Yorik

Публично продемонстрировав свою любовь к юному императору Алексею II, Андроник Комнин следующий удар решил нанести по вдовствующей императрице Марии Антиохтйской, но действовал в этом случае он более артистично, утончённо. Формально Империей теперь управляла Мария Антиохийская в качестве регентши при несовершеннолетнем императоре, однако реально всеми делами в государстве распоряжался Андроник Комнин, который постоянно стал жаловаться на противодействие императрицы. Вот как пишет об этом Никита Хониат: "...желая прежде всего удалить мать царя от её сына и царя, он не переставал обвинять её и постоянно показывал вид, будто сам намерен удалиться, ссылаясь на то, что она самым очевидным образом идёт наперекор ему и противодействует всем его мерам и распоряжениям, предпринимаемым для блага общества и царя". Андроник уверял всех, что ему придётся покинуть Константинополь, но в таком случае он не сможет уже обеспечивать безопасность юного императора. С другой стороны, сторонники Андроника Комнина стали распространять в народе слухи о том, что императрица, как иностранка, собирается передать власть в руки ненавистных латинян. Негодующие толпы народа стали собираться у дворца патриарха, тогда им был ещё Феодосий, чтобы он начал расследование преступных дел императрицы. С каждым днём толпы черни вели себя всё более наглым образом, так что патриарх Феодосий, опасаясь за свою жизнь, согласился организовать следствие над императрицей, а для объективности расследования её следовало удалить из дворца и изолировать от сына. Осуждение императрицы казалось неминуемым, однако нашлись три человека, которые воспротивились такому беззаконию, это были Димитрий Торник, Лев Монастириот и Константин Патрин. Императрицу обвиняли в сношениях с иностранцами и в том, что она собиралась передать часть земель империи врагам. Говоря современным языком, её обвиняли в шпионаже в пользу иностранных государств со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так что сталинские прокуроры, оказывается, неплохо знали историю, по крайней мере, Византии, и извлекали из неё полезные уроки. Когда от этих судей потребовали высказать своё мнение по поводу возводимых на императрицу обвинений, они поинтересовались "с согласия ли и определения Самодержца состоялось это совещание, собрание и рассуждение о предлежащем деле". Такая строптивость данных судей вызвала "праведное" возмущение народа, который чуть их не растерзал, однако всё закончилось только многочисленными побоями. Когда императрица Мария была удалена из дворца, многие из знатных лиц империи стали опасаться за свою безопасность и попытались объединиться для устранения Андроника Комнина. Во главе заговора стали Андроник Ангел и Андроник Контостефан, у которых, по словам Никиты Хониата, насчитывалось шестнадцать сыновей, "все - в полном цвете лет и обнажавшие меч на войне". К этому заговору примкнули многие знатные вельможи, но о нём вскоре узнал и Андроник Комнин и решил немедленно покарать заговорщиков. Однако Андронику Ангелу со своими сыновьями удалось скрыться от императорских сыщиков, так как они жили вдалеке от центра города у земляных ворот: "Случайно напавши на небольшую лодку, наполненную пустыми кувшинами, он выбросил их в море, как негодные вещи, а сам с детьми вошел в неё и кое-как уплыл от опасности". Другим участникам заговора повезло меньше. Андроник Контостефан с сыновьями были схвачены и ослеплены, также как и некоторые другие участники заговора. Многие заговорщики были брошены в тюрьмы, равно как и множество людей, чьё возможное участие в заговоре не было подтверждено следствием, лишь на основании неопределённых слухов. Подавив крамолу в столице, Андроник Комнин продолжил добиваться осуждения императрицы. В состав судей теперь были включены только те лица, в лояльности которых Андроник Комнин мог не сомневаться. Судьи обвинили императрицу Марию в сношениях с венгерским королем Белой и в том, что она побуждала того разрушить несколько пограничных крепостей и присоединить к Венгрии захваченные земли. После таких обвинений Марию Антиохийскую перевели в монастырь св. Диомида и поместили её в самую тёмную и сырую келью. Во время заключения императрица постоянно подвергалась издевательствам со стороны своих тюремщиков: её часто избивали, морили голодом или не давали воды. Марии всё время казалось, что в любой момент в её камеру войдёт убийца с ножом, и так бы всё и случилось, но... Для казни императрицы требовалась санкция императора, а просто отравить Марию Антиохийскую Андроник Комнин уже не хотел, так как любая непонятная смерть изобличала бы его как убийцу матери императора. Предыдущий состав обвинителей что-то недоработал, так что пришлось Андронику Комнину снова собирать обвинителей и судей. Сам он на собрании "народных представителей" не присутствовал, но задал им один вопрос: какого наказания заслуживает человек, который намеревался передать врагам города и земли Империи. После недолгого обсуждения судьи передали Андронику Комнину письменное решение о том, что таких людей следует предавать смертной казни. Получив эту бумагу, Андроник Комнин приказал составить документ, приговаривающий Марию Антиохийскую к смертной казни за измену государству. С этим приговором он пришёл к императору Алексею II и стал уговаривать мальчика подписать смертный приговор своей матери для блага Империи. Мальчик плакал, долго отказывался, но его дядя сумел настоять на своём. Плакала и малолетняя невеста императора Анна, но Андроник погладил её по головке и сказал, что девочку никто здесь не обидит. Привести этот приговор в исполнение Андроник Комнин поручил своему старшему сыну Мануилу и брату жены Георгию, но встретил совершенно неожиданное сопротивление: оба порученца заявили, что они и раньше были против осуждения императрицы, и теперь не собираются участвовать в таком богопротивном деле, убивая невинную женщину. Андроник Комнин разгневался, и Никита Хониат так описывает его реакцию: "Андроник, поражённый как громом этими, совершенно неожиданными для него, словами, стал крепко крутить своими пальцами волоса своей бороды; глаза его горели огнём и он, то склоняя голову, то поднимая её, горько оплакивал свою несчастную судьбу и много раз громко жаловался, что в его самых близких друзьях нет кровожадности и готовности, по одному мановению, броситься на убийство". Однако в желающих выслужиться перед новым правителем недостатка не было, так что через несколько дней Константин Трипсих и евнух Птеригионит задушили несчастную Марию Антиохийскую в её темнице. Перед смертью императрице показали приговор, подписанный её сыном. Бывшей первой красавице Империи не исполнилось ещё и тридцати пяти лет, её тело закопали в песке где-то на берегу моря. Андроник был очень доволен содеянным и приказал уничтожить все портреты Марии Антиохийской, чтобы искоренить всякую память о ней. Все в окружении императора понимали, что теперь наступает очередь малолетнего императора, и начался розыгрыш очередного действия этого спектакля. Вначале надо было объявить Андроника Комнина соправителем Алексея I, и в начале сентября 1183 года в государственном совете стал обсуждаться вопрос о мятежах в Империи: восстала Вифиния, и в Никее восставших возглавили Исаак Ангел и Феодор Кантакузин, а в Прузе восставших возглавил Феодор Ангел. Справиться с этими мятежами может только умудрённый полководец, а не юноша, а потому следует избрать Алексею II соправителя, который сможет справиться с встающими перед государством задачами, "выполняя предначертание с большею силою и полномочнейшею властью". Все присутствующие стали шумно выражать своё одобрение такому предложению и закричали, что "это предложение - предмет давнишнего их желания, что теперь не время долее откладывать, и что они готовы употребить даже силу, если их убеждения не будут иметь успеха". Так написал Никита Хониат. Надрываясь от одобряющих сие дело криков, все присутствующие завели: "Алексею и Андронику, великим царям и самодержцам римским, Комнинам, многие лета". Запомним порядок оглашения имён. Моментально известие об этом разнеслось по улицам Константинополя, в постановщиках спектакля недостатка не было, - так что вскоре городские улицы и площади были заполнены ликующими толпами танцующего от восторга народа. Среди всеобщего ликования Андроник Комнин перешёл во Влахернский дворец. Привлечённый сильным шумом, к радующейся во дворце толпе вышел император Алексей II. Узнав, в чём дело, и увидев, что почти все присутствующие упрашивают Андроника Комнина стать соправителем и помощником Алексея II, юный император вынужден был поддаться ходу событий и сам начал слёзно упрашивать своего дядюшку стать соимператором и править вместе с ним. В такой обстановке Андроник Комнин позволил себе немного расслабиться и пошутить, сказав, что он не может принять на себя подобную ответственность. Такое заявление народного любимца вызвало новый взрыв энтузиазма среди присутствующих. Андроника Комнина подняли на руки и силой усадили на престол, вопреки его сопротивлению. Его даже обрядили в некое подобие императорских одежд, и Андроник Комнин согласился уступить воле народа; но пока это всё была лишь народная самодеятельность. На следующий день в храме св. Софии состоялось венчание Андроника Комнина на царство. Это был один из немногих дней, когда Андроника видели весёлым. После торжественной церемонии Андроник Комнин с растроганным видом поднял руки и поклялся, что "он принял царскую власть единственно из желания помочь ему и поддержать его власть, указывая при этом на стоявшего тут царя и племянника своего Алексея". Всем просителям Андроник обещал скорую перемену дел к лучшему. Летописец отметил одну странность в поведении нового императора в день коронации. Выйдя из храма св. Софии, Андроник Комнин сел на своего коня и поехал во дворец, но обычно свежеиспечённые императоры ехали медленно, со множеством остановок, а новый император пустил своего коня вольным шагом. И сразу же по столице поползли различные слухи о причинах такого поведения императора Андроника I.

В Петербурге артиллерийский капитан Григорий Орлов был определён в адъютанты к генерал-фельдцейхмейстеру графу Петру Ивановичу Шувалову (1710-1762), но вскоре прославился благодаря одному пикантному приключению. Ему удалось добиться взаимности от любовницы П.И. Шувалова красавицы княгини Елены Степановны Куракиной (1735-1768). Там было какое-то амурное приключение, связанное с преодолением трудностей и препятствий со стороны мужа - генерала князя Бориса Александровича Куракина (1733-1764). Эта история стала известна в Петербурге и дошла до ушей Великой Княгини Екатерины Алексеевны, которой захотелось взглянуть на российского волокиту, о физической силе которого она уже слышала. Григорий Орлов понравился Великой Княгине, и она сумела оградить его от мести П.И. Шувалова, который было поклялся проучить своего адъютанта. Любопытно, что больше всего считал себя оскорблённым не муж княгини Куракиной, а её любовник. Великая Княгиня и Григорий Орлов понравились друг другу, и каждый искал в этом знакомстве свою выгоду. Екатерина после отставки канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина (1693-1766) пыталась найти хоть какую-нибудь поддержку в гвардии, а Григорий Орлов, поддерживая Екатерину, надеялся таким путем добыть себе определённые выгоды. Он хорошо помнил историю Никиты Бекетова. С помощью своих братьев Ивана и Алексея Григорий обрёл множество знакомств среди гвардейских офицеров, а благодаря своим личным качествам и щедрости он стал среди них довольно популярен. Гвардейцы и Великий Князь Пётр Фёдорович взаимно не любили друг друга. Великий Князь прекрасно помнил о роли, которую сыграла гвардия при восшествии на престол Екатерины I, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны. Он опасался гвардейцев и по свидетельству Якоба Штелина (1709-1785) считал, что "они только блокируют резиденцию, не способны ни к какому труду, ни к военным экзерцициям, и всегда опасны для правительства". Будущее показало, что Пётр Фёдорович не зря опасался гвардейцев, но никаких решительных мер против них он так и не предпринял, даже взойдя на престол. Гвардейцы же ненавидели Великого Князя из-за его пристрастия к своим голштинцам, к трубке, и вообще он был каким-то нерусским. И неудобным. Гвардейцы с удовольствием собирались на нейтральной почве у Григория Орлова, который не скупился на угощения и выпивку, и за весёлыми хмельными разговорами число сторонников Великой Княгини быстро росло. Учёные до сих пор спорят о том, откуда Орловы брали деньги, ведь средства от продажи отцовского имения должны были уже давно закончиться. Но для успеха дворцового переворота одних офицеров было мало, требовались руководители-организаторы, и они быстро нашлись на самом верху. Вскоре после смерти Елизаветы Петровны, а может и раньше, Иван Иванович Шувалов (1727-1797) вошёл в сношения с Никитой Ивановичем Паниным (1718-1783) относительно вопроса престолонаследия. Обсуждались два предложения: выслать Великого Князя и Великую Княгиню, а престол передать Павлу Петровичу, или выслать только отца наследника, оставив в России мать и сына. Панин немедленно известил Екатерину о настроениях в высших кругах, и Великая Княгиня сразу же начала играть роль православной женщины, всячески подчёркивая свою любовь ко всему русскому. Екатерина с первых же шагов начала переигрывать Петра и завоёвывала себе в обществе всё новых сторонников. В то время как Пётр Фёдорович легкомысленно относился к русским обрядам и обычаям, лишь время от времени появляясь у гроба своей тётки, Екатерина в строгом траурном одеянии ходила на все литургии, полностью отстаивала все службы, демонстрируя свое знание всех православных обрядов и своё к ним уважение. Позднее А.Т. Болотов написал, что вместо служб Пётр Фёдорович проводил своё время в кутежах с итальянскими актрисами, но это свидетельство можно считать лишь одним из самооправданий победившей стороны. Во время краткого царствования Петра III никто из братьев Орловых в гвардии не служил. Иван был уволен в отставку в первый же день царствования Петра III, а Алексей вышел в отставку по болезни ещё в сентябре 1761 года. Григорий Орлов после любовной истории с княгиней Куракиной с начала 1762 служил в штабе генерал-фельдцейхмейстера Александра Никитича Вильбоа (1716-1781) на должности цалмейстера (казначея), а в марте 1762 года получил чин капитана. Екатерина постаралась через третьих лиц, и не зря, ведь через руки цалмейстера проходили большие суммы денег, которые должны были пригодиться при организации переворота. Правда, сначала генерал-поручик Андрей Яковлевич Пурпур (?-1806), непосредственный начальник Григория Орлова, возражал против назначения такого молодого офицера на столь ответственную должность, но когда он узнал, откуда поступили рекомендации, то сразу же снял свои возражения. Примерно в те же дни с Григорием Орловым в Петербурге встретился его знакомец по Кёнигсбергу А.Т. Болотов, прибывшего в столицу в штате барона Корфа, которого назначили полицмейстером Петербурга. Друзья тепло встретились, и Болотов отмечает, как ласково встретил барон Корф Григория Орлова и увёл его к себе в кабинет. Болотов тогда ещё не подозревал о роли Орлова в готовящемся заговоре, и позднее написал в своих воспоминаниях, что Григорий Орлов "был тогда уже очень и очень коротко знаком государыне Императрице и, будучи к ней в особливости привержен, замышлял уже играть свою ролю и набирал для неё и для производства замышляемого великого дела и последовавшего потом славного переворота, из всех друзей и знакомцев своих партию и которых всех он потом осчастливил, вывел в люди, поделал знатными боярами, богачами и на век счастливыми". Сделал попытку Григорий Орлов привлечь к заговору и Болотова, но тот оказался слишком осторожным человеком и уклонился от новых встреч с нашим героем до самого переворота. Все братья, кроме Алексея, служили, так что роль организатора заговора против Петра III и связного между разными воинскими частями взял на себя располагавший свободным временем Алексей Орлов. Братьям Орловым было тем легче вербовать себе новых сторонников, что Пётр III проявлял удивительную беспечность и легкомыслие. Он не замечал, что постоянно наживал себе новых врагов: в армии — вводя прусские порядки и отдавая предпочтение своим голштинцам; среди духовенства, недовольного антиклерикальными мерами нового царя и опасавшегося усиления лютеранской конфессии. В народе стали распространяться слухи о том, что император собирается заточить Екатерину в монастырь, а сам собирается обвенчаться со своей любовницей Лизкой Воронцовой. Немногочисленные же сигналы о грозящей ему опасности Пётр III просто игнорировал. Дальше события развивались так (даты указываю по старому стилю). 11 июня 1762 года Пётр III со своими приближёнными переехал в свою летнюю резиденцию в Ораниенбауме, а Екатерине велел оставаться в Петергофе. Император велел усилить пикеты в Петергофе, а в столице надёжные люди должны были присматривать за подозрительными личностями. Так за братьями Орловыми должен был наблюдать Степан Васильевич Перфильев (1734-1793), который проявил удивительную "беспечность", ибо находился в весьма дружеских отношениях с Григорием Орловым. Он постоянно пьянствовал с братьями и доносил, что в столице ничего подозрительного не происходит и не готовится. Когда в ночь с 27 на 28 июня переворот пришёл в движение, Григорий Орлов в Петербурге удерживал при себе Перфильева. Чтобы отвлечь последнего от наблюдения за событиями в столице, Григорий Орлов поил Перфильева превосходными винами в неограниченном количестве и проиграл ему в карты несколько тысяч рублей. Эти "жертвы" того стоили! А Орлов и Перфильев и после переворота остались приятелями. А тем временем этой же ночью Алексей Орлов прискакал в Петергоф и начал уговаривать Екатерину немедленно приступать к решительным действиям. Он говорил, что за подозрительные речи уже арестован капитан Пётр Богданович Пассек (1736-1804), что могут последовать новые аресты, и что жизнь Екатерины может оказаться в опасности. В свою очередь Григорий Орлов, напоив Перфильева, отправился по казармам, чтобы подготовить гвардию к достойной встрече Екатерины. Он быстро и успешно справился со своей миссией и вместе с князем Фёдором Сергеевичем Барятинским (1742-1814) рано утром выехал в сторону Петергофа, чтобы доложить Императрице, что всё уже готово. Екатерина вняла убеждениям Алексея Орлова и рано утром выехала в карете из Петергофа в Петербург. На козлах сидел Алексей Орлов, а рядом с каретой верхом ехал Василий Ильич Бибиков (1747-1787).

План действий на новую кампанию в Уэльсе у Эдуарда I был примерно тот же, что и в 1277 году, только территория военных действий теперь, в 1282 году, охватывала почти весь Уэльс. Ллевелин ап Груффид захватил и контролировал (помимо Гвинеда) большую часть центрального и южного Уэльса, а его брат Давид пытался захватить замки Флинт и Рудлан на севере Уэльса. Король с большей частью своей армиии и на этот раз вошёл в Уэльс со стороны Честера в июне 1282 года и, двигаясь вдоль побережья, ещё до конца месяца добрался до Флинта и Рудлана. Однако левый фланг армии Эдуарда I начал движение сразу к центральному Уэльсу. Этот манёвр во взаимодействии с королевской армии преследовал две цели: во-первых, вытеснить Даида ап Груффида из северных графств Уэльса; во-вторых, обойдя Сноудон с юга, обозначить вторжение в Гвинед. Последняя угроза должна была вынудить Ллевелина оставить земли, захваченные в центральном и южном Уэльсе, чтобы защитить своё княжество. В этой кампании снова большую роль сыграл флот, собранный Эдуардом I. В то время как королевская армия двигалась к замку Конвей, сорок английских кораблей высадили экспедиционный корпус под командованием Люка де Тани, бывшего сенешаля Гаскони, на Англси. За месяц англичане очистили остров от мятежников и создавали угрозу для удара по владениям Ллевелина с тыла. С этой целью де Тани к середине октября построил переправу из кораблей через пролив Менай. Чтобы не потерять Гвинед, Ллевелину пришлось прекратить все наступательные операции в центральном и южном Уэльсе и вернуться в свои владения. В это время в Уэльс прибыл архиепископ Печем, чтобы прекратить войну, добившись почётной капитуляции для мятежников; однако Эдуард I отклонил все предложения архиепископа и настаивал на полной капитуляции валлийцев. Безоговорочную капитуляцию валлийцев король потребовал 6 ноября. Эдуарду I казалось, что победа уже у него в кармане, когда произошла катастрофа, причём, в этот же самый день. Во всём оказалась виновата рыцарская недисциплинированность и несдержанность. Люку де Тани надоело на Англси ждать начала согласованной с армией короля атаки на Гвинед, и он 6 ноября, во время прилива, начал переправу, надеясь застать валлийцев врасплох. Однако де Тани сам со своими отрядами попал в засаду у Бангора, и был разбит. Сам Люк де Тони погиб в бою, а его уцелевшие солдаты из-за высокого прилива утонули. Валлийцы не оставили в живых ни одного человека из английского войска будь то англичанин или валлиец. Валлийцы торжествовали выдающуюся победу, и Ллевелин решил сразу же перейти в контрнаступление. Командование валлийскими отрядами на севере он поручил своему брату Давиду, а сам отправился в карательную экспедицию по граничным графствам, чтобы покарать тех валлийцев, которые были союзниками англичан. Эдуард I со своей армией отступил к Рудлану, но твёрдо решил продолжать кампанию и зимой. Ему срочно были нужны подкрепления и деньги на содержание армии. Он срочно выписал из Гаскони полторы тысячи арбалетчиков и всадников, а также решил объявить рекрутский набор. Для получения средств на содержание армии король решил ввести 13-процентный налог, но он мог это сделать только с разрешения парламента. Эдуард I собрал целых два парламента в провинции: один в Йорке, а другой – в Нортхэмптоне, которые дружно проголосовали за введение предложенного королём налога. Этот налог позволял собрать в два раза больше денег, чем миссия Керкби, но деньги были нужны немедленно, и Эдуард I торопил своего помощника: "Особенно приложи усилия, чтобы предотвратить такой случай, когда мы и наша армия отступили бы сейчас из-за недостатка денег, на которые мы полностью полагаемся". Одновременно король разослал шерифам всех графств приказ о новом наборе (феодальном): "Мы приказываем собрать... по четыре рыцаря от каждого графства, наделённых полной властью от лица общин упомянутых графств. Также от каждого города, бурга или торгового поселения по два человека, подобным образом уполномоченных от лица их сообществ, чтобы слушать и выполнять то, что от нашего имени будет разъяснено". В то время как король собирал силы и средства, судьба улыбнулась ему. В конце 1282 года умер маркграф барон Роджер Мортимер, один из ближайших друзей и соратников короля, и Ллевелин ап Груффид решил воспользоваться моментом и разграбить его владения. Но он просчитался, так как англичане быстро собрали силы под командованием опытного Джона Гиффорда (1232-1299) и сыновей умершего барона. 11 декабря 1282 года противники стояли близ Оруинского моста, причём валлийцы занимали отличную позицию на холме, контролируя мост, но вне пределов досягаемости английских лучников. Они не подозревали, что англичане накануне обнаружили брод через реку и переправили отряд в тыл валлийцам. Утром Ллевелин ап Груффид с несколькими всадниками отправился на встречу с местными вождями и не был вместе со своим войском, когда англичане внезапно атаковали валлийцев с тыла. Воспользовавшись замешательством валлийцев, Джон Гиффорд сумел переправить своё войско через мост, а затем английские лучники начали интенсивно обстреливать валлийцев. Короткая, но стремительная атака рыцарской конницы окончательно расстроила ряды валлийцев, а потом на них обрушились тяжело вооружённые английские пехотинцы. Большая часть валлийской пехоты была уничтожена (по разным оценкам на поле боя полегло от 2 до 7 тысяч валлийцев), остатки рассеялись по окрестным холмам, а потери англичан оказались совсем незначительными. Битва была очень скоротечной. Ллевелин ап Груффид поспешил к своему войску, но наткнулся на нескольких английских рыцарей и в единоборстве со Стефаном де Франктоном был убит. Впрочем, английский рыцарь так и не понял, кого он убил. Тело Ллевелина было опознано только на следующий день, и его отрубленную голову доставили королю. Эдуард I вспомнил предсказание Мерлина о том, что валлийский князь будет коронован в Лондоне. Он велел доставить голову Ллевелина, коронованную венком из плюща, в Лондон, пронести её по улицам столицы и выставить на башне Тауэра, насадив на копьё. Давид ап Груффид продержался ещё полгода, скрываясь в горах северного Уэльса, но в июне 1283 года был предан своими сообщниками и выдан Эдуарду I, который отказался встретиться с предателем. Английский парламент решил судить Давида в Шрусбери и вынес ему следующий приговор: за измену королю, возведшего его в рыцари, Давида ап Груффида растянуть лошадями; за пролитие крови на Страстной Неделе его следует выпотрошить; за убийства – повесить; за участие в заговоре на жизнь короля Давида ап Груффида следует четвертовать, а части его тела выставить в Вестминстере, Нортхэмптоне, Йорке и Честере. Приговор был полностью приведён в исполнение, а голову Давида, насаженную на копьё, выставили рядом с головой его брата в Тауэре. После гибели Ллевелина Эдуард I оставался в Уэльсе ещё полтора года, которые он посвятил проведению административной и судебной реформам покорённого края. Да, именно покорённого, а не завоёванного, так как Эдуард I не стал полностью присоединять Уэльс к Англии, а сделал его самостоятельной частью двуединого государства. Это был путь к созданию Великобритании, объединённого или соединённого королевства разных народов. Первым делом Эдуард I изменил административное деление Уэльса: вместо княжеств и марок он создал по английскому образцу графства, чьи границы постарался максимально приблизить к границам древних княжеств. Административная система в графствах была создана также по английскому образцу: шерифы, бейлифы, коронеры и пр. Однако в новой правовой системе Уэльса Эдуард I уважительно сохранил многие валлийские установления и обычаи. Так сохранялась валлийская система наследования, по которой все сыновья получали равные доли имущества умершего отца; но из системы наследования были исключены незаконнорожденные дети. И вообще, всё гражданское право оставалось валлийским, но уголовное право было максимально приближено к английским образцам. Эдуард I разрешил валлийцам без ограничений использовать свой язык, а на новые административные (и даже часть судебных) должности в Уэльсе он постарался максимально заполнить прежними валлийскими вождями и их чиновниками. Король очень деликатно постарался сохранить валлийскую самобытность. Одновременно с этим Эдуард I быстро возводил новые замки и крепости на территории Уэльса в стратегически важных пунктах для пресечения возможных беспорядков. Король очень хорошо знал и понимал валлийцев и не зря беспокоился. Свободолюбивые и вспыльчивые валлийцы ещё дважды в течение десяти лет брались за оружие, в 1287 и 1294 годах, но эти восстания были сравнительно легко подавлены королевскими силами. Возле новых замков Эдуард I заложил новые города, в которых размещались переселенцы из Англии: им были обещаны земли, особые городские привилегии, освобождение от налогов в течение нескольких первых лет и отмену валлийского гражданского права на территории поселения. В апреле 1284 года королева Элеонора родила в Карнарвоне сына, наречённого Эдуардом. Анекдот о получении младенцем титула принц Уэльский я приводил тут http://arkaim.co/topic/413-018-o-proishozhdenii-titula-printc-uelskij/, но на самом деле Эдуард (будущий король Эдуард II), наследник английского престола, получил этот титул только в 1301 году. С тех пор наследники королевского престола Англии всегда имели титул принца Уэльского, что весьма импонировало многим жителям Уэльса.

Роберт Фишер Известно, что у Фишера совершенно не было слуха, но он сам не обращал на это никакого внимания и любил напевать. Публика же обожала молодого американского гроссмейстера. После окончания одного из турниров в ресторане на банкете в честь его закрытия конферансье неожиданно объявил: "Выступает известный солист Роберт Фишер!" Публика радостно приветствовала своего любимца, а после окончания номера, слушать который было, мягко выражаясь, трудновато, Фишеру устроили настоящую овацию. Пауль Керес чуть позже обратился к Фишеру: "Бобби, тебе надо бросить шахматы и посвятить себя сцене". Фишер серьезно ответил: "Да, я знаю, но, к сожалению, я слишком хорошо играю в шахматы!" Когда Фишер потерпел одно из своих не слишком многих поражений, его спросили, не расстроился ли он. Фишер возразил: "Нисколько! Когда я проигрываю партию, то чувствую себя королем, подающим милостыню нищему!" Одно время на чемпионский титул серьезно претендовал бразильский гроссмейстер Мекинг. Он даже выиграл межзональный турнир и стал утверждать, что вскоре встретится с Фишером в поединке за звание чемпиона мира и обыграет его. Однажды он даже добавил: "Да, конечно, Фишер проиграет мне, но это нисколько не повредит его репутации!" Когда Фишер узнал об этой реплике Мекинга, он возмутился: "Каков болтун! Я могу проиграть ему только в том случае, если меня укусит ядовитая змея". Когда Фишера спросили, как бы закончилась его партия с Богом, он ответил, что, скорее всего, была бы зафиксирована ничья. Потом он подумал и многозначительно добавил: "А впрочем, не знаю..." Когда Фишеру предложили за очень приличный гонорар рекламировать "Фольксваген", он тщательно изучил этот автомобиль и отказался, заявив, что не собирается рекламировать автомобиль для самоубийц. Когда компания "Кока-кола" обратилась к Фишеру с предложением рекламировать ее знаменитый напиток за сумму с шестью нулями, Фишер тоже отказался и сказал, что ни за какие деньги он не будет рекламировать эту отраву. Когда Тайманов проиграл свой матч Фишеру со счетом 0:6, его спросили, обладает ли Фишер чувством юмора. Тайманов ответил: "Не знаю, возможно оно у него и есть, но во время игры оно ему не требуется. Значительно важнее иметь чувство юмора его соперникам". Фишера позже спросили, что он думает об игре Тайманова. Он похвалил своего соперника: "Я считаю, что Тайманов замечательный пианист". [Известно, что Тайманов профессионально играл на рояле.] Когда Илюмжинов стал президентом ФИДЕ, он приехал к Фишеру, чтобы передать тому долг издательства "ФиС" за перевод его книги лучших партий. Долг составил 100 000 долларов, Фишер был очень доволен получением этой суммы, и даже сыграл с Илюмжиновым несколько партий в изобретенные им шахматы. Но фотографироваться с Илюмжиновым Фишер категорически отказался. Однажды Фишер давал сеанс одновременной игры в одной из американских тюрем. Во время игры он обнаружил, что один из его соперников стащил с доски белую ладью. Фишер возмутился: "Если вы не вернете ладью на место, то я пожалуюсь вашему начальству, и вам могут увеличить срок". Его соперник только огрызнулся: "Зря стараешься, у меня пожизненный срок!" Отложенную последнюю партию матча с Фишером Спасский решил не доигрывать и признать свое поражение, как в партии, так и матче. Так как телефон у Фишера был всегда отключен, то он сообщил о своем решении его секунданту Ломбардии и его адвокату. Когда радостный Ломбарди пришел к Фишеру с поздравлениями, тот невозмутимо поинтересовался, в какой форме Спасский признал свое поражение, устной или письменной. Пришлось его помощникам обращаться к Спасскому за письменным подтверждением.

В основном на тему Древнего Рима