Yorik

Иван Иванович Дмитриев и Павел I: арест и награда или, как поэт стал обер-прокурором Сената. Несколько версий одного исторического анекдота В своё время, в конце XVIII века, много шума наделала история с арестом известного поэта и баснописца Ивана Ивановича Дмитриева (1760-1837). Рассказы об этом происшествии, случившемся в самом начале царствования Павла I, передавались из уст в уста, обрастая всё новыми подробностями, так что вскоре стало почти невозможно понять, что же произошло на самом деле. Как в старом анекдоте: то ли у N что-то украли, то ли сам N что-то украл, но что-то такое там было. Попробуем восстановить ход реальных событий, излагая несколько версий данного происшествия. Известно, что в самом начале царствования Павла I Дмитриев подал прошение об отставке, и в конце 1796 года получил высочайшее разрешение на выход из гвардии в отставку с чином полковника и с мундиром. Также хорошо известно, что император Павел с первых же дней своего правления стал перестраивать российскую армию на прусский манер, и это вызвало негативную реакцию среди большей части офицерского состава, выражавшуюся, по большей части, в пассивном сопротивлении. Император Павел был очень недоволен таким положением, и однажды он обратился к группе вызванных гвардейских офицеров: "Господа, до меня доходит, что господа офицеры гвардии ропщут и жалуются, что я их морожу на вахтпарадах. Вы сами видите, в каком жалком положении служба в гвардии: никто ничего не знает, каждому надобно не только толковать, показывать, но даже водить за руки, чтоб делали свое дело. Кто не хочет служить - поди прочь, никого не удерживают. Я хочу, чтоб каждый знал свою должность. Ежели кто из вас услышит вновь от кого ропот, то приказываю вам таковому отрезать ухо и ко мне принести. Подите и объявите о сем вашим начальникам, и товарищам, господам офицерам, каждый по своему полку". Дальше начинается разветвление версий происшествия с Дмитриевым. По одной из них, в самом начале 1797 года император снова созвал множество офицеров гвардии. Он велел обер-полицмейстеру Ефиму Мартемьяновичу Чулкову (1754-?) привести капитана Ивана Ивановича Дмитриева [но он ведь уже в отставке полковником!] и штабс-капитана Василия Ивановича Лихачёва (1761-1802), а затем зачитал анонимное письмо, в котором приведённые офицеры обвинялись в том, что они жалуются на Государя и составляют заговор с целью покушения на Императора. Все присутствующие были поражены таким обвинением, тем более что Дмитриев и Лихачёв были практически незнакомы между собой, так как Лихачёв по состоянию здоровья много времени проводил в отпуске. После чтения письма Павел добавил: "Вот, господа, слышите повторение того, что я объявлял чрез адъютантов ваших. Я не могу оставить дела сего без строжайшего исследования для собственной своей безопасности и в бесчестии для господ офицеров гвардии". Дмитриев и Лихачёв были арестованы и уведены для допросов, а все присутствовавшие при этом деле стали целовать императору руки и уверять его в своей преданности. По версии, изложенной племянником поэта Михаилом Александровичем Дмитриевым (1796-1866), события развивались несколько иначе. В день Крещения 1797 года И.И. Дмитриев ещё перед обеднею лежал в постели и читал какую-то книгу. В это время к нему пришёл его двоюродный брат Иван Петрович Бекетов (1766-1835), в мундире и в шарфе, и шутя говорит ему: "Вот, пра┐во, счастливец! Лежит спокойно, а мы будем мёрзнуть на вахтпараде!" Через четверть часа Бекетов стал уходить и увидел, что у наружных дверей дома поставлен часовой. Бекетов хотел вернуться назад, но его уже не пустили. Вскоре к Дмитриеву пришёл второй военный губернатор Петербурга Николай Петрович Архаров (1742-1815) [первым тогда был великий князь Александр Павлович] и очень учтиво сказал ему, чтобы он одевался и ехал с ним. Дмитриев начал одеваться, хотел причесаться, сделать букли, косу и напудриться, но Архаров сказал, что всё это не нужно. Поэтому Дмитриев наскоро оделся в мундир, с распущенными волосами сел в карету с Архаровым, и они поехали. Вскоре карета остановилась у императорского дворца. Взойдя на крыльцо, Дмитриев увидел своего сослуживца Лихачёва, привезённого во дворец полицмейстером. Архаров оставил обоих на попечение полицмейстера, а сам по лестнице пошёл во внутренние помещения. Оба арестанта, а они уже поняли, что их арестовали, одновременно бросились друг к другу с одним и тем же вопросом: "Не знаешь ли, за что?" И оба одновременно же ответили: "Не знаю!" Вскоре их обоих повели к императору, но чтобы попасть в кабинет Павла I, им пришлось пройти через несколько парадных комнат, наполненных по случаю праздника высшими чинами двора, придворными дамами, генералами, сенаторами и пр. Когда арестованных ввели в кабинет Государя, тот был окружён лишь членами императорского семейства. Павел обратился к ним с такими словами: "Господа! Мне подан донос, что вы покушаетесь на мою жизнь!" При этих словах великие князья Александр и Константин со слезами бросились обнимать отца. Тронутый их рыданиями, Павел продолжал: "Я хотя и не думаю, чтоб этот донос был справедлив, потому что все свидетельствуют об вас одно хорошее. Особли┐во за тебя все ручаются!" Последние слова императора относились к Дмитриеву, за которого ручались и наследник престола великий князь Александр, и генерал-майор Фёдор Ильич Козлятьев, и множество других известных лиц. Павел продолжал: "Впрочем, я так ещё недавно царствую, что никому, думаю, не успел ещё сделать зла! Однако, если не как император, то как человек, дол┐жен для своего сохранения принять предосторожности. Это будет исследовано, а пока - вы оба будете содержать┐ся в доме Архарова". Они поселились у Архарова, и в первый день обедали вместе с хозяином. Но так как к военному губернатору начало приезжать множество любопытных, то Архаров предложил им обедать одним в своей комнате, чему все были только рады. Три дня прожили офицеры у Архарова в неизвестности и тревоге, и все три дня история об их аресте обрастала новыми невероятными подробностями. Но были в этой истории и забавные моменты. В один из этих дней в комнату к Дмитриеву заглянул хорошо одетый мальчик, который попросил разрешения войти. Это оказался племянник Архарова, который обратился к Дмитриеву с такой просьбой: "Я слышал, что вы пишете стихи. Я тоже пишу, и пришел попросить вас, чтоб вы поправили". Теперь настало время изложить версии раскрытия этого дела. Три дня расследование не давало никаких результатов, пока к генералу Н.П. Архарову не явился Яков Васильевич Лихачёв (1765-1822), младший брат обвинённого офицера, который в день чтения письма был в карауле. Он попросил показать ему анонимное письмо и признал руку одного из крепостных своего старшего брата. Этот крепостной был взят и признался, что написал данное письмо со злости на своего хозяина, который его часто колотил за пьянство. Он также слышал, что полиция награждает таких доносчиков деньгами. В другой версии этого популярного анекдота виновным в доносе оказался не крепостной, а лакей Лихачёва, которого он прогнал со службы за нерадивость и воровство. По версии М.А. Дмитриева, донос написал слуга младшего брата Лихачёва, надеясь таким образом получить свободу. Для достоверности доноса он добавил сюда и Дмитриева. Архаров же после ареста офицеров начал активно обыскивать одежду слуг арестантов и их близких родственников. В кармане одного из слуг был найден черновик письма к родственникам, в котором он сообщал им, что скоро получит вольную. Сравнили почерк письма с доносом, и слуга был арестован. Существует также несколько вариантов рассказа о реакции императора Павла на раскрытие этого дела. На следующий день офицеров Дмитриева и Лихачёва освободили, и Архаров доставил их к императору, который обратился к ним с такими словами: "Господа, я прошу вас забыть бывшее с вами приключение, которое меня весьма беспокоило. Я рад, что исследование открыло вашу невинность, но вы признаетесь сами, что мне нельзя было поступить иначе". В такой версии анекдота, ни о каких наградах для ложно обвинённых офицеров речь не идёт. По другой версии, когда Павел узнал о невиновности арестованных офицеров, он торжественно вернул им шпаги во время развода. При этом прощённый преклонял колено, император же поднимал его и обнимал. Дмитриев во время этой процедуры обратился к Павлу с такими словами: "Ваше Величество! Дозволите мне не оскорблять Вас выражениями благодарности, по┐тому что, так как я невиновен, то и милости мне от Вашего Величества никакой не оказано. Но так как гвардия Ваша, Государь, должна стоять выше всякого подозрения, то мне не приличествует более оставаться на службе, и я умоляю Ваше Величество даровать мне отставку". Павел удивился таким словам своего офицера, обнял Дмитриева и сказал ему: "В верности вашей я никогда не сомневался, а это только обычная формальность. Я был бы рад, если б вы остались". Однако Дмитриев продолжал настаивать: "Убедительнейше прошу Ваше Величество дать мне от┐ставку. Да я, кроме того, и не обладаю нужным здоровьем для того, чтобы оставаться солдатом". Пришлось Павлу удовлетвориться такими объяснениями Дмитриева и согласиться на его просьбу: "Ну, извольте. Так как вы этого желаете, то я даю вам разрешение. Однако укажите генерал-прокурору, какое место вы желали бы получить на гражданской службе". По этой версии анекдота, так Дмитриев и стал обер-прокурором Сената. В изложении М.А. Дмитриева, когда Павел узнал о невиновности офицеров, он велел великому князю Александру Павловичу спросить Дмитриева: чего он хочет? Дмитриев же отвечал Александру Павловичу, что он ничего не хочет, кроме спокойной жизни в отставке. Когда великий князь в третий раз пришёл к Дмитиеву и стал настаивать: "Скажи что-нибудь; батюшка решительно требует!" Пришлось Дмитриеву заявить, что он хотел бы посвятить свою жизнь служению Государю. После такого ответа Дмитриев был сделан товарищем министра уделов. А уже в 1798 году он получил место обер-прокурора Сената. О поощрениях для Лихачёва М.А. Дмитриев ничего не говорит. В действительности всё было немного по-другому. Да, в конце 1796 года Дмитриев подал императору прошение об отставке, получил её с чином полковника и уже готовился выразить Павлу свою благодарность, как на Рождество был арестован вместе с двумя гвардейскими офицерами по анонимному доносу. Через три дня ложность доноса была установлена, и офицеры были прощены. Дмитриева пригласили в Москву на коронацию Павла, где он был осыпан ворохом милостей императора, в том числе он стал товарищем министра в департаменте уделов. В том же 1797 году Дмитриев был переведён на должность обер-прокурора 3-го департамента Сената, а в 1798 году он действительно стал обер-прокурором Сената.

Незадолго до смерти Ахматова работала с Анатолием Найманом над переводами из Тагора. Однажды Найман читал свою часть работы, а А.А. отвлеклась и спросила: "Это уже перевод или еще подстрочник?" Однажды А.А. сокрушалась по поводу ударения в слове - "произнЕсенный" или "произнесЁнный": "В моей жизни всего было по два: две войны, две разрухи, два голода, два постановления - но двойного ударения я не переживу". Однажды в Доме творчества писателей некая женщина стала жаловаться Ахматовой, что ее знакомому писателю (достойному, разумеется, всяческого уважения) дали в Малеевке маленький двухкомнатный коттедж, в то время как бездарному секретарю Союза писателей там же предоставили прекрасный пятикомнатный коттедж. Когда дверь за дамой закрылась, А.А. сказала: "Зачем она мне это говорила? Все свои стихи я написала на подоконнике или на краешке чего-то". В комаровском Доме творчества во время обеда за одним из столов появилось шампанское: отмечался чей-то день рождения. Через некоторое время один из писателей с двумя бокалами направился к Ахматовой и попросил выпить в честь его дня рождения. А.А. резко ответила, что врач ей запретил. Писатель смутился и стал запинаясь напоминать, что они знакомы по совместному выступлению в 1936или 1937 году в НКВД. Ахматова вспылила: "Вы сошли с ума! Вы просто не знаете, кто я такая". Одного пожилого и известного ленинградского писателя накрыли в каком-то притоне, жена заявила, что не желает мыться с ним в одной ванне, и бедолагу сослали на несколько месяцев в Дом творчества. Узнав об этом, А.А. воскликнула: "А я хочу мыться в одной ванне с ним?!" Однажды Ахматову навестила дочь Шагала, которая напыщенно рассказывала о любви своих родителей к стихам А.А. Перед отъездом она спросила, не нужно ей ли чего-нибудь прислать. Тут А.А. вспомнила, что художник Леонид Зыков не может достать для работы пастель (краски), и попросила прислать. Через месяц из Парижа от Шагала пришел запрос, какую именно пастель желает А.А.: может быть что-то из ранних или какую-нибудь конкретную вещь. Пришлось А.А. срочно сообщать в Париж, что речь идет о красках. Как-то при Ахматовой про одно письмо, шедшее из-за границы два месяца, сказали, что оно шло пешком. А.А. тут же отозвалась: "И неизвестно с кем под ручку". За исключением автомобилей, Ахматова очень сдержанно относилась к технике, так что в 1929 году в Гаспре какие-то физики даже шутили: "Не давайте Анне Андреевне в руки бинокль, взорвется". Но на автомобиле А.А. любила прокатиться. Об одном из таких маршрутов она вспоминает в письме: "Вы знаете фокус со Смольным? Если медленно ехать по площади мимо собора, он начинает кружиться, а угол зрения остается один и тот же".