заместитель председателя Центрального бюро юных пионеров Василий Архипов и заявил: "Павлик должен быть ярким примером для всех детей Советского Союза". Его подвиг – это доносительство, в том числе, и на своих близких. В Тавде 25 ноября в заново отстроенном клубе начался "показательный судебный процесс над убийцами пионера Морозова", как сообщила местная газета. На скамье подсудимых оказались пять человек: дед Сергей и бабка Ксения Морозовы, дядья Кулуканов и Силин, и двоюродный брат Данила Морозов. Народ на процесс свозили со всех окрестных деревень по спущенной сверху разнарядке, да ещё приказывали доставить определённое количество мешков зерна. Тех, кто не хотел ехать, соблазняли бесплатным буфетом. В зал клуба, рассчитанный на 600 человек, набилось более тысячи зрителей, но помещение не отапливалось, а потому и не проветривалось, а уже стояли морозы около 30 градусов. Сцена клуба была закрыта чёрным занавесом. Когда он открылся, все увидели на заднике портрет Павла Морозова, нарисованный местным художником. По сторонам от портрета висели красные лозунги: "Требуем приговорить убийц к расстрелу!" и "Построим самолёт "Павлик Морозов"! На процессе, который продолжался четыре дня, выступили около десятка свидетелей обвинения, однако, не было ни одного свидетеля защиты. Более того, адвокат Уласенко, защитник обвиняемых, во время одного из заседаний заявил, что он возмущён поведением своих подзащитных и отказывается их защищать. После чего адвокат демонстративно покинул клуб, так что процесс заканчивался вообще без какой бы то ни было защиты обвиняемых.

Оратор Фондаминский Илья Исидорович Фондаминский считался у эсеров блестящим оратором, при Временном правительстве был комиссаром Черноморского флота, и матросы после многочасовых речей комиссара носили его на руках. Впрочем, перед летним наступлением 1917 года солдаты также пьянели от речей Керенского... Яновский писал о нем: "Все тогда считались Жоресами русской революции. Что это было: наваждение, глупость? Глупость отдельных людей или целой эпохи? Но в эмиграции слушать Керенского или Фондаминского было неловко, точно перед голым королём - вот-вот народ догадается об этом. Оба они был эмоционально талантливы, но по-своему ограничены или просто неумны". Добровольная бедность В кругах эмигрантской интеллигенции эмиграции царил культ добровольной бедности. В русском Париже никто не сомневался, что деньги - это грех (но от денег и прочих подачек никто не отказывался). Однажды Фондаминский появился в новом коверкотовом костюме и долго потом оправдывался: "Друзья заставили заказать... Мне это совсем не нужно, но они говорят:"Стыдно вам щеголять в рубищах!" Брюки и подтяжки Поплавский в тему любил злословить: "Дай русскому интеллигенту пояс к брюкам, и он всё-таки напялит ещё помочи, ибо нет у него ни уважения, ни веры к собственному брюху". Действительно, когда в летнюю жару Федотов снимал пиджак, на нём красовались и пояс, и подтяжки. Но это объяснялось тем, что брюки были чужие и совсем не по мерке. Виктор Мамченко Виктор Мамченко: поэт, тяготеющий к философии, впрочем, довольно косноязычной. Его стихи похвалил Адамович, сочувственно к его творчеству относились Гиппиус и Мочульский, но Ходасевич и Поплавский над ним посмеивались. Мамченко одним из первых среди эмигрантской молодёжи сделался вегетарианцем. Он на неделю впрок готовил себе малороссийский борщ, разводил в ящиках на подоконнике укроп и петрушку, свёклу и спаржу, даже табак, но рыбу тоже ел. Он считал, что холоднокровные менее или совсем не страдают. Дружил Мамченко преимущественно с такими людьми, как Шестов, Мочульский, Гиппиус. К концу оккупации только он один из "приличных" людей продолжал посещать Мережковского. Адамович уже давно разочаровался в его стихах, но никогда открыто его не бранил. Ходасевич зло издевался над Мамченко и ему подобными, называя их голыми, беспомощными, но отнюдь не королями. После войны Мамченко стал издавать какие-то брошюры в помощь патриотических возвращенцев, но сам в СССР возвращаться не спешил. Керенский о Гитлере В 1939 году на одном из собраний Керенскому задали вопрос: "Не думаете ли вы, Александр Фёдорович, что Гитлер, помимо эгоистических видов на Украину, искренне ненавидит коммунизм и хочет в корне его уничтожить?" Кокетничая своим беспристрастием, Керенский ответил: "Я допускаю такую возможность". Керенский в Нью-Йорке В Нью-Йорке Керенский уже часто болел, вынес несколько операций и почти ослеп. Его партийные и идеологические друзья с ним постепенно разошлись, до того изменились его взгляды, а кто-то даже обвинил его в антисемитизме.

Кировоград

Ты не ранен, ты просто убит. Дай на память сниму с тебя валенки... Нам еще наступать предстоит... Его стихов не найдёшь в школьных учебниках. Кто он? Человек, творивший историю. Мой товарищ, в смертельной агонии Не зови понапрасну друзей. Дай-ка лучше согрею ладони я Над дымящейся кровью твоей. Ты не плачь, не стони, ты не маленький, Ты не ранен, ты просто убит. Дай на память сниму с тебя валенки. Нам еще наступать предстоит. Эти стихи написал 19-летний лейтенант-танкист Иона Деген в декабре 1944 года. Их никогда не включат в школьные хрестоматии произведений о той великой войне. По очень простой причине – они правдивы, но это правда — другая, страшная и невероятно неудобная для тех, кто пишет на своих машинах: «1941-1945. Если надо – повторим». Иона после 9 класса поехал вожатым в пионерлагерь на Украине в последние мирные июньские дни 41 года. Там его и застала война. В военкомате отказались призвать из-за малолетства. Тогда ему казалось, что через несколько недель война окончится в Берлине, а он так и не успеет на фронт. Вместе с группой таких же юношей (некоторые из них были его одноклассниками), сбежав из эвакуационного эшелона, они смогли добраться до фронта и оказались в расположении 130 стрелковой дивизии. Ребята добились, чтобы их зачислили в один взвод. Так в июле 41 года Иона оказался на войне. Девятый класс окончен лишь вчера. Окончу ли когда-нибудь десятый? Каникулы — счастливая пора. И вдруг — траншея, карабин, гранаты, И над рекой до тла сгоревший дом, Сосед по парте навсегда потерян. Я путаюсь беспомощно во всем, Что невозможно школьной меркой мерить. Июль 1941 Через месяц от их взвода (31 человек) останется всего двое. А дальше – окружение, скитание по лесам, ранение, госпиталь. Вышел из госпиталя лишь в январе 42 года. И снова требует отправить его на фронт, но ему еще полтора года до 18 – призывного возраста. Иону отправили в тыл на юг, на Кавказ, где он выучился работать на тракторе в совхозе. Но война сама пришла туда летом 42 года, и Дегена взяли добровольцем в 17 лет, он снова на фронте, на этот раз в разведвзводе. В октябре – ранение и опять тяжелое. Пуля вошла в плечо, прошла через грудь, живот и вышла через бедро. Разведчики вытаскивали его в бессознательном состоянии из-за линии фронта. 31 декабря 1942 года его выписали из госпиталя и как бывшего тракториста отправили на учебу в танковое училище. В начале 44 года он с отличием заканчивает училище и весной младший лейтенант Иона Деген на новеньком Т-34 снова оказался на фронте. Так начались его 8 месяцев танковой эпопеи. И это не просто слова. Восемь месяцев на фронте, десятки боев, танковые дуэли — все это во много раз превышает то, что отмерила судьба многим тысячам других танкистов, погибшим на той войне. Для лейтенанта Дегена, командира танковой роты все закончится в январе 1945 года в восточной Пруссии. Как он воевал? На совесть. Хотя Т-34 был одним из лучших танков второй мировой войны, но к 44 году все же устарел. И горели эти танки часто, но Ионе до поры до времени везло, его даже прозвали счастливчиком. На фронте не сойдешь с ума едва ли, Не научившись сразу забывать. Мы из подбитых танков выгребали Всё, что в могилу можно закопать. Комбриг уперся подбородком в китель. Я прятал слезы. Хватит. Перестань. А вечером учил меня водитель Как правильно танцуют падэспань. Лето 1944 Случайный рейд по вражеским тылам. Всего лишь взвод решил судьбу сраженья. Но ордена достанутся не нам. Спасибо, хоть не меньше, чем забвенье. За наш случайный сумасшедший бой Признают гениальным полководца. Но главное — мы выжили с тобой. А правда — что? Ведь так оно ведется. Сентябрь 1944 Когда гибнут один за другим твои товарищи, появляется другое отношение к жизни и к смерти. И в декабре 1944 года он напишет то самое знаменитое стихотворение в своей жизни, которое назовут одним из лучших стихотворений о войне: ..ты не плачь, не стони, ты не маленький, ты не ранен, ты просто убит. дай на память сниму с тебя валенки. нам еще наступать предстоит. Он не знал, что судьба отмерила совсем немного. Всего лишь месяц. А через много лет на гранитном памятнике на братской могиле высекут его имя. В списке лучших советских танкистов-асов под номером пятьдесят вы прочтете – Иона Лазаревич Деген. гвардии лейтенант, 16 побед (в том числе 1 «Тигр», 8 «Пантер»), дважды представлен к званию Героя Советского Союза, награжден орденом Красного Знамени. 21 января 1945 года его Т-34 был подбит, а экипаж, успевший выскочить из горящего танка, немцы расстреляли и закидали гранатами. Он был еще жив, когда его доставили в госпиталь. Семь пулевых, четыре осколочных ранения, перебитые ноги, открытый перелом челюсти. Начался сепсис и в то время это был смертный приговор. Спас его главврач, потребовавший поставить ему страшно дефицитный пенициллин внутривенно. Казалось, это была бесполезная трата драгоценного лекарства, но у Бога были на него другие планы — Иона выжил! Потом была реабилитация, пожизненная инвалидность – и это все в 19 то лет… А затем долгая и очень непростая жизнь в которой наш герой-танкист смог достичь новых невероятных высот. Еще в госпитале он решил стать врачом. В 1951 году закончил с отличием мединститут. Стал оперирующим врачом-ортопедом. В 1959 первым в мире он проведет реплантацию верхней конечности (пришил оторванную руку трактористу). Будет у него и кандидатская, и докторская, длинный путь к признанию. Уж очень неудобным был этот маленький бесстрашный хромой еврей, никогда не стесняющийся говорить правду, всегда готовый дать в морду зарвавшемуся хаму, невзирая на чины и должности. В 1977 Иона Лазаревич уедет в Израиль. И там он будет востребован как врач, получит почет и уважение, но никогда не отречется от своей Родины. Жив он и по сей день. В 2015 году ему исполнилось 90 лет, но характер его ничуть не изменился. В 2012 году в ему как и остальным ветераном в российском посольстве военный атташе под звуки торжественной музыки вручил очередные юбилейные награды. После окончания церемонии наш ершистый герой прочитал вот эти свои стихи. Привычно патокой пролиты речи. Во рту оскомина от слов елейных. По-царски нам на сгорбленные плечи Добавлен груз медалей юбилейных. Торжественно, так приторно-слащаво, Аж по щекам из глаз струится влага. И думаешь, зачем им наша слава? На кой… им наша бывшая отвага? Безмолвно время мудро и устало С трудом рубцует раны, но не беды. На пиджаке в коллекции металла Ещё одна медаль ко Дню Победы. А было время, радовался грузу И боль потерь превозмогая горько, Кричал «Служу Советскому Союзу!», Когда винтили орден к гимнастёрке. Сейчас всё гладко, как поверхность хляби. Равны в пределах нынешней морали И те, кто блядовали в дальнем штабе, И те, кто в танках заживо сгорали. Время героев или время подлецов – мы сами всегда выбираем как жить. Есть люди, которые творят историю. И это вовсе не политики, а вот такие вот люди как Иона Лазаревич Деген. А много ли мы знаем о них?

В те времена, любой человек на коне и в шпорах, по определению воин.

Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837) познакомился с графом Фёдором Ивановичем Толстым (1782-1846) по прозвищу "Американец" в начале осени 1819 года. Они понравились друг другу и незадолго до пушкинской ссылки [Пушкин отправился на юг в начале мая 1820 года] расстались добрыми приятелями. Однако уже летом 1820 года Пушкин прислал в Петербург для напечатания следующую эпиграмму: "В жизни мрачной и презренной Был он долго погружён, Долго все концы вселенной Осквернял развратом он. Но, исправясь понемногу, Он загладил свой позор, И теперь он, - слава Богу - Только что картежный вор". Такую оскорбительную для "Американца" эпиграмму никто не решился напечатать ни в Петербурге, ни в Москве, однако она, несомненно, стала известна Фёдору Ивановичу. Пушкинисты до сих пор не могут прийти к единому мнению относительно того, что явилось причиной столь враждебного отношения Пушкина к Ф.И. Толстому. Мне придётся изложить наиболее распространённую версию этих событий. Когда Пушкин познакомился с Толстым, а может и ещё раньше, он услышал множество различных историй о всевозможных подвигах, дуэлях и похождениях "Американца", в том числе и о его нечестной карточной игре. Вначале Пушкин относился с недоверием к рассказам о шулерских проделках своего нового знакомого, но однажды он оказался за одним столом с графом Толстым и проиграл ему приличную сумму денег, заметив во время игры, что граф передёргивает. Толстой поинтересовался, когда Пушкин отдаст ему карточный долг, на что поэт с улыбкой ответил: "Ну, что вы, граф, нельзя же платить такие долги!" Толстой невинно поинтересовался: "Почему?" Пушкин спокойно ответил: "Вы же играете наверняка!" Теперь рассмеялся Фёдор Иванович: "Только дураки играют на счастье, а я не хочу зависеть от случайностей и потому исправляю ошибки фортуны". Якобы этот эпизод и послужил причиной возникновения враждебных отношений между Пушкиным и Толстым. Возможно, но как тогда отнестись к многочисленным свидетельствам о том, что перед пушкинской ссылкой они расстались добрыми приятелями, да и сам Пушкин писал о том же в письме к Вяземскому. Пушкинисты считают, что по всем канонам Толстой должен был немедленно вызвать Пушкина на дуэль, однако, зная, что поэт близко знаком с Вяземским, Жуковским, Карамзиным и другими известными лицами, не захотел убивать на дуэли уже популярного, но ещё слишком молодого поэта. Ведь в таком случае он наверняка лишился бы расположения большинства своих друзей, а славы никакой он бы от этого не получил, разве что подобие геростратовской. Возможно, впрочем, что Толстой был в тот вечер в хорошем настроении и просто пожалел молодого и талантливого поэта, обидчивого, вспыльчивого, но не имевшего значительного дуэльного опыта. Ведь сам Фёдор Иванович впервые дрался на дуэли ещё в 1799 году, а Пушкин в тот год только на свет появился. Так что если Толстой и затаил обиду на Пушкина в тот вечер, то он этого никак внешне не проявил. Весной 1820 года стало известно, что Пушкина под видом служебного перемещения отправляют в ссылку на юг России, а вскоре по Москве стал гулять слух о том, что за крамольные стихи поэта высекли в тайной канцелярии. Правда, самой тайной канцелярии уже давно не существовало, а вместо неё был отдельный корпус внутренней стражи, но это никого не волновало. Примечательно, что такой слух возник в Москве, а не в столице, и на этом основании считают, что его сочинил граф Толстой из-за давней обиды на Пушкина. Как будто у Пушкина врагов и иных недоброжелателей в Москве не было. Такое поведение не очень-то и характерно для Фёдора Ивановича, он скорее сразу же вызвал бы поэта на дуэль. Да никто достоверно и не связывал возникновение такого слуха с "Американцем". Существует версия о том, что сам граф Толстой в письме к князю А.А. Шаховскому, с которым он вместе служил в Преображенском полку, вроде бы написал что-то обидное про Пушкина, а уже Шаховский показывал то письмо своим знакомым. Так, мол, сплетня и разошлась по Москве. Но Шаховский в те годы жил в Петербурге! Такое письмо, если оно существовало, до нас не дошло, да и никто из современников на него не ссылался. Пушкин, естественно, узнал об этой сплетне уже на юге, а вскоре и появилась его вышеприведённая эпиграмма на Ф.И. Толстого. Толстой, вроде бы в ответ на ту эпиграмму, сочинил свой ответ поэту: "Сатиры нравственной язвительное жало С пасквильной клеветой не сходствует нимало. В восторге подлых чувств ты, Чушкин, то забыл, Презренным чту тебя, ничтожным сколько чтил. Примером ты рази, а не стихом пороки, И вспомни, милый друг, что у тебя есть щёки". Опять же, вроде бы, Толстой отправил эту эпиграмму в редакцию "Сына Отечества", но там её не напечатали, хотя издателем журнала и был Н.И. Греч, приятель "Американца". Неизвестно также, дошла ли эти эпиграмма до Пушкина. Однако Пушкин был не такой человек, чтобы оставлять нанесённые ему обиды, реальные или вымышленные, без внимания, так что он не мог удовлетвориться только одной эпиграммой. П.А. Вяземский так пишет об этих чертах характера Пушкина: "Пушкин в жизни ежедневной, в сношениях житейских был непомерно добросердечен и простосердечен, но при некоторых обстоятельствах бывал он злопамятен не только в отношении к недоброжелателям, но и к посторонним и даже приятелям своим. Он, так сказать, строго держал в памяти своей бухгалтерскую книгу, в которую вносил царапины, нанесённые ему с умыслом, а материально записывал имена своих должников на лоскутках бумаги, которые я сам видел у него. Это его тешило. Рано или поздно, иногда совершенно случайно, взыскивал он долг и взыскивал с лихвою. В сочинениях его найдёшь много следов и свидетельств подобных взысканий. Царапины, нанесённые ему с умыслом или без умысла, не скоро заживали у него". По слухам. Пушкин хотел немедленно отправиться в Москву и вызвать Толстого на дуэль, но поэта сумели тогда отговорить от подобного намерения. Тем не менее, обида крепко засела в голове Александра Сергеевича, и вскоре он в послании к Чаадаеву разразился следующими строками по адресу "Американца": "Что нужды было мне в торжественном суде Холопа знатного, невежды при звезде Или философа, который в прежни лета Развратом изумил четыре части света, Но, просветив себя, загладил свой позор: Отвыкнул от вина и стал картёжный вор?" В таком виде цензура стихи не пропустила – был вычеркнут второй стих. Чтобы восстановить связность текста, издатель "Сына Отечества" Греч заменил в третьем стихе слово "или" на "глупца", и в таком виде стихотворение увидело свет в 1821 году. Пушкин, увидев свой текст искажённым, с возмущением написал Гречу: "Зачем глупец? Стихи относятся к американцу Толстому, который вовсе не глупец, но лишняя брань не беда". В том же стихотворном послании к Чаадаеву Пушкин задел ещё несколько человек, поэтому в письме к Вяземскому поэт извиняется за свои выпады против профессора Каченовского, которые он сделал "вовсе не из ненависти к нему, но чтобы поставить с ним на одном ряду Толстого, которого презирать мудрёнее".