Yorik

Маски императора Иногда при обсуждении на высшем уровне некоторых вопросов, когда требовалось детальное знание предмета, Николай I, по свидетельству Павла Дмитриевича Киселёва (1788-1872), мог признаться: "Я этого не знаю, да и откуда мне знать с моим убогим образованием? В 18 лет я поступил на службу и с тех пор - прощай, ученье! Я страстно люблю военную службу и предан ей душой и телом. С тех пор как я нахожусь на нынешнем посту... я очень мало читаю... Если я и знаю что-то, то обязан этому беседам с умными и знающими людьми". Но это была, скорее всего, только маска, так как чаще всего Николай Павлович действовал совсем в другом духе: "Сомневаюсь, чтобы кто-либо из моих подданных осмелился действовать не в указанном мною направлении, коль скоро ему предписана моя точная воля". Впрочем, одно другому могло и не мешать. "Утка" Канкрина Этими чертами характера императора умело пользовались близко знавшие его люди. Например, министр финансов Егор Францевич Канкрин (1774-1845) столкнулся с жёстким противодействием со стороны Государственного Совета, когда рассматривался вопрос об условиях перехода от ассигнаций к серебряному рублю. Рассчитывая на то, что его слова обязательно доведут до ушей императора, Канкрин стал во всеуслышание говорить о том, что Совет покушается на прерогативы самодержца, а "это есть величайшее оскорбление самодержавной власти. Совет - место совещательное, куда государь посылает только то, что самому ему рассудится, а тут из Совета хотят сделать место соцарствующее, ограничивающее монарха в его правах". Николай I очень болезненно воспринимал любую попытку хоть как-то ограничить его права самодержавного властителя, так что он легко поверил запущенной Канкриным "утке" и стал на его сторону. Петербург в конце зимы Когда жена британского посланника Джона Блумфилда, леди Блумфилд, впервые приехала в Россию, она была просто поражена тем, что она увидела в Петербурге. Весной 1946 года она писала на родину: "Меня поразили в этом странном городе недоконченность и грубость во всём. Великолепные дворцы над лавками, ... богатые каменные лестницы, покрытые грубыми и грязными зелёными коврами, и общий вид грязи и неаккуратности, которые оскорбляют глаз... Вся грязь, которая накопилась за последние пять месяцев и которую выбрасывают в каналы, ... сильно заражает воздух... Никто, посмотрев на улицы, не скажет, что они покрыты льдом, ибо они почти черного цвета... Нельзя себе представить ничего ужаснее, как состояние мостовых - они с огромными ямами, которые угрожают опрокинуть экипаж". Петербург летом Петербург мог удивить иностранцев и летом. В начале 1850-х годов секретарь французского посольства граф Рейзет (1821-1905) с удивлением писал: "Коровы выходят летом из дворов, заслышав рожок пастуха, и целыми стадами отправляются за город на пастбище, откуда они возвращаются в тот же день вечером, что придает столичному городу деревенский вид". Николай и дамы Анатолий Николаевич Демидов (1812-1870) был в плохих отношениях с Николаем Павловичем, так что не стоит удивляться записям его секретаря об отношениях императора с женщинами. В частности, он записал: "Царь - самодержец в своих любовных историях, как и в остальных своих поступках: если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Особа, привлекшая внимание божества, попадает под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем, родителей, если она девушка, - о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы это отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным образом нет ещё примеров, чтобы обесчещенные мужья и отцы не извлекали прибыли от своего бесчестья". В подтверждение этих слов секретарь приводит запись своей беседы с одной умной придворной (и добродетельной) дамой. Секретарь: "Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?" Дама (с изумлением): "Никогда! Как это возможно?" Секретарь: "Но берегитесь, ваш ответ дает мне право обратить вопрос к вам". Дама: "Объяснение затруднит меня гораздо меньше, чем вы думаете. Я поступлю, как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я ответила отказом". Владимир Иванович Панаев (1792-1859), директор канцелярии министерства двора, чья жена вроде бы избежала благосклонности Николая I, писал, что в начале своего правления царь "не был ещё так развязен с женщинами, как впоследствии". Император и литература Литературные вкусы императора мало отличались от вкусов простого обывателя. В круг чтения Николая Павловича входили очень популярные в то время романы Вальтера Скотта, богоискательские произведения Шатобриана, а также романы Жерменны де Сталь и Эжена Сю. Когда по вечерам у императрицы читали вслух "Парижские тайны" последнего, на глаза Николая I обычно наворачивались слёзы. Император был также знаком с романами Жорж Санд и аббата Прево, но считал их слишком фривольными по духу и социально опасными, а потому и не разрешал публиковать их в России. Российскую литературу император жаловал вроде бы меньше, но отмечал "Тарантас" В.А. Соллогуба и "Ивана Выжигина" Фаддея Булгарина. У Булгарина императору понравилось изображение злоупотреблений мелких чиновников и полицейских. Понравился императору и роман М.Н. Загоскина "Юрий Милославский". Этот автор написал еще роман "Кузьма Петрович Мирошев", который почему-то не был оценён широкой публикой. Однако этот роман был высоко оценен Николаем Павловичем, который считал его лучшим романом, не исключая и "Юрия Милославского". Очень был доволен Николай I работой А.И. Михайловского-Данилевского "Описание Отечественной войны в 1812 году", которое он оценил как "монументальное описание во славу императора Александра и во славу России". Награды от государя не обошли этого выдающегося историка: его дочь стала фрейлиной, а сам Михайловский-Данилевский получил орден "Белого орла". Список Уварова Сергей Семёнович Уваров (1786-1855), занимая должность министра народного просвещения, как-то представил Николаю I список лиц, успешно окончивших университеты, для определения их на службу. При этом Уваров указал, что в этом списке многие относятся к лучшим фамилиям. На этот документ Николай Павлович наложил такую резолюцию: "В сем случае должна быть соблюдена самая строгая разборчивость и рекомендуемы только достойнейшие, каких бы, впрочем, фамилий они не были. Здесь более, чем где-либо, знатность рода не должна быть принимаема в соображение". Реакция на критику Булгарина 11 марта 1830 года (по старому стилю) Фаддей Булгарин в своей "Северной пчеле" резко и несправедливо раскритиковал творчество А.С. Пушкина. Николай I, прочитав эту статью, вызвал к себе Александра Христофоровича Бенкендорфа (1782-1844) и сказал ему: "Я забыл вам сказать, любезный друг, что в сегодняшнем номере "Пчелы" находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина. К этой статье, наверное, будет продолжение; поэтому предлагаю вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения. И, если возможно, запретить его журнал". В смысле: критикуйте, мой друг, но так, чтобы это нравилось мне, иначе ваше издание я прикрою. Что изменилось с тех пор? Выплаты семье А.С. Пушкина После гибели А.С. Пушкина император сделал следующие финансовые распоряжения в отношении семьи поэта: приказал выделить на похороны 10 000 рублей; распорядился оплатить долги Пушкина в размере 92500 рублей; удержанные казначейством проценты со ссуды Пушкина (5%) вернуть семье поэта; приказал выделить из казначейства 50 000 рублей на посмертное издание произведений поэта; приказал очистить от долгов имение поэта, чтобы обеспечит малолетних детей Пушкина; установил ежегодные пенсии семье Пушкина: вдове до нового замужества 5000 рублей; дочерям до замужества по 1500 рублей; сыновьям до вступления на службу по 1500 рублей. Пятый Французская актриса Рошель, приехав в Петербург, потребовала от администрации театров, чтобы в каждой ложе сидело не более четырёх зрителей. Этим она хотела вызвать большую раскупаемость билетов. При встрече с Николаем I актриса стала жаловаться на то, что император редко бывает на её спектаклях. Николай Павлович на эту жалобу отреагировал мгновенно: "Моя семья так велика, что я боюсь, чтоб не быть пятым в ложе".

Френсис Дрейк и Джон Хокинс: последнее плавание. Экспедиция в Португалию окончилась полным провалом, так как не было достигнуто ни одной из поставленных целей. Уцелевшие корабли Армады не были уничтожены, Лиссабон не был захвачен. Более того, англичане потеряли от болезней около десяти тысяч человек и шесть кораблей. Правда, ни один из кораблей, выделенных Елизаветой, не пострадал, но расходы короны на эту экспедицию составили 50 тысяч фунтов стерлингов вместо запланированных 20. Для королевы это было изрядным перебором. Вскоре, однако, выяснилось, что у экспедиции 1589 года были и положительные результаты. Во-первых, был нанесён серьёзный ущерб престижу Испании и лично её королю Филиппу II, так как королева, владевшая лишь частью острова Британия, могла хозяйствовать в метрополии мировой империи, в которой никогда не заходило солнце. Во-вторых, Испания потеряла большие запасы продовольствия, много торговых судов, а также понесла значительные потери в живой силе и вооружениях. В-третьих, из-за английской экспедиции у берегов Испании в 1589 году был значительно задержан выход «золотого флота» из Америки, что вызвало финансовый кризис на Пиренеях. В-четвёртых, у герцога Пармского из Нидерландов отозвали часть его армии для защиты метрополии, что улучшило положение голландцев, а оставшимся войскам не было своевременно выплачено жалованье, что не повышало боеспособность испанских войск. В общем, голландцы были очень довольны результатами экспедиции 1589 года. В-пятых, захваченные Дрейком торговые суда были проданы за 30 тысяч фунтов стерлингов, что смогло компенсировать Елизавете незапланированные финансовые потери. Англичане также передали в казну 150 захваченных пушек и множество прочего оружия, о стоимости которого нам сейчас трудно судить. О захваченных иных ценностях никакой достоверной информации не сохранилось. Известно только, что солдаты и матросы, участвовавшие в этой экспедиции, получили на руки всего по пять шиллингов. Моряки, естественно, взбунтовались, но были разогнаны регулярными войсками, а четырёх зачинщиков бунта повесили. После экспедиции 1589 года Френсис Дрейк надолго утратил доверие не только королевы, но и магнатов из Сити. Пришлось ему заниматься делами на суше, но связанными всё-таки с морем, а именно, с дорогим ему Плимутом. Дрейк улучшил водоснабжение города, соорудил водоотводный канал, но главное внимание он уделил ремонту старых оборонительных сооружений города и возведению новых. Во все эти работы Дрейк вкладывал много собственных средств. Испанцы тоже не теряли времени даром, более того, сразу после неудачи Армады, Филипп II произвёл модернизацию испанских ВМС, в частности, было построено большое количество новых быстроходных кораблей с мощной артиллерией. Новые испанские корабли были более скоростными, чем их английские аналоги, и они в случае необходимости могли легко уйти от противника. Сокровища из Нового Света теперь доставлялись в Испанию на таких кораблях, которые не надо было собирать в конвои и сопровождать их внушительной охраной. Помимо этого испанцы большое внимание уделили укреплению своих портов и опорных пунктов, возведя новые укреплении, усилив гарнизоны и снабдив их мощной артиллерией. Однако новых кораблей ещё не хватало для выполнения всех заданий, так что англичане пока успешно этим пользовались. В сентябре 1588 года в Плимут вернулся из кругосветного путешествия Томас Кавендиш (1560-1592), который сумел повторить путь Дрейка и привёз в Англию много сокровищ: золото, драгоценные камни, шёлк, фарфор, пряности – каких только ценностей не было на борту его корабля. Судовладелец и купец Джон Уатт (?-1616), который позднее станет лорд-мэром Лондона, в 1590 году захватил два испанских корабля с ценнейшим грузом. Чуть позже Джордж Клиффорд, 3-й граф Камберленд (1558-1605), привёз большую добычу из своего очередного плавания. Следует, правда, отметить, что хотя граф снарядил двенадцать экспедиций, ему фатально не везло в финансовом отношении, так что скончался он в долгах. По испанским морям постоянно шныряли десятки, если не сотни, английских кораблей, которые за три года, с 1589 по 1591, сумели захватить около трёхсот испанский кораблей, а стоимость награбленных ценностей и товаров почти в десять раз превосходила стоимость английского импорта за тот же период. Выгоднейший бизнес! В начале 1592 года была организована очередная экспедиция в Новый Свет, которой должен был командовать Уолтер Рэйли (1552-1618). В состав экспедиции были включены 16 кораблей, из которых два принадлежали лично королеве, и большой отряд солдат. Целью экспедиции был захват Панамы, но Рэйли самовольно решил изменить план кампании, за что и поплатился. Елизавета I арестовала Рэйли, и новым командующим был назначен Мартин Фробишер (1535-1594). Это назначение раскололо экспедицию на две части. Часть кораблей под командованием Фробишера отправилась теперь к мысу Сан-Висенти, но успеха англичане не имели и вернулись домой с пустыми руками. Меньшая часть эскадры под командованием Вильяма Бороу (1538-1599) и капитана Кросса отправилась к Азорским островам и добилась значительного успеха. Англичанам удалось захватить каррак с большим грузом ценных товаров и золота. Такой добычи за один раз ещё никто из англичан не захватывал, так что когда в сентябре 1592 года Бороу с Кроссом вернулись в Англию, то сразу же стали распространяться слухи о том, что большая часть ценного груза уже разворована капитанами и их командами. Вот тут королева вспомнила о Дрейке и назначила его главой комиссии по проверке результатов плавания Бороу и Кросса. В комиссию также вошли Роберт Сесил (1563-1612), сын лорда Берли, и Ричард Хокинс, сын старого друга Дрейка Джона Хокинса. Комиссия сразу же легко установила, что капитаны и их команды уже изрядно поживились, но Дрейк предложил не поднимать шума, так как оставалось ещё очень много ценностей. Кроме того, капитаны кораблей и члены комиссии были уже давно связаны дружескими и деловыми отношениями, а Вильям Бороу несколько раз плавал вместе с Дрейком. Возможно, и члены комиссии получили свою долю. Френсис Дрейк доложил королеве, что им не удалось распутать это дело, однако стоимость захваченной добычи была оценена в 150 тысяч фунтов стерлингов, так что королева на свои вложенные в дело 3 тысячи фунтов стерлингов получит 90 тысяч. Размеры полученной прибыли так впечатлили Елизавету I, что она не стала проводить дополнительное расследование для установления первоначальной стоимости захваченной добычи. Так Френсис Дрейк снова оказался на виду у королевы, и вскоре поползли слухи о том, что он вскоре отправится в очередное плавание. Дрейк даже начал составлять план нового нападения на Панаму, но тут опять вмешались испанцы, высадившиеся в Бретани в 1593 году и захватившие Брест. Враг опять оказался в опасной близости от берегов Англии, так что Елизавете пришлось довольно быстро реагировать, на возникшую угрозу. Собранным флотом стал командовать Мартин Фробишер, экспедиционный корпус, высадившийся во Франции, возглавил Джон Норрес (1547-1597), а Френсис Дрейк руководил внутренними силами обороны острова. Эта кампания сложилась для англичан довольно удачно, которым удалось разгромить испанскую армию и изгнать её из Бретани. Английский экспедиционный корпус в этих боях понёс тяжёлые потери, а при штурме Бреста в ноябре 1594 года был тяжело ранен Мартин Фробишер, который вскоре скончался в Плимуте. Теперь Дрейк снова начал планировать свою экспедицию в Новый Свет, главной целью которой должен был стать захват Панамы. Королева, в целом, благосклонно отнеслась к проекту Дрейка, но слегка видоизменила его. Она рекомендовала Дрейку лишь уничтожать корабли в испанских владениях, да попытаться перехватывать корабли «золотого флота». Не доверяя полностью Дрейку, королева вторым командующим экспедиции назначила Джона Хокинса. Так старые друзья встретились вновь. Подготовка экспедиции шла быстрыми темпами. Королева выделила на эти цели 30 тысяч фунтов стерлингов и шесть кораблей из состава королевского флота. Деятели лондонского Сити, воодушевлённые вкладом королевы, вложили в эту экспедицию 60 тысяч фунтов стерлингов и снарядили 21 корабль. На корабли эскадры также посадили 2500 солдат, которыми командовал Томас Баскервиль (1540-1596), недавно отличившийся в боях с испанцами в Бретани. Эскадра покинула Плимут 29 августа 1595 года, но королева поставила условие, что корабли должны вернуться в Англию не позднее мая 1596 года. Большинство историков сходятся на том, что несколько важных факторов повлияли на неудачный исход этой экспедиции. 1.Отсутствие единоначалия. Хокинс и Дрейк обладали практически равными полномочиями, что очень осложняло проведение любой операции. Бывшие соратники за прошедшие годы по-разному восприняли опыт противостояния с Испанией, и сделали различные выводы. Да, они, конечно, остались близкими друзьями, но каждый из них видел различные пути для достижения поставленных целей. 2.Англичане ещё не до конца осознали изменения, произошедшие в обороне испанских владений в Новом Свете. Все портовые города были значительно укреплены, снабжены сильной артиллерией и их гарнизоны состояли теперь из профессиональных солдат, а не из местного ополчения. 3.Главной же причиной неудачи этой экспедиции было то, что состав и цели экспедиции не удалось сохранить в тайне. В состав военного совета экспедиции вошли Хокинс, Дрейк, Баскервиль и капитаны всех кораблей. На первом же заседании совета, которое состоялось ещё до отплытия из Плимута, Хокинс допустил чудовищную оплошность – он подробно рассказал капитанам кораблей о главных целях экспедиции. Хокинс приказал эскадре идти в Пуэрто-Рико, чтобы уничтожить стоявший там испанский флот, захватить стоящую добычу, а уж потом двигаться на Панаму. О «золотом флоте» речь даже не заходила. Когда такое большое количество людей овладевают секретной информацией, утечка этой информации становится неизбежной. Так и произошло: цели экспедиции стали известны экипажам кораблей и быстро достигли ушей испанских агентов, так что планы англичан в общих чертах стали известны испанским властям.

Иван Иванович Дмитриев и Павел I: арест и награда или, как поэт стал обер-прокурором Сената. Несколько версий одного исторического анекдота В своё время, в конце XVIII века, много шума наделала история с арестом известного поэта и баснописца Ивана Ивановича Дмитриева (1760-1837). Рассказы об этом происшествии, случившемся в самом начале царствования Павла I, передавались из уст в уста, обрастая всё новыми подробностями, так что вскоре стало почти невозможно понять, что же произошло на самом деле. Как в старом анекдоте: то ли у N что-то украли, то ли сам N что-то украл, но что-то такое там было. Попробуем восстановить ход реальных событий, излагая несколько версий данного происшествия. Известно, что в самом начале царствования Павла I Дмитриев подал прошение об отставке, и в конце 1796 года получил высочайшее разрешение на выход из гвардии в отставку с чином полковника и с мундиром. Также хорошо известно, что император Павел с первых же дней своего правления стал перестраивать российскую армию на прусский манер, и это вызвало негативную реакцию среди большей части офицерского состава, выражавшуюся, по большей части, в пассивном сопротивлении. Император Павел был очень недоволен таким положением, и однажды он обратился к группе вызванных гвардейских офицеров: "Господа, до меня доходит, что господа офицеры гвардии ропщут и жалуются, что я их морожу на вахтпарадах. Вы сами видите, в каком жалком положении служба в гвардии: никто ничего не знает, каждому надобно не только толковать, показывать, но даже водить за руки, чтоб делали свое дело. Кто не хочет служить - поди прочь, никого не удерживают. Я хочу, чтоб каждый знал свою должность. Ежели кто из вас услышит вновь от кого ропот, то приказываю вам таковому отрезать ухо и ко мне принести. Подите и объявите о сем вашим начальникам, и товарищам, господам офицерам, каждый по своему полку". Дальше начинается разветвление версий происшествия с Дмитриевым. По одной из них, в самом начале 1797 года император снова созвал множество офицеров гвардии. Он велел обер-полицмейстеру Ефиму Мартемьяновичу Чулкову (1754-?) привести капитана Ивана Ивановича Дмитриева [но он ведь уже в отставке полковником!] и штабс-капитана Василия Ивановича Лихачёва (1761-1802), а затем зачитал анонимное письмо, в котором приведённые офицеры обвинялись в том, что они жалуются на Государя и составляют заговор с целью покушения на Императора. Все присутствующие были поражены таким обвинением, тем более что Дмитриев и Лихачёв были практически незнакомы между собой, так как Лихачёв по состоянию здоровья много времени проводил в отпуске. После чтения письма Павел добавил: "Вот, господа, слышите повторение того, что я объявлял чрез адъютантов ваших. Я не могу оставить дела сего без строжайшего исследования для собственной своей безопасности и в бесчестии для господ офицеров гвардии". Дмитриев и Лихачёв были арестованы и уведены для допросов, а все присутствовавшие при этом деле стали целовать императору руки и уверять его в своей преданности. По версии, изложенной племянником поэта Михаилом Александровичем Дмитриевым (1796-1866), события развивались несколько иначе. В день Крещения 1797 года И.И. Дмитриев ещё перед обеднею лежал в постели и читал какую-то книгу. В это время к нему пришёл его двоюродный брат Иван Петрович Бекетов (1766-1835), в мундире и в шарфе, и шутя говорит ему: "Вот, пра┐во, счастливец! Лежит спокойно, а мы будем мёрзнуть на вахтпараде!" Через четверть часа Бекетов стал уходить и увидел, что у наружных дверей дома поставлен часовой. Бекетов хотел вернуться назад, но его уже не пустили. Вскоре к Дмитриеву пришёл второй военный губернатор Петербурга Николай Петрович Архаров (1742-1815) [первым тогда был великий князь Александр Павлович] и очень учтиво сказал ему, чтобы он одевался и ехал с ним. Дмитриев начал одеваться, хотел причесаться, сделать букли, косу и напудриться, но Архаров сказал, что всё это не нужно. Поэтому Дмитриев наскоро оделся в мундир, с распущенными волосами сел в карету с Архаровым, и они поехали. Вскоре карета остановилась у императорского дворца. Взойдя на крыльцо, Дмитриев увидел своего сослуживца Лихачёва, привезённого во дворец полицмейстером. Архаров оставил обоих на попечение полицмейстера, а сам по лестнице пошёл во внутренние помещения. Оба арестанта, а они уже поняли, что их арестовали, одновременно бросились друг к другу с одним и тем же вопросом: "Не знаешь ли, за что?" И оба одновременно же ответили: "Не знаю!" Вскоре их обоих повели к императору, но чтобы попасть в кабинет Павла I, им пришлось пройти через несколько парадных комнат, наполненных по случаю праздника высшими чинами двора, придворными дамами, генералами, сенаторами и пр. Когда арестованных ввели в кабинет Государя, тот был окружён лишь членами императорского семейства. Павел обратился к ним с такими словами: "Господа! Мне подан донос, что вы покушаетесь на мою жизнь!" При этих словах великие князья Александр и Константин со слезами бросились обнимать отца. Тронутый их рыданиями, Павел продолжал: "Я хотя и не думаю, чтоб этот донос был справедлив, потому что все свидетельствуют об вас одно хорошее. Особли┐во за тебя все ручаются!" Последние слова императора относились к Дмитриеву, за которого ручались и наследник престола великий князь Александр, и генерал-майор Фёдор Ильич Козлятьев, и множество других известных лиц. Павел продолжал: "Впрочем, я так ещё недавно царствую, что никому, думаю, не успел ещё сделать зла! Однако, если не как император, то как человек, дол┐жен для своего сохранения принять предосторожности. Это будет исследовано, а пока - вы оба будете содержать┐ся в доме Архарова". Они поселились у Архарова, и в первый день обедали вместе с хозяином. Но так как к военному губернатору начало приезжать множество любопытных, то Архаров предложил им обедать одним в своей комнате, чему все были только рады. Три дня прожили офицеры у Архарова в неизвестности и тревоге, и все три дня история об их аресте обрастала новыми невероятными подробностями. Но были в этой истории и забавные моменты. В один из этих дней в комнату к Дмитриеву заглянул хорошо одетый мальчик, который попросил разрешения войти. Это оказался племянник Архарова, который обратился к Дмитриеву с такой просьбой: "Я слышал, что вы пишете стихи. Я тоже пишу, и пришел попросить вас, чтоб вы поправили". Теперь настало время изложить версии раскрытия этого дела. Три дня расследование не давало никаких результатов, пока к генералу Н.П. Архарову не явился Яков Васильевич Лихачёв (1765-1822), младший брат обвинённого офицера, который в день чтения письма был в карауле. Он попросил показать ему анонимное письмо и признал руку одного из крепостных своего старшего брата. Этот крепостной был взят и признался, что написал данное письмо со злости на своего хозяина, который его часто колотил за пьянство. Он также слышал, что полиция награждает таких доносчиков деньгами. В другой версии этого популярного анекдота виновным в доносе оказался не крепостной, а лакей Лихачёва, которого он прогнал со службы за нерадивость и воровство. По версии М.А. Дмитриева, донос написал слуга младшего брата Лихачёва, надеясь таким образом получить свободу. Для достоверности доноса он добавил сюда и Дмитриева. Архаров же после ареста офицеров начал активно обыскивать одежду слуг арестантов и их близких родственников. В кармане одного из слуг был найден черновик письма к родственникам, в котором он сообщал им, что скоро получит вольную. Сравнили почерк письма с доносом, и слуга был арестован. Существует также несколько вариантов рассказа о реакции императора Павла на раскрытие этого дела. На следующий день офицеров Дмитриева и Лихачёва освободили, и Архаров доставил их к императору, который обратился к ним с такими словами: "Господа, я прошу вас забыть бывшее с вами приключение, которое меня весьма беспокоило. Я рад, что исследование открыло вашу невинность, но вы признаетесь сами, что мне нельзя было поступить иначе". В такой версии анекдота, ни о каких наградах для ложно обвинённых офицеров речь не идёт. По другой версии, когда Павел узнал о невиновности арестованных офицеров, он торжественно вернул им шпаги во время развода. При этом прощённый преклонял колено, император же поднимал его и обнимал. Дмитриев во время этой процедуры обратился к Павлу с такими словами: "Ваше Величество! Дозволите мне не оскорблять Вас выражениями благодарности, по┐тому что, так как я невиновен, то и милости мне от Вашего Величества никакой не оказано. Но так как гвардия Ваша, Государь, должна стоять выше всякого подозрения, то мне не приличествует более оставаться на службе, и я умоляю Ваше Величество даровать мне отставку". Павел удивился таким словам своего офицера, обнял Дмитриева и сказал ему: "В верности вашей я никогда не сомневался, а это только обычная формальность. Я был бы рад, если б вы остались". Однако Дмитриев продолжал настаивать: "Убедительнейше прошу Ваше Величество дать мне от┐ставку. Да я, кроме того, и не обладаю нужным здоровьем для того, чтобы оставаться солдатом". Пришлось Павлу удовлетвориться такими объяснениями Дмитриева и согласиться на его просьбу: "Ну, извольте. Так как вы этого желаете, то я даю вам разрешение. Однако укажите генерал-прокурору, какое место вы желали бы получить на гражданской службе". По этой версии анекдота, так Дмитриев и стал обер-прокурором Сената. В изложении М.А. Дмитриева, когда Павел узнал о невиновности офицеров, он велел великому князю Александру Павловичу спросить Дмитриева: чего он хочет? Дмитриев же отвечал Александру Павловичу, что он ничего не хочет, кроме спокойной жизни в отставке. Когда великий князь в третий раз пришёл к Дмитиеву и стал настаивать: "Скажи что-нибудь; батюшка решительно требует!" Пришлось Дмитриеву заявить, что он хотел бы посвятить свою жизнь служению Государю. После такого ответа Дмитриев был сделан товарищем министра уделов. А уже в 1798 году он получил место обер-прокурора Сената. О поощрениях для Лихачёва М.А. Дмитриев ничего не говорит. В действительности всё было немного по-другому. Да, в конце 1796 года Дмитриев подал императору прошение об отставке, получил её с чином полковника и уже готовился выразить Павлу свою благодарность, как на Рождество был арестован вместе с двумя гвардейскими офицерами по анонимному доносу. Через три дня ложность доноса была установлена, и офицеры были прощены. Дмитриева пригласили в Москву на коронацию Павла, где он был осыпан ворохом милостей императора, в том числе он стал товарищем министра в департаменте уделов. В том же 1797 году Дмитриев был переведён на должность обер-прокурора 3-го департамента Сената, а в 1798 году он действительно стал обер-прокурором Сената.

Незадолго до смерти Ахматова работала с Анатолием Найманом над переводами из Тагора. Однажды Найман читал свою часть работы, а А.А. отвлеклась и спросила: "Это уже перевод или еще подстрочник?" Однажды А.А. сокрушалась по поводу ударения в слове - "произнЕсенный" или "произнесЁнный": "В моей жизни всего было по два: две войны, две разрухи, два голода, два постановления - но двойного ударения я не переживу". Однажды в Доме творчества писателей некая женщина стала жаловаться Ахматовой, что ее знакомому писателю (достойному, разумеется, всяческого уважения) дали в Малеевке маленький двухкомнатный коттедж, в то время как бездарному секретарю Союза писателей там же предоставили прекрасный пятикомнатный коттедж. Когда дверь за дамой закрылась, А.А. сказала: "Зачем она мне это говорила? Все свои стихи я написала на подоконнике или на краешке чего-то". В комаровском Доме творчества во время обеда за одним из столов появилось шампанское: отмечался чей-то день рождения. Через некоторое время один из писателей с двумя бокалами направился к Ахматовой и попросил выпить в честь его дня рождения. А.А. резко ответила, что врач ей запретил. Писатель смутился и стал запинаясь напоминать, что они знакомы по совместному выступлению в 1936или 1937 году в НКВД. Ахматова вспылила: "Вы сошли с ума! Вы просто не знаете, кто я такая". Одного пожилого и известного ленинградского писателя накрыли в каком-то притоне, жена заявила, что не желает мыться с ним в одной ванне, и бедолагу сослали на несколько месяцев в Дом творчества. Узнав об этом, А.А. воскликнула: "А я хочу мыться в одной ванне с ним?!" Однажды Ахматову навестила дочь Шагала, которая напыщенно рассказывала о любви своих родителей к стихам А.А. Перед отъездом она спросила, не нужно ей ли чего-нибудь прислать. Тут А.А. вспомнила, что художник Леонид Зыков не может достать для работы пастель (краски), и попросила прислать. Через месяц из Парижа от Шагала пришел запрос, какую именно пастель желает А.А.: может быть что-то из ранних или какую-нибудь конкретную вещь. Пришлось А.А. срочно сообщать в Париж, что речь идет о красках. Как-то при Ахматовой про одно письмо, шедшее из-за границы два месяца, сказали, что оно шло пешком. А.А. тут же отозвалась: "И неизвестно с кем под ручку". За исключением автомобилей, Ахматова очень сдержанно относилась к технике, так что в 1929 году в Гаспре какие-то физики даже шутили: "Не давайте Анне Андреевне в руки бинокль, взорвется". Но на автомобиле А.А. любила прокатиться. Об одном из таких маршрутов она вспоминает в письме: "Вы знаете фокус со Смольным? Если медленно ехать по площади мимо собора, он начинает кружиться, а угол зрения остается один и тот же".