Yorik

Незадолго до смерти Рене Анжуйский во время охоты обнаружил в окрестностях Анжера отшельника, который ранее был священником, но оставил свой приход и питался теперь только чёрным хлебом и полевыми растениями. Такие суровые добродетели настолько тронули сердце Рене Анжуйского, что он велел выстроить в тех же местах келью с часовенкой. Лично для себя он приказал разбить сад и построить небольшой домик, украшенный живописными картинами и аллегорическими изречениями. Частенько он отправлялся туда, чтобы в "милом своём приюте Уединения" проводить время, но не в молитвах, а в беседах с художниками и учёными из своего окружения на куртуазные темы. Если Рене Анжуйский всю жизнь играл с Пляской Смерти, то эта же тема нашла своё место и в росписи сводчатого навершия надгробия самого короля Рене и его жены Изабеллы в Анжере. Картина должна была изображать Рене Анжуйского, но вместо портрета усопшего посетители могли видеть скелет в длинной мантии, который восседал на золотом троне и ногами отшвыривал от себя короны, державы, митры и книги. Головой этот скелет опирался на иссохшую руку, которая пыталась удержать пошатнувшуюся корону. Маргарита Анжуйская Маргарита Анжуйская с детства воспитывалась при дворе своей незаурядной бабки, Иоланды Арагонской, и брала у неё уроки управления подданными и обращения с мужчинами. Дочь короля-трубадура, Маргарита Анжуйская в 1445 году была выдана замуж за английского короля Генриха VI (1421-1471) – это было одним из условий Турского перемирия 1445 года между Францией и Англией. Маргарита сразу же после коронации попыталась играть одну из ведущих ролей в политической жизни Англии, но её амбиции привели только к обострению ситуации в стране, так как она не обладала достаточной гибкостью ни в политике, ни в интригах. Да, Генрих VI был со странностями, некоторые называют его слабоумным, но это несправедливо, ведь когда Маргарита выходила за него замуж, это был вполне нормальный человек. Странности же заключались в его воспитании, ибо он был образованным и галантным человеком, но он не был воином, да и женщинами он не слишком интересовался, а атмосфера при английском дворе была весьма напряжённой из-за династических притязаний. До 1453 года у Генриха VI наследника не было, и кузены короля из семейства Йорков вели постоянные интриги по вопросам престолонаследия. Но в 1453 году родился принц Эдуард, а у короля произошёл его первый приступ безумия. Впрочем, широко ходили слухи, что принц Эдуард не был сыном Генриха VI, да и сам Генрих частенько говорил, что Эдуард рождён не иначе как от Святого Духа. Регентом при заболевшем короле был объявлен герцог Ричард Йорк (1411-1460), но после выздоровления короля Маргарита добилась изгнания Ричарда Йорка из королевского совета и настояла на его удалении от двора. За эти годы Маргарита успела возненавидеть всех Йорков из-за их интриг вокруг вопроса престолонаследия. Так началась война Алой и Белой роз, но я не собираюсь описывать весь ход этой войны. В мае 1455 года Ричард Йорк разбил войска Ланкастеров в сражении при Сент-Олбансе и взял короля в плен. Однако тут же на поле боя Ричард Йорк как законопослушный верноподданный своего короля на коленях молил его о прощении. Ричард был возвращён в королевский совет, но в 1456 году Маргарита вновь добилась удаления Йорка от двора. Это переполнило чашу терпения Ричарда Йорка, и он объявил о своих притязаниях на английскую корону. Ведь как-никак он тоже был потомком Эдуарда III (1312-1377), причём сразу с двух сторон: по отцовской линии он был внуком пятого сына Эдуарда III, Эдмунда Ленгли (1341-1402), первого герцога Йорксого, зато по материнской линии он был потомком Лайонела Кларенса (1338-1368), третьего сына Эдуарда III. А Генрих VI был потомком всего лишь четвёртого сына Эдуарда III, Джона Гонта (1340-1399), первого герцога Ланкастерского. Боевые действия между Ланкастерами и Йорками велись с переменным успехом, пока в 1459 году Йорки опять не пленили короля. Парламент быстро признал Ричарда Йорка законным наследником Генриха VI в обход принца Эдуарда. Тут материнское сердце не выдержало, и Маргарита решила сама возглавить войска Ланкастеров. Ведь её муж был труслив, и никогда в жизни не принимал личного участия в сражениях. Это был, наверно, первый такой король в истории Англии. Вначале Маргарите сопутствовал успех. В декабре 1460 года в битве при Уэйкфилде войска Йорка были разбиты армией Маргариты, сам Ричард и его сын Эдмунд, граф Рэтленд (1443-1460), погибли в сражении. По требованию Маргариты голова Ричарда Йорка в бумажной короне была выставлена на шесте на стене города Йорк на всеобщее обозрение. Трумф Маргариты Анжуйской был не слишком долгим, так как её армия уже в 1461 году была разбита Йорками в битве при Таутоне, а новым королём был провозглашён Эдуард IV Йорк (1422-1483), один из её злейших врагов. Следует заметить, что главной причиной поражения ланкастерцев называют поведение Маргариты Анжуйской. Она остановила наступление своего войска, чтобы казнить несколько сторонников Йорков, попавших в её руки. Солдаты тем временем начали грабить окрестности, так что подоспевшие войска Йорков без труда разбили деморализованную армию Маргариты. Низложенный Генрих VI, его жена Маргарита и принц Эдуард укрылись в Шотландии, откуда Маргарита с сыном через некоторое время бежали в Бургундию. Пребывание Маргариты в Шотландии окрашено парочкой легендарных эпизодов. Она пыталась вызвать восстания на севере страны, которые заканчивались неудачей. После провала очередного мятежа Маргарита с сыном едва сумела укрыться в лесу от шайки разбойников и встретила там одинокого бродягу (или разбойника). С отчаянием она доверила ему своего сына: "Я вверяю твоей верности сына твоего короля". Под покровительством этого бродяги Маргарита с сыном перешли границу. В Шотландии Маргарита так бедствовала, что однажды во время мессы, как сообщает нам хронист Жорж Шателен, ей пришлось для пожертвования попросить пенни у шотландского лучника, "который с неохотой и через силу извлёк из кошеля своего шотландский грошик и подал ей". Когда королева Маргарита вместе с сыном бежала в Бургундию, старый герцог Филипп Добрый (1396-1467) оказался в затруднительном положении, так как бургундские герцоги уже давно поддерживали дружеские и союзнические отношения с Йорками. Низложенной королеве был оказан весь почёт, приличествующий её сану. Хронист Шателлен даже с умилением описывает сцену, когда Карл Смелый (1433-1477), тогда ещё граф Шароле, упорно отказывается воспользоваться для умывания перед трапезой одной и той же чашей, что и королева Маргарита вместе со своим сыном. Весь двор целый день обсуждал это событие, его даже довели до сведения герцога Филиппа Доброго, который поручил двум своим приближённым обсудить все плюсы и минусы в поведении своего сына Карла в этом эпизоде. Женщине и королеве оказывалось высочайшее уважение, однако королева Маргарита принадлежала к лагерю противников герцогов Бургундии, поэтому её вскоре с почётом выпроводили во Францию, подарив, правда, две тысячи золотых крон. Никакого лицемерия в поведении герцога Бургундии в этом случае не было: политика – это одно, а куртуазное поведение в отношении женщины и королевы – другое. Иначе сложилась судьба Генриха Ланкастера, который после одного из поражений попал в руки своих врагов. Его крепко привязали к ослу, трижды в таком виде провели вокруг позорного столба, а затем отправили в Тауэр, правда, обращались с ним достаточно хорошо. Новый король, Эдуард IV (1422-1483), постоянно сталкивался с заговорами и изменой, но ему долго удавалось разрушать козни своих противников. Однако в 1470 году союз Маргариты, брата короля (!) Джорджа (1449-1478), герцога Кларенса, и Ричарда Невилла (1428-1471), графа Уорвика по прозвищу "Делатель королей", собрал достаточные силы, чтобы вынудить Эдуарда IV к бегству. Среди мятежников после победы сразу же вспыхнули разногласия, однако Генрих VI был освобождён из Тауэра и вновь провозглашён королём, правда, без особого энтузиазма своих подданных. Весной 1471 года Эдуард IV высадился в Англии, к нему быстро примкнули герцог Кларенс и ряд других вельмож, опасавшиеся скорого возвращения Маргариты Анжуйской в Англию. В мае 1471 года Эдуард вступил в Лондон, а Генрих Ланкастер вернулся в Тауэр. 14 апреля в битве при Бэрнете войско графа Уорвика было разбито, а сам "делатель королей" - погиб. Маргарита немного опоздала, и её армия была разгромлена в битве при Тьюксбери. Сама бывшая королева попала в плен, а её сын принц Эдуард погиб. Рассказывают, что Эдуард IV ударом железной перчатки ответил на мольбу принца Эдуарда о пощаде. По слухам, принца тут же на поле боя зарезали лорды, сторонники Йорка, и это произошло уже после окончания сражения. Генриха VI вскоре казнили в Тауэре, но в парламенте было объявлено, что Генрих Ланкастер скончался от болезней и сильной печали (или приступа меланхолии). Маргарита Анжуйская была посажена в Тауэр, и выкуплена из своего заточения в 1475 году Людовиком XI (1423-1483) по просьбе Рене Анжуйского. Однако при этом Маргарита лишалась права наследовать своему отцу, которое переходило, таким образом, к Людовику XI. Дальнейшая жизнь Маргариты никакого особого интереса не представляет. Свои последние годы эта увядшая красавица провела в одном из родовых замков близ Анжера, без денег и всеми покинутая. На этом можно закончить рассказ о Рене Анжуйском и его дочери Маргарите.

Последние годы Сильная крепость была необходима Альбукерки, чтобы снова сделать Малакку центром торговли на Востоке, но теперь уже центром португальской торговли, и это ему вполне удалось. Здесь сказалась дипломатическая мудрость Альбукерки. Дуарте Фернандиш, посланный в Сиам, был ласково встречен местным правителем. Фернандиш вручил королю Сиама изящную шпагу, украшенную драгоценными камнями, и письмо от Альбукерки. Король Сиама сказал, что он много слышал о подвигах такого славного воина, как Альбукерки и очень рад принять его посланника. Провожая Фернандиша обратно, король отправил с ним своего посла к королю Мануэлу, а также дары: золотой меч, корону и кольцо с крупным рубином. В письме к королю Португалии король Сиама писал, что он питает самые дружеские чувства к Мануэлу I и предоставляет своё государство и его ресурсы в распоряжение его католического величества. К этой миссии Альбукерки прибавил и своего посланника, который должен был проинформировать короля Мануэла о захвате Малакки и других достижениях вице-короля Индии, и выражал надежду, что Малакка скоро станет центром торговли. Такие же посольства Альбукерки отправил в Китай, Бирму и ряд других немусульманских государств, и везде его посланники встретили благожелательный приём, так как португальцы милостиво обошлись с их торговцами при захвате Малакки. В свою очередь Альбукерки принял послов от бывших вассалов султана Махмуда, правителя Кампары и султана Явы, заверил их в своих дружеских чувствах и выразил надежду на расширение торговли между их странами. Дипломатия дипломатией, но острова Пряностей уже где-то совсем рядом, и Альбукерки снаряжает экспедицию из трёх кораблей под командованием Антониу д'Абреу и Франсишку Серрано на поиски этих легендарных островов. Поплутав по Зондскому архипелагу и потеряв два корабля, экспедиция всё же обнаружила Моллукские острова и обследовала два из них - Буру и Амбоин. Нагруженный пряностями и драгоценными камнями, уцелевший корабль в начале 1512 года вернулся в Малакку. Португальцы наконец нашли столь желанную Страну Пряностей, объявили Моллукские острова владениями португальской короны и начали строить там свои фактории. Одновременно плавание д'Абреу дало толчок к кругосветному плаванию Магальяеша (Магеллана), так как Серрано в письме посоветовал тому поискать путь к Моллукским островам не с востока, а с запада. Умеренная политика Альбукерки принесла свои плоды, и Малакка быстро восстановила своё значение в качестве крупнейшего торгового центра Юго-восточной Азии. В гавани Малакки опять собиралось множество кораблей из Китая и Индии, из Бирмы и Сиама, с Суматры, Явы и других областей и островов. Склады купцов ломились от множества ценных товаров; здесь были пряности и шёлк, китайский фарфор и драгоценные камни, жемчуг и ценные породы деревьев, благовония и золото. И всю эту огромную торговлю контролировала маленькая Португалия. После завершения строительства крепости Альбукерки не мог надолго задерживаться в Малакке, так как его присутствие было необходимо и в других частях португальских владений, особенно в Гоа. Но в самой Малакке и её окрестностях было ещё неспокойно. На юге полуострова скрывался султан Махмуд, искавший помощи у своих бывших вассалов и готовый в любой момент возглавить борьбу с португальцами. А в Малакке росло недовольство среди яванцев и других мусульманских купцов, которые были недовольны ущемлением их прав и привилегий. Альбукерки решил нанести превентивный удар. Он привёл в состояние повышенной боевой готовности свои силы, а затем велел арестовать Утимутираджу и всех его родичей мужского пола: сына, внука и зятя. Всех их обвинили в сговоре с султаном Махмудом и немедленно казнили. Эта казнь вызвала восстание яванской колонии и примкнувшим к ним части малайцев, но португальцы были к этому готовы и быстро подавили беспорядки в городе. В результате большинству яванцев пришлось покинуть Малакку, но порядок в городе был укреплён. Султан Махмуд реального сопротивления португальцам оказать не смог, так как никто из его вассалов не рискнул оказать какую-либо реальную поддержку. Так в скитаниях и окончил свои дни последний правитель независимой Малакки, а после смерти султана Махмуда большинство его приближённых поспешили вернуться в Малакку и поклялись в верности новым правителям. Укрепив португальское присутствие в Малакке и назначив всех должностных лиц в городе, Альбукерки в начале 1512 года поспешил обратно в Индию. А спешить следовало, так как дела там складывались не лучшим образом. Едва Альбукерки со своим флотом покинул Индию, как Адил-хан с многотысячным войском напал на португальские владения. Ему удалось захватить Бенастарин и осадить Гоа. Альбукерки собрал основные португальские силы у Каннанура во второй половине августа 1512 года, дождался подкреплений из Португалии и только после этого направился в Гоа. 14 португальский кораблей вошли в бухту Гоа в октябре, высадили солдат на берегу и начали подготовку к штурму Бенастарина. В докладе королю Мануэлу I Альбукерки так описывает эти события: "Битва продолжалась 8 дней и 8 ночей, и все это время турки [так Альбукерки называет индийских мусульман] не прекращали стрелять из своей артиллерии, от которой наши суда были хорошо защищены... За эти восемь суток турки произвели по нашим более 4000 выстрелов из больших пушек, не считая мелких, а со стен по ним стреляли из луков и ружей, которыми ранили многих наших. Мачты, реи и снасти были так повреждены стрелами, что на них было страшно смотреть". Защитники Бенастарина решили продемонстрировать свою силу. Их отряд численностью около трёх тысяч человек вышел из ворот крепости и напал на португальцев. Это оказалось ошибкой, так как португальцы легко отразили нападение индийцев, а затем их ударная группа из 400 солдат и 25 всадников на плечах отступающего противника ворвалась в крепость. Бенастарин был взят, и 23 ноября 1512 года Альбукерки торжественно въехал в Гоа. Со спокойной совестью он мог доложить своему королю: "Индия усмирена, напугана и подчинена Вашему Величеству". Но король Мануэл жаждал полного контроля над восточной торговлей и приказал Альбукерки захватить Аден и проникнуть в Красное море с перспективой захватить Медину и Мекку. Король Португалии плохо представлял себе грандиозность этой задачи и её невыполнимость. В феврале 1513 года португальский флот из 20 кораблей направился к Адену. Португальцы уже хорошо понимали, что именно этот сильно укреплённый город контролирует торговлю в Красном море. Захват Адена позволил бы португальцам окончательно разрушить арабскую торговлю с Индией и Островами Пряностей, а также свести посредническую роль Венеции к нулю. 26 марта 1513 года португальцы начали штурм Адена, который окончился полной неудачей. Потеряв много людей, португальцы отступили от города, сожгли все арабские корабли в бухте Адена и вошли в Красное море. Никаких конкретных планов по захвату новых территорий у Альбукерки теперь уже не было. Португальцы просто захватывали и грабили арабские корабли, а захваченным в плен морякам и торговцам они отрубали руки, носы и уши. В общем, развлекались. Немного позднее Альбукерки с гордостью сообщал королю Мануэлу об этом плавании: "Ещё несколько дней назад во всём проливе узнали о нашем прибытии и все места были оповещены об этом таким образом, что я могу сообщить Вашему Величеству, что ни один корабль и ни одно каноэ никогда не выходят в море, и даже птицы не осмеливаются летать, настолько Красное море напугано нашим прибытием и настолько оно стало пустынным”. Однако из-за неблагоприятных ветров португальцам не удалось продвинуться дальше Камарана, так что в июле 1513 года им пришлось отступить, и Альбукерки направил свой флот в Оманский залив. Здесь португальцы довольно легко захватили несколько портовых городов: Маскат, Сохар, Орафсан и ряд других. Потом Альбукерки направился к Ормузу, шах которого, узнав о падении Малакки, сразу же направил посольство к Альбукерки с уплатой всей дани, наложенной португальцами на Ормуз ещё в 1506 году. Альбукерки послов принял, но решил, что с Ормузом он разберётся немного позднее. И вот этот день настал. Однако, к некоторому разочарованию Альбукерки, шах Ормуза беспрекословно выполнял все требования португальцев, помог им восстановить свой форт и обещал обеспечивать всем необходимым сильный португальский гарнизон, оставленный в крепости. В том же 1513 году Альбукерки получил сообщение о том, что умер саморин Каликута, отравленный братом, а новый правитель хочет заключить союз с португальцами и разрешает им построить в Каликуте свою крепость и факторию. Альбукерки был на вершине своего могущества и славы, ведь из всего намеченного плана ему пока не удалось захватить лишь Аден, но это было делом ближайшего будущего, как считал вице-король Индии. В его голове зрели грандиозные планы расширения Португальской Империи, которым не суждено было осуществиться. Большую роль в этом сыграли интриги, которым сам Альбукерки не придавал большого значения. Однако из Индии в Лиссабон постоянно шли доносы на вице-короля, в которых Альбукерки даже обвинялся в попытке создать собственное королевство в Индии. Особенно усердствовали в клевете на Альбукерки два офицера, высланных им в 1514 году из Гоа на родину за неповиновение (!) – Лопо Суариш и Диегу Мендиш. Им не только удалось выйти сухими из воды, но и так очернить Альбукерки, что король в марте 1515 года назначил Лопо Суариша новым вице-королём Индии. Известие об этом Альбукерки получил осенью 1515 года, когда он выводил свой флот из Ормузского залива. Сражённый такой несправедливостью, Альбукерки тяжело заболел, но перед смертью продиктовал своё последнее письмо Мануэлу I: "Это письмо Вашему Величеству написано не моей рукой, ибо меня мучает икота - верный признак близкой смерти. То малое, чем я владею, завещаю сыну. Наши успехи в Индии говорят сами за себя, а также и за меня. Главный город Индии я оставляю во власти Вашего Величества. Единственное мое пожелание - запереть ворота проливов. Я прошу Ваше Величество не забывать, что я сделал для Индии, и помочь прославиться моему сыну. 6 декабря 1515 г." Альбукерки умер 15 декабря 1515 года в Гоа на борту своего корабля.

Датский посланник Юль Юст очень подробно описывает русский праздник Крещения. 17-го января 1710: "По русскому стилю было, как сказано, Крещение. В этот [день] патриарх ежегодно совершает большое водосвятие. Теперь оно отслужено было митрополитом Рязанским, который в качестве вице-патриарха исправляет его должность. Чтобы видеть [церемонию], я поехал в Посольский приказ, где [должен был] дожидаться её начала. [Посольский приказ] это канцелярия, ведающая иностранными делами. Пол в приказе, сени и ведущая наверх лестница выложены литыми чугунными плитами величиною и толщиною с готландские каменные плиты. На лестнице поверх этих чугунных плит положены ещё железные прутья, чтобы зимою, когда по плитам ходить скользко, нога встречала более верную опору. Расстояние [между прутьями] равняется их толщине. Так как прошло много времени, прежде чем духовенство приготовилось к водосвятию, и [мне] стало скучно, то в ожидании я пошел в главную церковь, находящуюся возле самого приказа. Там я видел тела трёх покойников, стоящие по разным углам. Как мне сообщили, [лица эти] в своё время были митрополитами или архиепископами Московскими. Всякий подходил к телам и, крестясь, кланялся перед их гробами, а иные давали денег человеку, стоявшему у гроба; тот подымал его крышку, и заплатившие целовали в знак благоговения одежды покойника. Остальным, кто не платил, предоставлялось целовать только крышку гроба. В четвертом углу церкви находится небольшая темная четырёхугольная закрытая часовня с горящими свечами и лампадами. Там стоял маленький мальчик и читал вслух из [какой-то] книги для всех, кто туда входил, чтоб поцеловать распятие, под которым, как говорят, хранится кусок ризы Господней. Много людей стояло наружи около этого угла и, обратившись к нему лицом, крестилось и кланялось. Торжество [водосвятия] началось в полдень. [Открылось оно] так. Впереди шли два псаломщика, каждый с [хоругвию], подобною штандарту; за ними около 200 других диаконов, или псаломщиков; далее 227 попов, или священников; все [они были] в облачениях. За ними следовали ещё два диакона, или псаломщика, каждый со стеклянным распятием, и между этими двумя распятиями [третий] псаломщик нёс образ Божией Матери, перед которым человек нёс на шесте фонарь с зажжённою свечой. Потом [шли] другие [духовные лица] с большими церковными книгами, окованными позолоченною медью. Затем шёл вице-патриарх, державший пред собою, на высоте лица, серебряное позолоченное распятие в пол-локтя длиною. За ним следовало 9 епископов в епископских облачениях и митрах; [последние], приблизительно в 1/4 локтя вышиною, из позолоченного серебра или меди, с выбивными изображениями, усажены жемчугом и разными камнями, а внизу опушены горностаем. Всё шествие с обеих сторон [охранялось] солдатами с мечами наголо. В таком порядке духовенство [вышло] из главной церкви [и] спустилось на Москву-реку, протекающую сейчас за Посольским приказом. От этой реки получил своё название и город. На ней, на льду, была устроена решетчатая загородь, [образующая] четырёхугольник локтей в десять [в ту и другую сторону]; [загородь устроена была с тем], чтоб никто не упал в воду, так как прорубленная во льду прорубь занимала всё [внутреннее] её пространство. Кругом всюду были постланы персидские ковры и красное сукно; особенно [отличалось убранство] с той стороны, где находилась дверь, ведущая к воде. Кругом этой загороди была другая, большая загородь, равным образом из решётки, занимавшая квадратную площадь шагов в 90; на всём этом [пространстве] лёд был покрыт помостом из досок. У проруби, против дверей [внутренней] загороди, ведущих к воде, стоял митрополит, или вице-патриарх. Прочее духовенство расположилось по правую и по левую руку от него, кругом внутренней решётки. Облачение вице-патриарха почти не отличалось от [облачения] других епископов; только на плечах его лежала белая лента шириною в полторы четверти [локтя]; концы её спускались один спереди, а другой сзади. Вот выступил диакон, или псаломщик, почитал над водою из книги, затем, взяв кадило, последовательно покадил им воде, всем принесённым образам, церковным книгам, распятиям, а под конец вице-патриарху, епископам и всему священству. Потом несколько маленьких детей в стихарях пропели какую-то [песнь], по окончании которой вице-патриарх обеими руками благословил стоявший за наружною решеткой народ. [При благословении он] соединял большой палец с безымянным, а прочие держал поднятыми кверху. Далее [митрополит] взял кадило, покадил воде, образам, книгам, духовенству, народу и, наконец, мне, ибо по моей просьбе и согласно приказанию царя я был впущен за решётку вместе со священниками. За сим два диакона, или псаломщика, поднесли митрополиту самую большую и великолепную из церковных книг, напечатанную in folio на александрийской бумаге, и держали перед ним открытою, пока он читал из неё третью главу Евангелия от Матфея о крещении Христа. Тон и манера [его чтения] были те самые, какими наши священники служат перед алтарем обедню. [За митрополитом] диакон, или псаломщик, снова прочел что-то довольно длинное, причем духовенство по обыкновению пело ему в лад. После этого вице-патриарх, [сопровождаемый] по сторонам двумя диаконами, подошел к [той] загороди, где была вода. Там один человек посредством небольшого решета, прикреплённого к длинному шесту, постоянно мешал воду, чтоб она не замерзала. В воде, у края, стояла большая дощаная посудина вроде тех, в которых мочится зерно, обращаемое в солод. Посудина эта, четырёхугольная, продолговатая, плотно законопаченная и засмолённая, напоминала собою маленькую ладью. Вода не могла в неё проникнуть, и стоя в этой лодочке, можно было удобно черпать освященную воду, не рискуя упасть в полынью. Лодочка была вся обложена коврами. В неё спустился вице-патриарх, долго почитал из книги, которую держали перед ним диаконы, подул между прочим три раза крестообразно на воду, три раза крестообразно провёл по ней пальцами, наконец взял распятие и троекратно медленно погрузил его в воду, причём после всякого раза капли с него заставлял стекать на [предназначенное] к тому серебряное блюдо, стоявшее у него под рукою. [Вода], накапанная таким образом, считается наисвятейшею. Тем и заключилось водосвятие. После того вице-патриарху подали несколько больших серебряных кувшинов, которые он первыми сам должен был наполнить новоосвящённою водой для царского двора. Прежде чем зачерпнуть кувшином, он всякий раз крестообразно проводил им по воде. Между тем все устремились к проруби, чтобы набрать оттуда воды в кружки и кувшины, подвешенные к полотенцам. [А] епископы и прочие духовные лица трижды окунули пальцы в наисвятейшую воду, сбежавшую с распятия, и промыли себе ею глаза. Духовенство запасалось тут святою водой в таком количестве, чтобы её, по их расчету, достало на весь год. Как только вице-патриарх отошел от [проруби], к ней подбежал мальчик-подросток в одной рубашке, бросился в воду и тотчас же выплыл. Некоторые прорубили себе проруби ниже течения и там купались в утекающей святой воде. [С Москвы-реки] вице-патриарх и прочее духовенство прежним порядком пошли обратно в церковь, из которой вышли". В том же году Юст стал свидетелем царского катания на санях, которое состоялось 5 февраля 1710 года в Москве: "Царь катался по Немецкой слободе. Он велел привязать друг к другу 50 с лишком незапряжённых саней и лишь в передние, в которых сидел сам, [приказал] запрячь десять лошадей; в остальных [санях разместились] важнейшие русские сановники. Забавно было видеть, как, огибая угловые дома, [сани] раскатывались и то тот, то другой [седок] опрокидывался. Едва успеют подобрать упавших, как у следующего углового дома опять вывалятся [человек] десять, двенадцать, а то и больше". В 1711 году Юль Юст снова мог наблюдать рождественские и новогодние праздники русских в Петербурге, но на этот раз он описал их довольно коротко. 5-го января 1711 года: "[День] этот по русскому стилю приходится на Рождество — кончился шестинедельный пост. [Рождество] торжествовалось поднятием желтого штандарта, пальбою из орудий с вала и [обычною] русскою “славой” из дома в дом, о которой [я] говорил (в дневнике) за прошлый год". 8-го января 1711 года: "Нева покрылась толстым слоем ладожского льда. Такая поздняя остановка реки представляет случай весьма редкий и исключительный, которого здесь не запомнят: обыкновенно [Нева останавливается] 25 или 26 ноября". 9-го января 1711 года: "Мороз был так силен и за одну [эту] ночь [так сковал реку], что сегодня как я, так и другие [лица] уже ездили через неё в санях на лошадях. В этот день мне нужно было съездить на тот берег по одному важному делу". 12-го января 1711 года: "В этот день русские, придерживаясь старого, так называемого Юлианского, стиля, празднуют Новый год. Все министры были званы на обед к князю Меншикову. В числе других [гостей] присутствовали также шведы: граф Пипер, генерал Рейншильд, генерал Левенгаупт и секретарь Цедеръельм. Граф Пипер, несмотря на все несчастия, постигшие как его [самого], так и его государя, хвастал и говорил так необдуманно, что нетрудно было заключить, что он особенным умом не отличается. [Что касается] Рейншильда и Левенгаупта, [то] из их разговора, напротив, можно было заметить, что не поступаясь должным уважением к своему государю и королю, они всё же лучше умели сообразоваться с обстоятельствами. В полдень, по окончании служения, с [крепостного] вала и на Адмиралтейской верфи выпалили изо всех орудий, [а] вечером как раз против окон герцога Курляндского был сожжён фейерверк". Английский же резидент при российском дворе Джордж МакКензи в сообщении от 11 января 1715 года [31 декабря 1714 года] лишь коротко отмечает: "Царь в сопровождении самых приближённых особ своего двора ежедневно выезжает в санях, посещая сановников, бояр". Правда, в январе 1719 года английский посланник Джеймс Джеффрис более подробно описывает празднование Крещения: "Торжество это в известной степени рисует характер русского народа... На определённом месте реки прорубают лёд; сюда приходит знатнейшее духовенство и благословляет воду. Как только благословление совершилось, - все желающие омыть грехи свои или желающие исцелиться от недуга подходят к освещённому месту. Знатные особы довольствуются тем, что омывают лицо, простолюдины же раздеваются и окунаются в прорубь с головой с таким убеждением в пользе, приносимой этим душе или телу их - смотря по потребности, - что мне оставалось только изумляться вере и здоровому телосложению принимавших участие в купании вопреки трескучему морозу. Благочестивые родители приносят сюда новорождённых детей для крещения. Уходя, богомольцы обязательно наполняют принесённые с собой сосуды святою водой и несут её домой, и хранят как ограждение от всяких бед в предстоящем году. Это один из древнейших русских обычаев, которому подчиняется и Его Царское Величество, дабы показать, что в делах веры он неразлучен с последним из своих подданных". В 1721 году о зимних забавах русских докладывал французский консул де Лави: "Вот уже несколько недель, как Их Царские Величества и весь двор предаются масленичным развлечениям: устраивают пиршества, катания в санях и кавалькады самые смешные. Крещенье праздновалось по старинному обычаю, состоящему в том, что святят воду в реке, для чего во льду прорубается дыра, в которую несколько человек русских окунулись и потом выкатались в снегу..."

Крылов и "Борис" Крылов в эпизоде с "Русланом и Людмилой", как бы, благословил поэта, но это совсем не означает, что он поддерживал все начинания Пушкина. Через восемь лет, во время чтения "Бориса Годунова", Крылов все время молчал, но по нему было видно, что трагедия ему не понравилась. Так же это понял и Пушкин, который подошел к баснописцу с вопросом: "Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и на глаза ваши не хороша". Крылов ответил следующим образом: "Почему же не хороша? А вот я вам расскажу: проповедник в проповеди своей восхвалял Божий мир и говорил, что все так создано, что лучше созданным быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый, с двумя округленными горбами, спереди и сзади:"Не грешно ли вам, - пеняет он ему, - насмехаться надо мною и в присутствии моем уверять, что в божьем создании все хорошо и все прекрасно. Посмотрите на меня". - "Так что же - возражает проповедник, - для горбатого и ты очень хорош". Пушкин расхохотался и обнял Крылова. Эту историю рассказал Вяземский. Блики "Арзамаса" "Арзамас" закончился, но арзамасские мотивы еще мелькают в переписке друзей. Так Михаил Орлов 4 мая 1818 года пишет из Киева Вяземскому: "Судьба, любезный Асмодей, не покровительствует нашему Арзамасу. Мы, как жиды, рассеянные по лицу света, сохраняем в молчании и терпении веру отцов наших..." Позднее из Кишинева Пушкин пишет в Петербург своим арзамасским друзьям еще вполне в духе арзамасских протоколов: "В лето 5 от Липецкого потопа мы, превосходительный Рейн и жалобный Сверчок, на лужице города Кишинева, именуемой Быком , сидели и плакали, вспоминая тебя, о Арзамас ; ибо благородные гуси величественно барахтались пред нашими глазами в мутных водах упомянутой. Живо представились им ваши отсутствующие превосходительства, и в полноте сердца своего положили они уведомить о себе членов православного братства, украшающего берега Мойки и Фонтанки". Два члена Общества, но как различно их положение: генерал-майор, командир дивизии, и мелкий чиновник в канцелярии Инзова, который даже не числился в штатном расписании. Какое уж тут братство, с трудом представляется товарищество. Да, они могут жарко спорить на равных, но, в то же время, за столом у генерала слуги могут обнести Пушкина: в чем, а в чинах они разбираются прекрасно. Недолгая карьера Вяземского Варшавская карьера Вяземского продолжалась не очень долго и оборвалась очень внезапно для него. В своих письмах в Москву и Петербург Вяземский часто и сознательно, зная, что его письма просматриваются, давал резкие характеристики влиятельным лицам, критически отзывался о деяниях правительства и т.п. Он надеялся принести пользу России тем, что его письма прочтут и сделают соответствующие положительные выводы. Чиновники внимательно читали его письма и докладывали наверх об их содержании. Вскоре были сделаны соответствующие выводы. Когда в апреле 1821 года Вяземский проводил свой отпуск в Петербурге и уже собирался отъезжать к месту своей службы, он получил высочайшее извещение о том, что ему запрещено возвращаться в Варшаву, где оставалась его семья. Оскорбленный Вяземский подал прошение на имя Александра I о сложении с него, П.А. Вяземского, звания камер-юнкера, которое было тут же удовлетворено. Вяземский отбыл в Москву, где за ним был установлен тайный полицейский надзор. Что будет с Пушкиным? В 1823 году Александр Тургенев хлопотал о переводе Пушкина к новому новороссийскому генерал-губернатору Михаилу Семеновичу Воронцову, надеясь улучшить его положение. Впрочем, кое-какие сомнения у него были, ибо в письме к Вяземскому он писал: "Я после и сам два раза говорил Воронцову, истолковал ему Пушкина и что нужно для его спасения. Кажется это пойдет на лад. Меценат, климат, море, исторические воспоминания - все есть; за талантом дело не станет, лишь бы не захлебнулся. Впрочем, я одного боюсь; тебя послали в Варшаву, оттуда тебя выслали; Батюшкова - в Италию - с ума сошел; что-то будет с Пушкиным?" Вовремя смылся Арзамасцы продолжали разлетаться: в апреле 1824 года на лечение за границу отправился Николай Тургенев, и вовремя: следствием по делу декабристов он был приговорен к смертной казни, замененной пожизненным заключением. Николай Тургенев остался там политическим изгнанником; в мае того же года Александра Тургенева отрешили от всех занимаемых должностей: в октябре он уже в Париже. А. Тургенев и Блудов Бывшие арзамасцы после 14 декабря оказались в различных лагерях. А.О. Смиронова-Россет описывает такой эпизод: "Александр Тургенев встречал Блудова у madame Карамзиной. Блудов - воплощенная доброта и совсем не злопамятный. Он протянул руку Тургеневу, который ему сказал:"Я никогда не подам руки тому, кто подписал смертный приговор моему брату". Представь себе всеобщее замешательство, и я там присутствовала. M-me Карамзина покраснела от негодования и сказала Тургеневу: "Monsieur Тургенев, граф Блудов был близким другом моего мужа, и я не позволю оскорблять его в моем доме. Больше не будет неприятных встреч, слуги будут предупреждены, и когда присутствует граф, то monsieur Тургенев не войдет, и наоборот". Бедный Блудов вышел со слезами на глазах. Тургенев сказал: "Перемените ему фамилию, а то просто гадко: от блуда происходит". Екатерина Андреевна ему сказала: "Ваши шутки совершенно неуместны в эту минуту"". На этом эпизоде, уважаемые читатели, мы распрощаемся с "Арзамасом".