Yorik

Ага, а потом решит продать там же, а его зафуфлят и в бан отправят :)

Похоже, что это период КР

В древности, бросание в пропасть считалось одной из самых позорных и бесчестных смертей. Применялся этот способ казни в Афинах, Коринфе, в Дельфах, в Фессалии и в других местах, в отношении пленных, преступников, предателей и еретиков. Помимо очевидных физических мучений, сие наказание влекло за собой и метафизические последствия: тело оставалось не погребено и душу искупить невозможно. В Фессалии подобное место наказания называлось Коракес, В афинах - "Бездна" или "Яма" (здесь после 406 д.н.э перестали применять) и Кеадас в Спарте. Кеадас и есть самое известное место, с которым связан широко распространенный миф, что в эту пропасть Спартанцы бросали, кроме осужденных, еще и инвалидов, больных младенцев и детей. Сейчас это место отождествялется с пропастью возле деревеньки Трипи ( в 10 км к северо-западу от Спарты), основываясь на описаниях древнего путешественника Павсания, Плутарха и других, а также современного французского исследователя О.Райе, который посетил ее в 1879. Согласно историческим источникам, в Кеадас Спартанцы сбросили героя Второй Пелопенесской войны Аристомениса Анданиевса с 50 пленными мессенцами. Также туда последовал и труп царя Павсания, который был приговорен к казни за государственную измену. То есть, согласно древним источникам, упоминаются в основном осужденные и военопленные. Как же возник этот миф об убиении слабых детей в Киаде? Началось все с Платона, который в своем "Государстве" предложил подобное убийство слабых младенцев в классических Афинах, но за кровожадные мечты Платона, в результате, ответила Спарта. Подхватил Плутарх ( только он, в жизнеописании Ликурга) и назвал место, куда спартанцы скидывали младенцев. В частности, древний историк пишет, что родители каждого новорожденного приносили его на суд старейшин, которые осматривали младенцев и выносили вердикт. Если находили здоровым и трудоспособным передавали в город на воспитание, если же находили уродства оставляли в так называемых Апосетас (ямы/колодцы) (крутая скала на Тайгетос (горная гряда)), чтобы погиб сам, и не осквернил государство. И все же, несмотря на это, современные исследователи утверждают, что подобная судьба была уготована только детям с тяжелыми врожденными уродствами (не легкими дефектами) и детям от нежелательной беременности. Возможно, расплывчатые упоминания о бросании детей в колодцы Тайгетоса, которые ассоциируют с древним Кеадас, смешались с известной, в древности, практикой детоубийства. Практика детоубийства представляла собой достаточно болезненный способ планирования семьи во все времена, с древности и до современной революции в медицине, когда началось применение современных методов контрацепции во избежание нежелательной беременности. Дети, с какими либо пороками развития или уродствами всегда и везде представляли отдельную группу и были на виду. Но само по себе детоубийство, в любой форме, отвратительно и неэтично и претит врожденным человеческим чувствам, а также законам природы, плюс нарушает юридические законы, затрагивающие какое-либо оставление живых и беззащитных новорожденных в опасных погодных условиях и вблизи диких зверей. Таким образом, эта точка зрения побочный продукт ложного толкования Киады и исторической деградации древней Спарты (Греческая церковь поддерживает этот миф с невиданным ревнием). Согласно Геродоту казни осужденных и пленных происходили всегда по ночам, отсюда всевозможные интерпретации, включающие и ритуальные практики, и психологические причины, и стремление скрыть позорный конец Спартанца от общественности. Кроме того, знаем наверняка, что казни происходили и в тюрьмах, в основном через повешение, по крайней мере до времен Геродота. Кеадас нигде не упоминается и бросание в пропасть как способ казни тоже. Возможно, Кеадас использовался как место, куда сбрасывали уже мертвые тела после казни. Правда в том, что у нас очень мало свидетельств случаев убийств в Спарте, и еще меньше их касательно наказаний, которые там практиковались. Как правило, древние упоминания об убийствах детей в Спарте крайне ограничены и характеризуются двусмысленностью и неопределенностью, в то время как в наше время эти мифы получили широкое признание и распространение вплоть до школьных учебников, не имея под собой никакой доказательной базы. И в международной историографии, соответствующие ссылки оспариваются или полностью игнорируются. Сама же легенда обрела кровь и плоть в 1904г, когда во время проведения археологических исследований, найденные артефакты навели тогдашнюю группу иностранных археологов на предположение, которое остается ложным и по сей день, что древние Спартанцы бросали в пропасть детей инвалидов, на том основании, что они были в тягость обществу и не представляли для него пользы. Научная группа базировала свои догадки на маленьком размере костей, обнаруженных в ходе раскопок и приписанных маленьким детям. В 1956г, спустя полвека, был проведен углеродный анализ данных находок. Результат: кости принадлежали не детям, а взрослым мужчинам и женщинам. Всего 15% принадлежало несовершеннолетним. И не у всех были переломы. В 1980х гг, и в 2003г, многие археологи, спелеологи и альпинисты спускались в Кеаду и давали разные данные относительно артефактов, которые там находятся. Существует, безусловно, и некоторая путаница относительно точности покоренной глубины и достигли ли они вообще дна колодца. Кроме того, мы не знаем, изменилась ли структура Киады за все это время в результате многочисленных землетрясений. По словам Плутарха, (Кимона 16.4) землятресение 464 д.н.э было невообразимо сильным. Вполне вероятно, что огромные валуны попадали и внутрь Кеады. На упавших валунах в Кеаде были найдены человеческие кости, которые очевидно сбросили сверху. Тем не менее, установлено что эти кости принадлежат взрослым от 18 до 35 лет. Был найден только один скелет ребенка, достаточно взрослого, не младенца, который вероятнее всего случайно упал в Кеаду. Вместе с костями были обнаружены наконечники стрел и копий, и застрявший на острие стрелы фрагмент черепа. Многие пришли к выводу, что большинство тел, которые были сброшены вниз, были уже мертвы. Также были обнаружены фонари и железные кандалы. В каждом случае не было подтверждено наличие костей новорожденных или младенцев. Также, до сего дня, не удалось подтвердить, несмотря на многочисленные исследования, наличие костей маленьких детей, биологический возраст которых был бы 1-4 года или 5-10 лет. Только два найденных черепа показали признаки биологического возраста 50 лет, несколько костей принадлежали подросткам 14-17 лет, части лобной кости и верхней челюсти в единичсном экземпляре принадлежали подростку 12 лет. Все это конечно не может свидетельствовать о факте убиения младенцев в Кеаде. Вместо этого фактом, и в современной историографии, остается участие подростков в жестоких конфликтах и войнах. Выводы о чистках в военном обществе Спартанцев, преувеличенной роли физического идеала в семейных и личных делах, об общежитном характере спартанского общества идут в основном от Плутарха. Он и является архитектором мифа о Спарте. И конечно же, его упоминание преднамеренного убийства спартанских младенцец по евгеническим причинам вызывает серьезные сомнения. В сказку о красивых Спартанцах и жестоких убийствах детей инвалидов также не вписываются такие известные представители того общества как поэт Тиртэос (родился слепым), король Спарты Агесилай (врожденная хромота) и многие другие "нетрудоспособные" известные личности, упоминающиеся в официальной исторической науке. Характерно также то, что однажды один хромой спартанец, который отправился на войну и подвергся там насмешкам, иронично ответил "на войне нужны люди, которые будут оставаться на месте, а не те, которые полагаются на свои ноги и бегут".

Рене Анжуйский Рене Анжуйского (1408-1480) обычно называют королём, часто – королём-поэтом, королём Рене Добрым, хотя этот отпрыск королевского рода сам реально не носил ни одной короны, претендуя за всю свою жизнь на целых четыре. Рене был вторым сыном Людовика II Анжуйского (1377-1417) и Иоланды Арагонской (1379-1442), от которых унаследовал претензии на целый ряд королевских корон. По отцу он мог претендовать лишь на Неаполитанскую корону, а вот могла подтолкнуть его к претензиям ещё минимум на четыре короны: Иерусалимского королевства (чисто номинально), Неаполитанского, Сицилийского и Арагона. У Рене хватило здравого смысла, чтобы не претендовать на корону Арагона, а Сицилийская корона с 1409 года перешла к Арагону, который уже крепко присматривался и к Неаполю. Иерусалимский король – в XV веке это уже давно был чисто номинальный титул, но всё ещё почётный. Герцог Лотарингский, герцог Анжуйский, граф Прованский – вот неполный перечень его реальных титулов, включая целый ряд менее значительных титулов, который я здесь не буду полностью приводить. Кстати, к жизни Рене Анжуйского прекрасно подходит сюжет о Колесе Фортуны, который был очень популярным в Средние века. Этот аллегорический сюжет символизировал непостоянство всего сущего и часто изображался в виде колеса и четырёх королей. Первый король держится за обод колеса и ему сопутствует надпись: "Я буду царствовать". Второй король сидит на вершине колеса и ему сопутствует надпись: "Я царствую". Третий король падает с колеса и ему сопутствует надпись: "Я царствовал". Четвёртый король лежит внизу близ колеса рядом с короной и ему сопутствует надпись: "Я отцарствовал". Его жена Изабелла (1410-1453) была наследницей герцогства Лотарингии, и Рене вёл длительные войны с Антуаном де Водемоном (1401-1447), одним из родственников жены, за эту герцогскую корону. В 1431 году он попал в плен к своему противнику и пробыл в нём до 1437 года включительно. За время пленения император Сигизмунд I (1363-1437) признал законными его права на герцогство Лотарингию. В 1435 году, находясь в плену, он заодно стал законным наследником Неаполитанского королевства, так как Джиованна II (1373-1435) из политических и династических интересов усыновила Рене. В 1438 году Рене даже смог на короткое время захватить Неаполь, вытеснив из него войска Альфонса V Арагонского (1401-1458). Это был момент наивысших успехов Рене Анжуйского. В том же году Альфонс V прогнал Рене из Неаполя. Несколько лет боевые действия велись с переменным успехом, но в 1442 году Рене лишился в этом королевстве последних опорных пунктов, потерпев в одном из сражений сокрушительное поражение от Альфонса V. Рене пришлось вернуться во Францию, хотя безуспешные попытки овладеть Неаполитанской короной он предпринимал вплоть до 1461 года. Рене Анжуйский также претендовал на венгерскую корону св. Стефана, обосновывая свои притязания тем, что Анжуйский дом правил Венгрией в 1310-1386 годах. Но это были совсем уж несерьёзные заявления. Кроме того время от времени появлялись слухи о его претензиях на короны Кипра или Латинской империи, но дальше слухов дело так и не пошло, так как эти титулы тоже были чисто номинальными. Рене всю жизнь был довольно ветреным человеком, увлекался рыцарской жизнью (турнирами) и искусствами, и в 1471 году окончательно поселился в своём последнем владении, Провансе, окружив себя многочисленными поэтами, художниками и музыкантами. Он и сам сочинял музыкальные произведения, писал пасторали, рисовал миниатюры и вошёл в историю, как король-трубадур или последний великий трубадур. Рене Анжуйский в политике терпел сплошные неудачи, но всю жизнь проявлял себя очень находчивым человеком в развлечениях и приключениях, часто весьма пикантных. От первой жены, Изабеллы Лотарингской, у Рене было трое детей: Иоанн (1425-1470), ставший после смерти матери герцогом Лотарингским, Иоланда (1428-1483), ставшая титульной королевой Неаполя и Маргарита (1429-1482), выданная замуж за английского короля Генриха VI. Своими цветами в куртуазной жизни он выбрал серый, белый и чёрный. Чёрный цвет знаменовал гордое и мрачное величие, белый цвет символизировал праздник, а серый – часто использовался знатью в одежде для торжественных случаев. За свою жизнь Рене участвовал во множестве турниров и сам был организатором нескольких турниров, которые вошли в историю Так на турнире с названием "Путы дракона" в 1445 году Рене Анжуйский появился во всём чёрном: вороная лошадь была покрыта чёрной попоной, он вооружён чёрным копьём и щитом цвета собольего меха, по которому рассыпаны серебряные слёзы. Повод для такого траурного одеяния был достаточно весомым – ведь совсем недавно Рене пережил разлуку со своей дочерью Маргаритой. Она, правда, стала королевой Англии, но ведь разлука... На турнире под названием "Древо Карла Великого" в 1446 году Рене ещё раз вернулся к слезам, на этот раз чёрным и золотым на фиолетовом и чёрном полях соответственно. Поводом было замужество другой его дочери – Иоланды, выданной замуж за Фредерика де Водемона (1417-1470). На турнире под Сомюром Рене Анжуйский стилизовал своё пребывание под рыцарские романы. Из дерева был выстроен замок "Весёлой стражи", в котором он провёл сорок дней вместе со своей женой, дочерью и любовницей, Жанной де Лаваль (1433-1498), которая станет несколько позже его второй женой. Этот праздник и был устроен ради Жанны: замок был красиво расписан и украшен коврами, и всё это было выдержано в цветах любовницы – белом и красном. В чём здесь прикол? Поясню: в рыцарских романах Замком Весёлой стражи назывался принадлежащий сэру Ланселоту замок, в котором жили Тристан и Изольда, сбежавшая от своего мужа короля Марка. У самого Рене ситуация сложилась с точностью до наоборот, так как он жил в замке с женой и любовницей, которая ни от кого не убегала. Устроенный Рене турнир "Поединок пастушки" был стилизован под пастораль. Рыцари и дамы, представляя пастухов и пастушек, были облачены в серые грубые одежды, которые, однако, были украшены золотом и серебром. Хронист Жорж Шателлен (1404-1475) отводил "пастушеской жизни" Рене Анжуйского место среди семи чудес света и посвятил ему такие строки: "Сицилии король С супругою не раз, В зелёную юдоль Пришед, овечек пас. Лишь посох да еда В суме – ему и ей, Приволье – и стада Средь вереска полей". Хронист нарисовал такую пасторальную картину, так как мог знать стихотворение самого Рене "Regnault et Jehanneton", посвящённое Жанне де Лаваль. В нём, в частности, есть такой пасторальный пейзаж: "А там – крестьяне в поле день-деньской Без отдыха, поющи за сохой, Дабы бразды Быки взрывали рьяней и труды На ниве тучной принесли плоды; И оных тех быков на все лады Они притом Подбадривают, клича Русаком, Буланым, Серым, Беляком, дружком, Стрекалом тыча в них иль батогом Гоняя их". Рене Анжуйский был также и довольно известным художником. До Великой Французской революции в Авиньоне в целестинском монастыре существовала настенная живопись, выполненная рукой самого Рене. Там была изображена во весь рост прекрасная женщина с изящной причёской, но её тело кишело червями. Вот сохранившееся начало надписи, приписываемое некоторыми исследователями также Рене: "Я ровни в жёнах никогда не знала, По смерти же вот каковою стала. Куда свежо и дивно было тело, Куда прекрасно – ныне же истлело. В шелка рядиться тонкие любила, Была прелестна, весела, нежна, Теперь по праву я обнажена. В богатых обреталася мехах, В чертогах светлых некогда живуща, Отныне же во мрачном гробе суща. В покоях златотканы где картины? Увы мне, в склепе я средь паутины". Рене Анжуйский был настолько увлечён турнирами, что в 1460 году даже написал целую книгу "о том, как и каким образом, по моему мнению, должен проводиться турнир, будь это при дворе, или в марках Франции". О содержании своей "Книги турниров" Рене написал в предисловии так: "По большей части я взял за образец то, как организовываются турниры в Германии и на Рейне, но так же я уделил внимание и турнирам, проводимым во Фландрии и Брабанте, и ещё старинным укладам, коими руководствуемся мы во Франции, почёрпнутыми мною из манускриптов. Из этих трёх укладов я взял то, что мне показалось хорошим, и собрал из них четвёртый способ проведения турнира". Эта книга сильно отличается от того, как проводил турниры сам Рене. Здесь нет ни Весёлых замков, ни Фонтанов слёз, ни рыцарей Круглого Стола, ничего не говорится о пышных вызовах или изощрённых девизах. Об индивидуальных поединках Рене написал тоже очень немного, а уделил большое внимание противоборству двух сторон. Подробно описываются геральдические церемонии, планировка поля сражения, одежды и вооружение всех участников и судей, их размещение и т.д.

Новогодние праздники 1710 года царь снова встречал в Москве. Английский посланник Уитворт в своём донесении в Лондон сообщает об этом довольно кратко: "1-го января текущего месяца Его Величество угощал всех знатнейших особ и иностранных министров [послов] торжественным обедом. Вечером приготовлен был прекрасный фейерверк и сожжён с полным успехом. Тут было несколько изображений и надписей; особенно выдавались Фаэтон, поражённый молнией, и намёк на медаль, недавно выбитую в Швеции, на обратной стороне которой изображены две колонны; из них одна сломана у самого пьедестала, на другую кидается лев, готовясь опрокинуть её. При фейерверке сначала засветились колонны, увенчанные императорскими колоннами и украшенные множеством разноцветных огоньков – синих, зелёных, палевых. Когда они погорели некоторое время, выдвинулся лев; при его приближении к первой колонне она вдруг сломалась у пьедестала, но когда лев подошёл ко второй, орёл с распростёртыми крыльями (изображавший царский герб) выпустил ракету, которая сорвала голову и шею льва; колонна же продолжала стоять непоколебимо". За обедом был провозглашён тост за здоровье всех монархов, состоявших в дружбе с русским царём. Пётр I сказал Уитворту, что этот тост относится в первую очередь к английской королеве Анне (1665-1714, королева с 1702 г.), "так как он уверен, что может считать её в ряду своих друзей". Датский посланник Юль Юст описал эти же праздники гораздо пространнее. 1 января 1710 года в Москве состоялись торжества в честь побед, одержанных над шведами, и в честь будущих побед. Я не буду приводить подробного описания этого праздника, отмечу лишь, что "Вечером по всему городу у домов знатных лиц были зажжены иллюминации, [изображавшие] разного рода аллегории. Потом они зажигались в течение всей зимы, пока вечера были долгие, — [и] горели чуть не ночи напролет". 5-го января 1710: "По Юлианскому календарю, или по старому стилю, [до сих пор] ещё употребительному в России, здесь [в этот день] праздновали Рождество. В этот [же] день окончился русский шестинедельный пост, о котором сообщалось выше". 8-го января 1710: "Был у канцлера Головкина, но не застал его дома: он находился в свите царя и [вместе с ним] “славил”. Славить — русское слово. Означает оно хвалить. Чтоб объяснить его значение обстоятельно, я должен сообщить следующее. Обыкновенно от Рождества и до св. дня трёх королей [волхвов], называемого здесь днем Крещения Христа, царь со знатнейшими своими сановниками, офицерами, боярами, дьяками, шутами, конюхами и слугами разъезжает по Москве и “славит” у важнейших лиц, т. е. поет различные песни, сначала духовные, а потом шутовские и застольные. Огромным роем налетает [компания] из нескольких сот человек в дома купцов, князей и других важных лиц, где по-скотски обжирается и через меру пьёт, причем многие допиваются до болезней и даже до смерти. В нынешнем году [царь и его свита] славили между прочим и у князя Меншикова, где по всем помещениям [расставлены] были открытые бочки с пивом и водкою, так что всякий мог пить сколько ему угодно. Никто себя и не заставил просить: все напились как свиньи. [Предвидя] это, князь, по весьма распространенному на русских пирах обычаю, велел устлать полы во всех горницах и залах толстым [слоем] сена, дабы по уходе пьяных гостей можно было с большим удобством убрать их нечистоты, блевотину и мочу. В каждом [доме], где [собрание] “славит”, царь и важнейшие лица его свиты получают подарки. Во всё время, пока длится “слава”, в той части города, которая находится поблизости от [домов], где предполагается славить, для славящих, как для целых рот пехоты, отводятся квартиры, дабы каждое утро все они находились под рукою для новых [подвигов]. Когда они выславят один край города, квартиры их переносятся в другой, в котором они намерены продолжать славить. Пока продолжается “слава”, сколько ни хлопочи, никак не добьёшься свидания ни с царем, ни с кем-либо из [его] сановников. Они не любят, чтоб к ним в это время приходили иностранцы и были [свидетелями] подобного их [времяпрепровождения]. Как мне говорили, “слава” ведет свое начало от обычая древнегреческой церкви собираться вместе на Рождество и, отдаваясь веселью, петь “Слава в вышних Богу” в воспоминание того, как рождению Христа радовались пастухи в поле. Обычай этот перешел в русскую и другие греческие церкви, [но] впоследствии выродился, подобно большей части божественных обычаев и обрядов, в суетное и кощунственное пение вперемешку духовных и застольных песен, в кутёж, пьянство и [всякие] оргии". 12-го января 1710: "По русскому стилю был Новый год. С утра царь прислал мне сказать, чтобы я, по принятому [обычаю], пришёл к нему или в собор, или же к тому месту, где стоял фейерверк, который предполагалось сжечь вечером. Я отправился к нему в [собор], главную [здешнюю] церковь. Она весьма красива и пышна. В ней висят восемь больших круглых серебряных паникадил выбивной, чеканной работы, с восковыми свечами. Посредине церкви спускается большая серебряная люстра, локтей 14 вышиною; высокие ветви ее расположены семью венцами; нижние имеют в длину локтя три, а нижний круг, к которому они прикреплены, равен в обхвате большой винной бочке. Службу совершал митрополит Рязанский, он же и вице-патриарх [ибо по смерти последнего патриарха царь не захотел утверждать нового ввиду великой власти и [многочисленных] сторонников, которых имеют в России патриархи]. [Митрополит] служил по-русски, приёмы его напоминали приёмы наших священников. Любопытно, что царь стоял посреди церкви вместе с прочею паствой; и хотя обыкновенно он носит собственные волосы, однако в тот раз имел на [голове] старый парик, так как в церкви, когда ему холодно голове, он надевает парик одного из своих слуг, стоящих поблизости; по миновании же в нём надобности отдаёт его кому-нибудь по соседству. На [царе] был орден Св. Андрея, надеваемый им лишь в редких случаях. Он громко пел наизусть так же уверенно, как священники, монахи и псаломщики, [имевшие] перед собою книги; ибо все часы и обедню [царь] знает, как “Отче наш”". Так закончилось духовное празднование Нового года. Настало время светских развлечений, которые Юст описал, ну, очень подробно: "По окончании службы царь поехал со всем своим придворным штатом к тому месту, где вечером должен был быть сожжён фейерверк. Там для него и для его двора была приготовлена большая зала, во всю длину которой по сторонам стояло два накрытых для [пира] стола. [В зале] возвышались также два больших поставца с серебряными позолоченными кубками и чашами; на каждом [было] по 26 серебряных позолоченных блюд, украшенных искусною резьбой на старинный лад; не говорю [уже] о серебре на столах и о больших серебряных подсвечниках выбивной работы. Сняв с себя орден, царь сел за стол. Тотчас после него сели прочие, где попало, без чинов, [в том числе] и офицеры его гвардии до поручиков включительно. Как Преображенская гвардия, так и Семёновская стояли в ружье наружи. За одним этим столом сидело 182 человека. Мы просидели за столом целый день [сев за него] в 10 часов утра и [поднявшись лишь] два часа спустя после наступления темноты. Царь два раза вставал из-за стола и подолгу отсутствовал. Пили разные чаши, причём стреляли из орудий, поставленных для этой цели перед домом. Забавно было видеть, как один русский толстяк ездил взад и вперед по зале на маленькой лошади и как раз возле царя стрелял из пистолета, [чтобы] при чашах [подавать] сигнал к пушечной пальбе. По зале лошадку толстяка водил под уздцы калмык. Пол [залы] на русский лад был устлан сеном по колена. Тут царь показывал мне меч, [весь] с клинком и рукоятью сработанный в России из русского железа и русским мастером. [Меч этот] царь носил при бедре. Он рассказывал мне, что накануне с одного удара разрубил им пополам барана поперек спины. Митрополит, или вице-патриарх, со множеством архиереев, архимандритов, профессоров и попов сидел за особым столом по левую сторону [от царя]. Так как все они были монахами, [а монахи] никогда не едят мяса, то им подавалась исключительно рыба. В 10 часов [вечера] зажгли в высшей степени красивый и затейливый фейерверк. Замечательнее всего была в нём [следующая аллегория]: на двух особых столбах сияло по короне; между ними [двигался] горящий лев; [сначала] лев коснулся одного столба, и он опрокинулся, затем перешел к другому столбу и покачнул его, так что [и] этот [столб] как будто готов был упасть. Тогда из горящего орла, который словно парил в воздухе, вылетела ракета, попала во льва и зажгла его, [после чего] он весь разлетелся на куски и исчез. Между тем наклоненный львом столб с короною поднялся и снова стал [отвесно]. Мысль эта была заимствована царем из [рисунка] одной серебряной медали, выбитой по распоряжению шведского короля. [Царь] показывал её мне; размером [она равняется монете] в две датские марки; на ней представлен лев [и два увенчанных короною столба]; один из них лев схватил лапою и переломил пополам, причем корона с него упала; второй [столб он] схватил другою лапой и сильно наклонил. Шведы хотели этим выразить, что король шведский отнял у короля польского корону, а царя поставил в безвыходное положение. Граф Пипер и прочие шведские генералы были приглашены смотреть на фейерверк, и для этого им отвели [особую] залу, где они стояли и на всё смотрели. В фейерверке замечались красивые голубые и зелёные огни, изобретённые [самим] царем, а равно многочисленные огненные шары и огненные дожди, превращавшие ночь в ясный день, так что и на далёком расстоянии можно было отчетливо видеть и узнавать всех проходящих. На этом пиру царскую любовницу Екатерину Алексеевну и остальных женщин угощали в особой зале, так что в этот раз они, против обыкновения, не были вместе с мужчинами". Если вы, уважаемые читатели, думаете, что на этом череда новогодних и рождественских празднеств закончилась, то вы глубоко заблуждаетесь. Юст продолжает их подробное описание. 16-го января 1710: "Между Рождеством и Крещением русские не соблюдают обычных недельных постных или рыбных дней, как уже указано, приходящихся в обыкновенное время на среды и пятницы. В нынешнем же году [самое] Крещение пришлось на пятницу, т. е. на постный день, а так как Крещение празднуется у них свято и потому поститься в этот день нельзя, то они постились накануне, в четверг".

Денщики Петр умел обходиться минимальным количеством прислуживающих ему лиц. У него обыкновенно был один камердинер и 4-6 денщиков, из которых двое всегда находились при нем. Эти денщики исполняли у Петра все те функции, для которых другие правителя держали у себя многочисленный штат разных чинов: адъютантов, камерюнкеров, камергеров, курьеров, гоффурьеров и пр. Они даже выполняли функции гайдуков, стоя позади одноколки, в которой царь обыкновенно выезжал. В эти денщики Петр обычно отбирал молодых дворян из хороших фамилий, которые или уже были записаны в гвардию, или казались ему способными к такой службе. Через десять лет, а очень часто и раньше, Петр представлял своего денщика в военную или гражданскую службу в зависимости от его способностей. Служба денщика не была очень легкой, так как им приходилось вместе с царем переносить и все тягости его быта или походной жизни. В этом случае денщик выполняли функцию подушки. Когда Петр в путешествии или в походе ложился спать на соломе, или ложился спать после обеда, то он обычно клал голову на спину своему денщику. В этом случае денщику приходилось лежать очень тихо и не шевелиться, чтобы не побеспокоить своего Государя и не разбудить его. Ведь если царь высыпался, то он вставал в веселом расположении духа, а если же его будили, то был очень сердит. Транспорт Петра Петр никогда не ездил в карете или коляске, но всегда в одноколке, в которой с трудом размещались два человека. В Императорской конюшне было только две четырехместные кареты для Императрицы и для Императорской фамилии. Еще две старинные парадные кареты были у князя Меншикова. Когда только мог Петр всегда старался ехать водою. Обычно он ездил на своем буере, на шлюпке или на 2-х или 4-весельной верейке. Петр принципиально не строил мостов через Большую Неву и ее крупные рукава. Ведь Петр не только сам любил ездить водою, но и своих подданных старался приучить к этому. Об утайке товаров В 1719 году был введен в действие новый пошлинный устав. В нем была и статья о том, что за ложные сведения о грузе корабля или о самом корабле, весь груз такого корабля должен быть описан в пользу Государя. Петр собственноручно вычеркнул эту статью из нового устава со словами: "Для нас еще рано это заводить. Наша коммерция и без того так, как больная девица, которую не должно пугать или строгостью приводить в уныние, но ободрять ласкою. Пусть, кто хочет, утаивает товары, он своею утайкою подвергается опасности, нежели моя казна. Можно описывать в казну только те утаенные товары, которые будут найдены. Кто меня девять раз обманет, а в десятый раз будет пойман, тот заплатит мне вдруг столько, сколько он девять раз утаил и у меня украл". Законы на новых землях При заключении Нейштадтского мирного договора со Швецией Петр обещал, что его новые подданные в Лифляндии, Финляндии и Эстляндии останутся при своих старых гражданских законах, и судить их будут по оным. Для этих завоеванных провинций была в Петербурге учреждена особая юстиц-коллегия, вице-президентом которой был назначен Зигмунд Вольф, сын бывшего нарвского бургомистра, который учился юриспруденции в немецких университетах и в Стокгольме. Петр беседовал с Вольфом и сказал ему, что он считает шведские законы довольно хорошими. Он полагает, что сочиненные по ним Лифляндские дворянские и земские установления будут достаточны для решения всяких дел в новой юстиц-коллегии. Надо только строго наблюдать, чтобы все дела производились только по шведским законам, а не по римским или каким-либо другим. По мнению Петра, если в судопроизводство будут вмешиваться различные иностранные права, то это приведет только к затягиванию тяжб и к нарушениям правосудия. О крови Петр обыкновенно говорил, что невинно пролитая кровь вопиет об отмщении, и оставленное без наказания кровопролитие тяготит землю.

В октябре 1866 года Сезанн писал Золя о преимуществах работы на пленере: "Но, знаешь, все картины, сделанные дома, в мастерской, никогда не сравнятся с вещами, написанными на пленере. В сценах на открытом воздухе удивительно сопоставление фигур с природой, а пейзаж здесь великолепен. Я вижу прекрасные вещи, и надо начать работать только на пленере... Я думаю, что в картинах старых мастеров изображения предметов на открытом воздухе сделаны по памяти, потому что в них нет того своеобразия и той правдивости, что присущи природе". В сентябре 1874 года Сезанн в письме к матери пишет о своей живописи: "Мне надо ещё много работать, но не для того, чтобы добиться той законченности, которая восхищает глупцов. Эта столь высоко ценимая законченность - результат только ремесленного мастерства и делает произведение нехудожественным и пошлым. Я должен совершенствоваться, чтобы писать всё более правдиво и умело". Немного позднее, в июле 1876 года, Сезанн писал из Эстака Камиллу Писарро, раскрывая особенности своей живописи: "Но здесь есть мотивы, над которыми можно было бы работать три или четыре месяца, так как их растительность не меняется. Это маслины и вечно зелёные сосны. Солнце здесь такое ужасающе яркое, что видишь предметы силуэтами, и не только чёрно-белыми, но синими, красными, коричневыми, лиловыми. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется - это противоположно объёму". Чаще всего Сезанн недоволен своими работами, и в письме к Золя в сентябре 1879 года он признаётся: "Я всё стараюсь найти свою дорогу в живописи. Природа представляет для меня большие трудности". Сезанн о Золя В воспоминаниях Эмиля Бернара можно найти его беседу с Сезанном о Золя в 1907 году: "Мы заговорили о Золя, имя которого в связи с делом Дрейфуса было у всех на устах. Сезанн сказал:"Это был довольно ограниченный человек и очень плохой друг. Никогда ничего не видел, кроме себя самого. Роман "Творчество", где он задумал описать меня, сплошной вымысел, просто гнусное враньё, написанное ради пущей славы автора. Когда я поехал в Париж, чтобы рисовать картинки религиозного содержания - с моей тогдашней наивностью я не замышлял большего: я ведь воспитан в религиозном духе, - я разыскал Золя. Когда-то он был моим однокашником, мы вместе играли на берегу Арка. Он писал стихи. Я тоже сочинял стихи, и французские, и латинские. В латыни я был сильнее Золя и даже написал на этом языке целую поэму. Да, в те времена лицеистов учили на совесть". ...потом... Сезанн вернулся к своему рассказу: "Так вот, когда я приехал в Париж, Золя, посвятивший мне и Байлю, нашему общему умершему приятелю, "Исповедь Клода", представил меня Мане. Мне очень понравился этот художник и его приветливый приём, но из-за обычной моей стеснительности я не решался часто посещать его. Сам же Золя, по мере того как росла его известность, становился всё заносчивее и принимал меня словно бы из снисхождения; мне скоро опротивело бывать у него, и долгие годы я с ним не встречался. В один прекрасный день он прислал мне "Творчество". Это было для меня ударом, я понял, каковы его представления о нас. Это скверная и насквозь лживая книга". Приведу ещё несколько высказываний Бернара о Сезанне: "Мне случалось видеть его после работы настолько усталым, что он не мог ни говорить, ни слушать. Он ложился в постель в состоянии тяжёлого полузабытья, но наутро от недомогания не оставалось и следа". "...Сезанн никогда не смешивал краски, имея на своей палитре полные гаммы, все градации каждого цвета, которые он и наносил прямо на холст". "Недостаток, на который Сезанн жаловался больше всего, касался его зрения:"Иногда планы как будто налезают один на другой, - говорил он мне, - а отвесные линии словно падают". Сначала я объяснял эти дефекты умышленной небрежностью, Сезанн же сказал мне, что причина тут кроется в физическом пороке зрения. Вот почему он был неотступно озабочен тем, чтобы чётко различать цветовые градации". В 1904 и 1905 годах Сезанн чаще всего выражал свою философию живописи в письмах к уже встречавшемуся нам Эмилю Бернару. Приведу несколько отрывков из его писем. 15 апреля 1904 года Сезанн пишет о геометрических формах в природе: "Разрешите мне повторить, что я уже говорил Вам здесь [в Экс-ан-Провансе]: трактуйте природу посредством цилиндра, шара, конуса - и всё в перспективном сокращении, то есть каждая сторона предмета, плана должна быть направлена к центральной точке. Линии, параллельные горизонту, передают протяжённость, то есть выделяют кусок из природы или, если хотите, из картины, которую Pater Omnipotens Aeterne Deus [вечный всемогущий Бог] развёртывает перед нашими глазами. Линии, перпендикулярные этому горизонту, дают глубину. А поскольку в природе мы, люди, воспринимаем больше глубину, чем поверхность, то необходимо вводить в колебания света, передаваемыми красными и жёлтыми тонами, достаточное количество голубых, чтобы дать почувствовать воздух". 12 мая 1904 года Сезанн пишет о значении вкуса для художника: "Я работаю очень медленно, природа представляется мне очень сложной; и нужно непрерывно совершенствоваться. Надо уметь видеть натуру и верно чувствовать; и ещё надо изъясняться с благородством и силой. Вкус - лучший судья. Он встречается редко. Искусство обращается только к очень ограниченному кругу людей. Художник должен пренебрегать суждением, если оно не основано на разумном наблюдении характерного. Он должен опасаться литературного духа, под влиянием которого можно уклониться от единственно верного пути - конкретного изучения природы - и заблудиться среди отвлечённых теорий. Лувр - это хороший справочник, но он должен быть только посредником. Реальная и труднейшая наука - это изучение разнообразия природы". А 26 мая 1904 года Сезанн пишет об отношении художника к природе: "...художник должен всецело посвятить себя изучению природы и стараться создавать картины, которые были бы наставлением. Разговоры об искусстве почти бесполезны. Работа, благодаря которой делаешь успехи в своём ремесле, достаточное вознаграждение за то, что тебя не понимают глупцы. Литератор изъясняется при помощи абстракций, тогда как художник посредством рисунка и цвета наглядно передаёт свои ощущения, своё восприятие. Художник должен быть как можно искреннее и добросовестнее, как можно смиреннее перед природой. Но надо до какой-то степени властвовать над своей моделью, а главное, владеть своими средствами выражения. Проникнуться тем, что у тебя перед глазами, и упорно стараться изъясняться как можно логичнее". Через месяц, 25 июня 1904 года, Сезанн снова возвращается к видению форм художником: "Энгр, несмотря на свой эстиль (эксское произношение) и несмотря на своих почитателей, на самом деле совсем небольшой художник. Самые великие, вы их знаете лучше меня, это венецианцы и испанцы. Чтобы совершенствоваться в исполнении, нет ничего лучше, чем природа, глаз воспитывается на ней. Смотря и работая, он становится сосредоточеннее. Я хочу сказать, что в апельсине, яблоке, шаре, голове всегда есть самая выпуклая точка и, несмотря на сильнейшие воздействия тени, и света, и красочных ощущений, эта точка ближе всего к нашему глазу; края предметов уходят к точке схода, расположенной на нашем горизонте". 23 декабря 1904 года Сезанн затрагивает тему световых и цветовых ощущений: "Да, как и Вы, я восхищаюсь самым доблестным из венецианцев: мы славим Тинторетто... Итак - а я считаю, что это бесспорно, - мы воспринимаем зрительные ощущения нашими органами чувств и распределяем планы цветовых ощущений по свету на полутона и четверть тона. (Свет не существует для живописца.) Если идти от чёрного к белому, принимая первую из этих абстракций за отправную точку для глаза и для ума, мы обязательно собьёмся, не будем владеть работой и владеть собой. В этот период (я поневоле повторяюсь) мы обращаемся к великолепным произведениям, сохранившимся от прежних веков, и находим в них успокоение и поддержку". В середине 1905 года Сезанн пишет об отношении к работам предшественников, затрагивая и тему возраста: "Но всё же печально, что, едва начинаешь продвигаться вперёд в понимании природы, - с точки зрения живописи - и овладеваешь средствами выражения, - наступают старость и болезни... Но мы не должны довольствоваться тем, что усвоили прекрасные формулы наших знаменитых предшественников. Отойдём от них, постараемся освободить от них свой ум, будем изучать прекрасную природу, постараемся выразить себя в соответствии со своим собственным темпераментом. Вдобавок время и размышления мало-помалу изменяют наше восприятие, и в конце концов приходит понимание... Рисуйте, но не забывайте, что объединяют только рефлексы: свет через рефлексы окутывает всё". 23 октября 1905 года Сезанн жалуется на свой возраст и связанным с этим несовершенством своих картин: "А я - теперь - почти семидесятилетний старик, и цветовые ощущения, которые создаёт свет, отвлекают меня, и я не могу прописать холст и уследить за границами предметов, когда грани соприкосновения тонки и нежны. Поэтому мой образ или картина несовершенны. Кроме того, планы набегают друг на друга; отсюда родилась манера неоимпрессионистов подчёркивать контуры чёрной чертой - с этой ошибкой надо всеми силами бороться. Но если мы будем советоваться с природой, она подскажет нам средства, как достичь цели". Однако вскоре Сезанн разочаровался в Бернаре, его живописи и отношении к живописи. В письме к сыну Полю от 26 сентября 1906 года Сезанн внезапно пишет: "Он [Карлос (Шарль) Камуэн] показал мне фотографию с одного произведения злополучного Эмиля Бернара, и мы с ним сошлись во мнении, что этот умник, пропитанный воспоминаниями о музеях, не умеет смотреть на природу, а самое главное - освободиться от школы, от всех школ. Значит Писсарро не ошибался, он только немного далеко зашёл, когда говорил, что нужно сжечь все некрополи искусства". Указатель имён Жан-Батист Байль (1841-1918). Эмиль Бернар (1868-1941). Эмиль Золя (1840-1902). Шарль Камуэн (1879-1965). Эдуард Мане (1832-1883). Камилл Писсарро (1830-1903). Поль Сезанн (1839-1906). Якопо Тинторетто (1518-1594). Жан Огюст Доминик Энгр (1780-1867).

Вот наконец-то попалось обещанное фото. Тоже с Сев. Кавказа