Yorik

Григорий Иванович Орлов (1685-1746), отец нашего героя, дослужился при Петре I до генерал-майора, а потом управлял Новгородской губернией. На пятьдесят третьем году жизни Григорий Иванович женился вторым браком на шестнадцатилетней девице Лукерье Ивановне Зиновьевой, дочери царского стольника Ивана Никитича Зиновьева, и имел от неё девять (!) сыновей. Правда, четверо из них умерли ещё в младенческом возрасте, но остальные стали настоящими богатырями: Иван, Григорий, Алексей, Фёдор и Владимир — все высокие, сильные и красивые. Григорий Григорьевич Орлов родился 6 октября 1734 года, до 15 лет воспитывался в домашних условиях, а в конце 1749 года был определён в Сухопутный Кадетский корпус. Кстати, с февраля 1750 года Кадетский корпус в течение девяти лет возглавлял князь Борис Григорьевич Юсупов (1695-1759). Молодой кадет Григорий Орлов сразу же обратил внимание на то, что двадцатилетний кадет Никита Афанасьевич Бекетов (1729-1794), тогда ещё просто Никита, был фаворитом Императрицы Елизаветы Петровны, а его друзья пользовались покровительством Императрицы. И намотал увиденное на ус. Григорий Орлов был выпущен из корпуса офицером, служил в армейском пехотном полку, и особенно прославился при Цорндорфе (1758), когда, получив три ранения, он оставался в строю, воодушевляя своих солдат и поражая их мужеством и выносливостью. После Цорндорфа на зимние квартиры русская армия стала в Кёнигсберге. В замке прусских герцогов разместился правитель недавно завоёванной Пруссии генерал-поручик барон Николай Андреевич Корф (1710-1766). Вторым браком Н.А. Корф был женат на графине Екатерине Карловне Скавронской (?-1757), двоюродной сестре Императрицы Елизаветы Петровны. По сообщению Алексея Степановича Хомякова (1804-1860) Кёнигсберг тогда стал до того русским городом, что Императрица Елизавета Петровна учредила там православный монастырь, в нём печатались славянские книги и чеканились талеры с российским орлом. Одним из самых знатных прусских пленников в Кёнигсберге был флигель-адъютант короля Фридриха II Прусского. Российская традиция называет его графом Шверином, но мне не удалось установить степень родства этого пленника с известным полководцем графом Куртом фон Шверином (1684-1757), я не смог узнать даже его имени. В списке российских трофеев после Цорндорфа значится один королевский флигель-адъютант без указания титула и фамилии. Что ж, буду и я называть его Швериным. Этот пленный флигель-адъютант пользовался в городе почти полной свободой, но на всякий случай к нему были приставлены (в качестве приставов) Григорий Орлов и его двоюродный брат Саша Зиновьев. [Александр Николаевич Зиновьев (?-1824), позднее камергер, женат на княжне Евдокии Александровне Долгоруковой (1751-1824).] Эта троица вела себя как закадычные приятели и задавала тон на всех балах и прочих увеселениях, но везде выделялся Григорий Орлов. Андрей Тимофеевич Болотов (1738-1833), который тогда был секретарём у барона Корфа, писал о Григории Орлове, что тот "имел во всём характере своём столь много хорошего и привлекательного, что нельзя было его никому не любить". В начале сезона в Кёнигсберге выступала труппа берлинских комедиантов, которых выписал барон Корф. После отъезда артистов Орлов предложил группе молодых офицеров своими силами поставить пьесу Ломоносова "Демофонт". Молодые люди много и с удовольствием репетировали пьесу, но в последний момент по каким-то причинам спектакль был отменён. Наибольшей популярностью в Кёнигсберге пользовались маскарады, которые проводились в "оперном доме". Григорий Орлов всегда выделялся на этих маскарадах. Один раз они с Сашей Зиновьевым нарядились парой арапов-невольников (они затянулись в чёрный бархат), скованных цепями. Другой раз Орлов появился в одеянии римского сенатора. В 1759 году Императрица затребовала к себе пленённого флигель-адъютанта Фридриха II, и в Петербург его сопровождал, - правильно, - Григорий Орлов! В Петербурге Григорий Орлов снова увиделся со своими братьями и многими родственниками. Одна из них, Анисья Никитишна Протасова (1721-1775), двоюродная сестра братьев Орловых, похлопотала при дворе и добилась перевода Григория в один из местных артиллерийских полков. [Но не в гвардию, в гвардии служили Иван и Алексей.] Дело в том, что А.Н. Протасова была замужем за сенатором и прокурором юстиц-коллегии Степаном Фёдоровичем Протасовым (1703-1767) и пользовалась определённым влиянием при дворе Елизаветы Петровны. Григорий Орлов вместе с братьями с удовольствием окунулся в светскую жизнь, но на это нужны были средства. Братья продали своё имение, остававшееся после смерти отца и начали весело проживать полученные деньги. Деньги имеют свойство быстро заканчиваться, но пока... Балы и пьянки, в промежутках — охота, во всех этих развлечениях братья принимали активное участие и выделялись не только своей внешностью и статью, но и удалью, силой, смелостью и щедростью. Братья быстро стали известны всему Петербургу и получили большую популярность. Григорий же Орлов иногда успешно ходил один на медведя. Все Орловы были силачами, и никто в Петербурге не мог справиться один-на-один с кем-то из братьев. Правда, из заметок А.С. Пушкина мы знаем об Александре Мартыновиче Шванвиче (1720-1792), который при Елизавете Петровне служил в гвардии и славился своей силой и необузданным характером. Его часто наказывали за скандалы в публичных местах и драки в кабаках, а 1760 году за очередной проступок Шванвич был отчислен из гвардии и отправлен поручиком в Оренбург. Вот этот-то Шванвич в драке один-на-один был сильнее любого из братьев Орловых, но два любых брата Орлова справлялись с ним. После нескольких жестоких драк братья Орловы и Шванвич пришли к соглашению: если Шванвич встречает одного из братьев Орловых, тот должен уступать ему и повиноваться; если же Шванвич встречает двух братьев Орловых, то уже он должен им уступать и повиноваться во всём. Естественно, что такое соглашение не могло продержаться долго. Однажды в трактире Шванвич столкнулся с Фёдором Орловым и вытеснил его из комнат, получив в своё распоряжение лучшее вино, бильярд и девок. Но недолго Шванвич наслаждался своей победой, так как вскоре в тот же трактир забрёл Алексей Орлов. Теперь братьев стало двое, и они согласно договору вытолкали Шванвича из трактира, несмотря на его сопротивление. Пьяный Шванвич затаил обиду на братьев, спрятался возле трактира, и когда братья выходили из него, он ударил Алексея палашом по голове так, что разрубил тому щёку. Алексей упал на землю, но его рана оказалась не слишком опасной, хотя большой шрам с тех пор "украшал" лицо Алексея Орлова. Шванвич же бежал и долго скрывался, опасаясь встречи с братьями Орловыми, а потом его выслали в Оренбург. Когда в 1762 году был свергнут Пётр III, Шванвич в дни переворота оказался в Петербурге и был арестован в качестве сторонника свергнутого императора (по ошибке). Сидя под арестом, Шванвич узнал, что Орловы стали одними из первых людей государства, и опасался мести с их стороны. Однако вскоре к нему пришёл Григорий Орлов, обнял его за плечи и ободрил. С тех пор они оставались приятелями, а Шванвич в чине капитана был вскоре отправлен служить на Украину. Такое поведение нашего героя подтверждает даже желчный князь Михаил Михайлович Щербатов (1733-1790), который написал, что Григорий Орлов преступника "изрубившего изменническим образом брата его, Алексея Григорьевича, не токмо простил, но и милости сделал". Несколько иначе записал историю столкновения между Алексеем Орловым и Шванвичем секретарь саксонского посольства Георг фон Гельбиг со слов кого-то из очевидцев или современников этих событий: "В доме виноторговца Юберкампфа, на Миллионной улице, Алексей Григорьевич Орлов, бывший тогда только сержантом гвардии, затеял серьёзную ссору с простым лейб-кампанцем Сваневичем (Шванвичем). Орлов хотел уже удалиться, но был им преследуем, настигнут на улице и избит. Удар [палаша] пришёлся по левой стороне рта. Раненый Алексей был тотчас же отнесён к знаменитому врачу [Аврааму] Каав-Бергаве и там перевязан. Когда же вылечился, всё ещё оставался рубец, оттого он и получил прозвание: Орлов со шрамом". [Авраам Каав-Бергаве (?-1758), академик и профессор анатомии.] Но я немного забежал вперёд.

Народные трибуны Слово "трибун" с древних времён означало должностное лицо, связанное с трибой. Каждая триба выбирала себе магистрата, называвшегося трибуном, который во времена существования всего трёх римских триб был и военачальником, администратором и осуществлял часть жреческих функций. Он мог также созывать собрания своей трибы. После реформы Сервия Туллия (царствовал в 578-533 гг. до Р.Х.), разделившего государство на 30 территориальных триб, за трибунами остались, в основном, административные функции. Теперь они осуществляли учёт всех жителей своей трибы, учёт их собственности для сбора налогов, а также производили набор в армию. Однако такие трибуны не имели достаточных полномочий для защиты своих членов. В особенности это касалось плебейских триб, чьи трибуны оказывались бессильными против произвола и притеснений со стороны патрициев. Дело в том, что плебеи призывались в римскую армию наравне с патрициями, и даже могли занимать в ней низшие офицерские должности. Однако на гражданке плебеи были совершенно беззащитны перед жадностью и чванливостью тогдашних патрициев. Плебеи-земледельцы разорялись из-за частых войн, многие залезали в долги и попадали в тюрьму, а государство никак не защищало их интересы и имущество. Такое положение дел вызывало недовольство среди плебеев и даже приводило к столкновениям между патрициями и плебеями, как, например, в 510 году до Р.Х. (Далее все даты будут даны до Р.Х.) Однако патриции продолжали жестко требовать выполнения долговых законов, что вызывало недовольство большей части плебеев. В 495 году начался набор в армию из-за возможной войны, но военнообязанные плебеи отказались повиноваться властям. Тогда консул Публий Сервилий приостановил действие долговых законов, приказал выпустить из тюрем арестованных должников и прекратить новые аресты. После этих мер плебеи вступили в римскую армию и помогли одержать победу над врагом. Однако вернувшись домой после победы плебеи увидели, что все старые законы опять действуют, так как другой консул, Аппий Клавдий, со всей строгостью применял долговые законы. Солдаты обратились к Публию Сервилию, чтобы он остановил деятельность своего коллеги, но тот не нашёл в себе сил для такой борьбы. На следующий год война возобновилась, но теперь плебеи отказывались повиноваться распоряжениям консулов, и сенат был вынужден назначить диктатора, которым стал Маний Валерий. Валерии пользовались хорошей репутацией среди народа, так что Манию удалось призвать плебеев в армию и разбить врагов. Когда победоносная армия вернулась домой, Маний Валерий внёс в сенат несколько законопроектов, расширяющих права плебеев и ограничивающих произвол патрициев, но встретил упорное сопротивление сенаторов, отклонивших все его предложения. Когда армия, всё ещё стоявшая у ворот Рима, узнала о произошедшем, она взбунтовалась, под руководством офицеров из плебеев покинула свой лагерь и расположилась на холме между Тибром и Анио. Создавалось впечатление, что плебеи собираются основать свой собственный город, а так как земли эти были одними из самых ценных в государстве, то помимо появления опасных соседей Риму ещё угрожали и серьёзные убытки. Сенаторы могли ввергнуть город в пучину гражданской войны, но они предпочли уступить, и роль посредника в переговорах с плебеями была доверена Манию Валерию, чьи диктаторские полномочия были продлены до улаживания конфликта. Первым делом Маний провёл закон, который обеспечивал амнистию всем солдатам за нарушение ими воинской присяги в текущем конфликте. В соблюдении этого закона должны были поклясться все члены римской общины. Кроме того, Маний немедленно провёл ряд мероприятий, улучшавших положение должников, а также основал несколько колоний, чтобы улучшить положение крестьян и землевладельцев. Но главным достижением Мания Валерия является закон о ежегодном избрании на плебейских комициях двух трибунов, которых стали называть плебейскими или народными трибунами. Полномочия народных трибунов распространялись на всю территорию внутри городских стен и на расстоянии одной мили от них. Народные трибуны не были магистратами в полном смысле этого слова, их власть отступала перед властью диктатора или властью консула за пределами Рима. Однако в вопросах гражданского законодательства и/или судопроизводства власть народных трибунов совершенно не зависела от власти консулов и, тем более, от власти низших магистратов. Основой власти народных трибунов было полученное ими право интерцессии (или трибунского вето), которым они могли приостанавливать или отменять распоряжения любых магистратов. Первоначально трибуны использовали свою власть только для приостановки распоряжений магистратов, ущемлявших права плебеев, но очень скоро их функции стали расширяться. Чтобы интерцессия трибуна была действительной, он должен был непосредственно предстать перед магистратом, чьи действия он собирался отменить. Действия трибунов через посредников или с помощью письменных указаний не допускались. Из этого требования очень скоро последовало увеличение количества трибунов сначала до пяти – по одному из каждого пяти классов, а вскоре и до десяти. Кроме того, чтобы трибуны были легко доступными для тех, кто искал у них защиту, они должны были постоянно находиться в городе, не имели права отлучаться из дома на целый день, а двери их домов должны были быть открытыми день и ночь. Личности народных трибунов на время исполнения ими своих обязанностей объявлялись священными и неприкосновенными, а всякое сопротивление народному трибуну, пользующемуся своими законными правами, признавалось заслуживающим смертной казни. Сразу же после учреждения должности народных трибунов плебеи на своём общем собрании поклялись от своего имени и от имени своих потомков, что будут наказывать смертью всякого, кто оскорбит народных трибунов или будет препятствовать их действиям по защите плебса. Поэтому и власть трибунов стала называться Священной властью, а убийство виновных в посягательстве на права и действия трибунов не считалось преступлением, а, наоборот, было обязательным действием, которое вытекало из этой клятвы. На стороне народных трибунов теперь был и закон, устанавливавший суровые наказания тем, кто препятствовал деятельности трибунов или мешал их обращению к трибутным комициям. Теперь, если кто-нибудь попытался бы прервать трибуна, обращавшегося к народу, или иначе воспрепятствовать ему, то он должен быть оштрафован или представить поручителя в том, что он выплатит любой наложенный на него штраф. Если такого поручителя не находилось, то провинившегося следовало казнить, а его имущество передавалось в храм Цереры. Народные трибуны не являлись римскими магистратами в полном смысле этого слова, так как они не выполнили никаких управленческих функций – их функции были чисто запретительными. Не было у трибунов и судейских функций: они могли только послать провинившемуся магистрату вызов для того, чтобы он предстал перед комициями, но не могли арестовать его или доставить на комиции. Для этих целей у каждого трибуна было два помощника, называвшихся плебейскими эдилами, на которых также распространялась личная неприкосновенность. И только комиции выносили решение о штрафе или другом наказании для провинившегося магистрата. Однако плебеи не остановились на достигнутом, и очень скоро функции и права плебейских трибунов стали расширяться. В 456 году до Р.Х. трибуны присвоили себе право созывать сенат, правда, пока только для того, чтобы предложить на его обсуждение законопроект (рогацию), который становился законом после - в случае его одобрения народным собранием. Во время правления децемвиров (451-449 гг.) власть трибунов была приостановлена, но после составления письменных законов, известных как законы XII таблиц, положение и права трибунов изменились, но изменился и состав триб, в которые теперь входили и патриции со своей клиентеллой. В дополнение к своим прежним правам народные трибуны получили право присутствовать на заседаниях сената, но их места были не среди сенаторов, а на специальных скамьях, расположенных у открытых дверей курии. Неприкосновенность народных трибунов и их эдилов теперь гарантировалась записанным законом, а не устным соглашением между двумя сословиями. В связи с расширением состава триб к народным трибунам за защитой теперь мог обратиться любой гражданин Республики, а не только плебей. Народные трибуны получили право совершать на трибутных комициях некоторые ауспиции. В кругу народных трибунов все вопросы вначале решались большинством голосов, но вскоре этот порядок был изменён, и с тех пор интерцессии одного трибуна было достаточно, чтобы отменить решение его товарищей. Это событие произошло на рубеже V и IV веков до Р.Х. Получив право присутствовать на заседаниях сената, трибуны расширили свое право интерцессии и могли теперь накладывать вето на любые решения сената или распоряжения какого либо магистрата даже без указания причин. Народный трибун мог помешать консулу созывать сенат или вносить на обсуждение новый законопроект, мог отложить выборы магистратов в комициях. Трибун мог наложить вето на решения цензоров или на эдикты преторов. Народный трибун мог даже наложить вето на постановление сената и, таким образом, заставить сенат ещё раз обсудить данный вопрос. Народные трибуны могли вносить свои предложения на заседания сената, созванном консулом, даже вопреки противодействию консула, или могли сами созвать заседание сената. С другой стороны, сенат иногда прибегал к помощи трибунов, чтобы заставить консулов повиноваться постановлениям сената и выполнять его распоряжения. Во II веке до Р.Х. был принят закон, согласно которому народный трибун должен быть сенатором, что было естественно, так как должность трибуна граждане обычно занимали после должности квестора, занятие которой уже само по себе давало право заседать в сенате. Предоставленные таким образом полномочия народного трибуна мало отличались от полномочий диктатора, но дело в том, что любая инициатива трибуна, кроме запрещающей, могла подвергнуться интерцессии со стороны своих же коллег. Например, один трибун мог отменить распоряжение какого-либо магистрата, но на меру наказания этого магистрата, предложенную трибуном, мог наложить вето его коллега. Только действуя единодушно народные трибуны могли обладать огромной властью, но на практике такое случалось крайне редко, и если один из трибунов возражал, то с ним ничего нельзя было поделать, и от предложенного решения приходилось отказываться. Эту ситуацию попытался разрешить трибун Тиберий Гракх, который внёс в народное собрание предложение об отстранении от должности народного трибуна тех лиц, которые упорствуют в применении своего вето. Попытка Гракха удалась, но на следующий год он погиб от рук политических противников. Диктатор Сулла в 82 г. лишил народных трибунов всех полномочий, кроме древнейшего их права помощи, но в первое консульство Помпея и Красса (70 г.) трибунам были возвращены все их права и привилегии. Во времена поздней республики многие патриции хотели получить должность народного трибуна, и для этого они выходили из своего сословия и становились плебеями. Временно. Избрание народных трибунов всегда проводилось в трибутных комициях, которые созывались трибунами до истечения срока их полномочий. По жребию один из народных трибунов выбирался для проведения выборов. Так как народное собрание не могло продолжаться после захода солнца, то выборы следовало закончить в течение этого дня. Если по каким-то причинам не удавалось выбрать всех десятерых трибунов, то выборы продолжались и на следующий день, и так до тех пор, пока коллегия народных трибунов не была сформирована полностью. За неисполнение этого требования народных трибунов могли казнить. Первоначально выборы трибунов происходили на форуме, но позднее их иногда проводили на Марсовом поле или на Капитолийском холме.

Эдуард I при сборе своей армии в 1277 году обращал самое пристальное внимание на все мелочи, вникал во все детали вооружения и снабжения. Следует сказать, что Эдуард I хорошо учёл опыт предыдущих английских вторжений в Уэльс и сделал из их неудач правильные выводы. Очень большое внимание король уделил формированию обоза армии, исправности повозок и качеству лошадей: продовольственное обеспечение армии во всё время боевых действий в Уэльсе должно было быть бесперебойным. Но главным новшеством, применённым Эдуардом I, было создание сильного флота для тесного взаимодействия с армией, экипажи кораблей которого были наняты по контракту, а не призывались по обычному феодальному набору. Флот должен был прикрывать фланг английской армии со стороны моря, обеспечивать своевременный подвоз продовольствия и прочих припасов, а также высаживать десантные подразделения. До июля 1277 года основные операции против Ллевелина вели маркграфы, да так успешно, что к началу июля тот лишился всех своих владений за пределами Гвинеда. В начале июля в поход выступил из Вустера король со своей армией. Его сопровождал и Давид ап Груффид со своими сторонниками, надеясь захватить власть в Гвинеде. Вначале англичане двигались вдоль рек Северн и Ди и через Честер вышли на побережье Ирландского моря. Если англичанам приходилось передвигаться сквозь особенно густые леса, то король приказывал прорубать настолько широкие просеки, чтобы обеспечить безопасное продвижение своего войска. Ллевелин ап Груффид со своим войском укрылся в лесистых горах, собираясь, как обычно, вести партизанскую войну с англичанами, изматывая из внезапными нападениями; но Эдуард I и не собирался атаковать его в такой труднодоступной местности. Флот пока обеспечивал безопасность королевской армии с одного из флангов, а Эдуард I медленно подбирался к своей цели. В конце августа королевская армия добралась до устья реки Конвей, и вот тут Эдуард I совершил манёвр, которого Ллевелин ап Груффид совершенно не ожидал. Остров Англси находится близ побережья Уэльса, и он всегда был житницей валлийцев. Именно Англси снабжал пшеницей, сыром и мясом большую часть Уэльса. Вот на этот остров Англси Эдуард I и высадил с кораблей свой экспедиционный корпус. Момент для высадки десанта был выбран самый удачный, так как урожай зерновых был уже собран и подготовлен для отправки к Ллевелину ап Груффиду. Но этот урожай полностью попал в руки англичан. Более того, Эдуард I не только отрезал Ллевелина от источников снабжения продовольствием, но и угрожал высадкой десанта в тыл своему противнику. Ллевелин быстро понял, что он потерпел поражение, не стал упорствовать и капитулировал. Как записал летописец от имени короля: "Князь Уэльса предстал перед Нашими судьями в Марках и искал правосудия, и подчинился решению суда, полностью выражая своё согласие". По мирному договору, заключённому в ноябре 1277 года, под властью Ллевелина ап Груффида остался Гвинед в старых границах. Валлиец был лишён всех своих завоеваний за пределами княжества и отказался от претензий на гегемонию в пограничных землях (марках). Кроме того, Ллевелин ап Груффид согласился выдать королю заложников, а также выплатить ему компенсацию за войну и арендную плату за остров Англси. В Рудлане Ллевелин ап Груффид принёс, наконец, присягу на верность королю Эдуарду I. Король проявил редкостное великодушие к покорившемуся вассалу. Он сразу же простил Ллевелину ап Груффиду все причитавшиеся по мирному договору платежи, а во время Рождества на пире в Вестминстере Эдуард I даже поцеловал Ллевелина ап Груффида после повторного принесения тем оммажа. Вроде бы наступило полное примирение между вассалом и его сюзереном. Довольный поведением своего вассала Эдуард I во второй половине 1278 года даже позволил Ллевелину ап Груффиду жениться на Элеоноре де Монфор и присутствовал на его свадебном пире. Король достиг своих целей и принудил своего вассала к покорности, а вассал вроде бы и не слишком пострадал во время этой экзекуции. Но после заключения мира с королём английские маркграфы построили много новых замков близ валлийской границы. Ллевелин ап Груффид был истинным валлийцем и мог взорваться в любой момент, а строительство англичанами замков он посчитал нарушением договора. Тут, как это часто бывает, вмешался случай. В начале 1282 года юстициарий из замка Хаварден повесил одного из людей Давида ап Груффида за преступление, которое по валлийским обычаям не каралось смертной казнью. Тогда в ночь на Вербное воскресенье Давид с отрядом своих сторонников захватил замок Хаварден, вырезал весь его гарнизон, а злостного юстициария захватил в плен. Валлийцы как будто только и ждали подобного сигнала и дружно поднялись против англичан. Отряды валлийцев вторглись в пограничные земли и уничтожили большинство новых английских замков. Более того, валлийцы даже дошли до Честера и Бристольского канала. В таких обстоятельствах Ллевелин ап Груффид забыл о разногласиях с братом и тоже выступил против англичан. Для Эдуарда I новый мятеж в Уэльсе был полной неожиданностью. Простив и осыпав благодеяниями Ллевелина ап Груффида, король был уверен, что валлийцы надолго усмирены, но он недоучёл их менталитет и темперамент. В это время король окунулся в обширную дипломатическую деятельность. Он выступал третейским судьёй в вопросе о Сицилии, а также готовил новый крестовый поход против Египта. И тут вдруг мятеж в Уэльсе! Кроме того, король в это время был втянут в многочисленные судебные процессы между князьями Уэльса, среди которых оказались и дела Ллевелина ап Груффида и его вассалов. Если бы в стране действовало старинное валлийское право, то дела решались бы быстро, и многие из них в пользу Ллевелина. Тем более что, подписывая мир с Ллевелином ап Груффидом, Эдуард I поклялся соблюдать в Гвинеде закон и обычаи Уэльса в той мере, в какой они будут цивилизованными и не расходиться со здравым смыслом и десятью заповедями. Но на практике это выливалось в то, что король и его чиновники настаивали на том, чтобы теперь действовало обычное английское право. Так что теперь сложные спорные вопросы между баронами и князьями, а таких было большинство, чаще всего передавались через парламент на рассмотрение в королевский совет, где их решение затягивалось на годы. Это также вызывало чувство обиды у валлийцев и сплачивало их в борьбе с англичанами. У Ллевелина ап Груффида были и свои личные обиды на англичан. Однажды он во время охоты пересёк пограничную речку и оказался в марке. Королевские чиновники горном созвали своих людей, конфисковали гончих собак и даже арестовали всадников. В другой раз юстициарий Честера конфисковал княжеский мёд по жалобе одного купца из Лестера, чьи товары были захвачены валлийцами несколько лет назад после кораблекрушения: валлийский обычай отдавал груз потерпевшего кораблекрушения судна в руки тех, кто мог до него добраться, а английский закон требовал вернуть его хозяину, правда, за вознаграждение. Перед началом мятежа Ллевелин ап Груффид в течение двух лет вёл тяжбу с одним из своих вассалов, но так и не мог добиться принятия какого-нибудь решения в королевском совете. Объясняя свою позицию в вопросах правосудия, Ллевелин ап Груффид писал Эдуарду I: "У каждой провинции, находящейся во власти английского короля, есть свои обычаи и законы, соответствующие образу жизни и местности, где они существуют, как, например, гасконские в Гаскони, шотландские в Шотландии, ирландские в Ирландии и английские в Англии. Таким образом, я, как князь Уэльса, стремлюсь, чтобы у нас были валлийские законы, и мы могли следовать им. По общему праву мы должны иметь наш валлийский закон и обычай, как и другие нации королевской империи, а также наш собственный язык". Но Ллевелин упускал из виду, что он не был правителем единого Уэльса, а в Гвинеде никто не подвергал сомнению его право применять валлийские законы. Другое дело, что когда возникали споры с соседями Гвинеда, применялось обычное английское право, и это, как я писал выше, вызывало возмущение всех валлийцев. У валлийского хрониста тоже звучат мотивы, созвучные с письмом Ллевелина: "Все христиане живут по законам и традициям собственной земли. У евреев, живущих среди англичан, есть свои законы. У нас и наших предков в валлийских землях были неизменные законы и обычаи до тех пор, пока после последней войны англичане не отняли их у нас". Такая точка зрения валлийцев на произошедшие события вызвала многочисленные жертвы среди англичан во время этого мятежа. Валлийские отряды сумели довольно далеко вторгнуться в английские земли, и на всём пути следования они убивали обнаруженных англичан, разрушали их церкви и сжигали их фермы. Узнав о начале мятежа, Эдуард I начал быстро действовать. Он приказал архиепископу Кентерберийскому отлучить мятежников от церкви, а через своих чиновников король обратился к графствам с призывом на войну. К середине мая король опять собрал близ Вустера около десяти тысяч пехотинцев и более тысячи лёгких кавалеристов, набранных в своём большинстве на контрактной основе. Для войны в Уэльсе королю была не нужна тяжёлая рыцарская конница, зато он нуждался в лучниках, арбалетчиках и вспомогательных войсках, которых также нанимал по контракту. Даже высшие бароны королевства согласились служить королю за плату; исключение составили лишь граф Норфолка и констебль Херефорда. Но чтобы содержать такую армию, королю требовались немалые средства, которых в казне явно не хватало. Пришлось Эдуарду I обратиться к баронам и магнатам с учтивой просьбой о выделении "обходительных субсидий" на содержание армии и борьбу с мятежным Уэльсом. Вице-канцлер Джон Керкби (?-1290) и его чиновники объехали страну с такой королевской просьбой, и почти никто не отказал в выделении средств на содержание королевской армии.

Мадам Ливен в Лондоне Христофор Андреевич Ливен (1774-1838) 22 года занимал пост русского посланника в Лондоне, но современники считали, что всеми делами заправляла его жена, Дарья Христофоровна, урожденная Бенкендорф, женщина властная, ловкая и беспринципная. В 1843 году она в Париже рассказывала, что когда ее муж был послом в Лондоне, она часто принимала у себя любовницу короля Георга IV и к ней ездила. При этом Дарья Христофоровна прибавляла: "Разумеется, при жизни Георга IV". Один из собеседников спросил: "А по смерти короля?" Княгиня на это ответила: "После, само собою разумеется, я перестала с нею видеться. С какой стати мне было продолжать вести знакомство с нею". Узел связей Интересный узел родственных связей можно обнаружить в России в первой четверти XIX века. К Александру Павловичу был в 1812 году приставлен статс-секретарь по дипломатическим делам Карл Васильевич Нессельроде. Короткое время в 1812 году и в 1816-1826 гг. австрийским послом в Петербурге был граф Людвиг Лебцельтерн (1774-1854), который в сущности был братом Нессельроде, т.к. настоящим отцом последнего был отец графа Лебцельтерна, также австрийский дипломат. Дед же Людвига Лебцельтерна, крещеный еврей, был лейб медиком Карла VI. Князь Сергей Петрович Трубецкой, один из главных декабристов, и К.В. Нессельроде были женаты на родных сестрах и находились в очень дружеских отношениях. Трубецкой даже был арестован, когда ночевал у Лебцельтерна. Лебцельтерн в то время жил у Аничкова моста в доме графа Гурьева, выходящем на Фонтанку, а его родной брат К.В. Нессельроде (австрийский министр русских иностранных дел, как его часто называли современники) жил в той части того же самого дома, которая выходила на Караванную улицу. Лебцельтерну и Нессельроде для встречи даже не нужно было выходить на улицу. Трубецкой и взносы В одном из примечаний к докладу следственной комиссии по делу декабристов говорится о взносах членов Союза Благоденствия: "В Петербурге до 1825 года собрано не более 5000 рублей, которые отданы князю Трубецкому, а им издержаны не на дела Тайного общества". Советские историки считают, что это клевета, изобретенная лично Николаем Павловичем. Хлебосольство Дурасова Бригадир Николай Алексеевич Дурасов даже в Москве выделялся своим хлебосольством, но был не очень образованным человеком. Однажды обедавшие у него гости стали восхищаться поданной ухой, на что Дурасов ответил: "Эта уха еще ничего, а вот жаль, что вы не кушали той, что у меня подавали три дня назад: эта уха перед той настоящее г...!" Строганов и Канкрин Когда министр внутренних дел А.Г. Строганов допустил в своей речи числовую ошибку, министр финансов Егор Францевич Канкрин указал на нее. Строганов возмутился: "Ведь я бухгалтером никогда не был!" Канкрин на это ответил: "А я, батюшка, был бухгалтером, был и конторщиком, но дураком никогда не бывал!" Аракчеев и Батеньков Аракчеев очень хорошо относился к Гавриилу Степановичу Батенькову (1793-1863), назначил его членом совета о военных поселениях и говорил иногда: "Это мой(!) будущий министр".

Не подскажу, не совсем понятно устройство. Помойте и дайте еще фото