Yorik

Мария Гамильтон, по русским документам Мария Даниловна Гамонтова, с 1713 года была камер-фрейлиной, ближней прислужницей императрицы Екатерины, а вскоре стала любовницей и Петра I. Дама была довольно ветреная и нечистая на руку. Она имела много любовников и помимо императора, например, она сошлась с денщиком Петра И.М. Орловым. Мария частенько крала деньги и вещи у императрицы для своего любовника, но это сходило ей с рук. Дважды она вытравливала плоды своих любовных похождений, но делала это так скрытно, что при дворе об этом никто и не подозревал. С третьим же ребенком, которого она задушила, вышла промашка. Тело младенца было найдено, а после недолгого расследования была обнаружена и виновница этого злодеяния. К этому обвинению тут же добавилось обвинения в воровстве, в распускании ложным слухов про императрицу, и кое-что еще по мелочи. Мария Даниловна призналась не только в этих своих преступлениях, но и еще в двух прежних убийствах, за что суд и приговорил ее к смертной казни. Напрасно сама императрица ходатайствовала перед царем о помиловании своей камер-фрейлины, Петр был на этот раз неумолим, и подписал смертный приговор своей бывшей любовнице. (А, может, и поэтому? Кому охота быть рогоносцем?) В день казни преступницу доставили на лобное место в белом шелковом платье с черными лентами. Прибыл царь, простился с осужденной, поцеловал ее и сказал: "Без нарушения Божественных и Государственных законов не могу я спасти тебя от смерти. И так, прими казнь, и верь, что Бог простит тебя в грехах твоих, помолись только ему с раскаянием и верою". Мария Даниловна стала на колени и начала молиться. Когда Петр отвернулся, палач одним ударом отрубил ей голову. Несколько позднее появились рассказы о том, что Петр будто бы поцеловал отрубленную голову в губы. Несколько лет эта отрубленная голова хранилась в спирту в Кунсткамере. Петр в болезни В возрасте двадцати пяти лет Петр опасно заболел. Уже оставалось очень мало надежд на его выздоровление, в церквах день и ночь шли молебствия о его здравии, а во дворце царила печаль. Тут Петру доложили, что пришел к нему судья уголовных дел и спрашивает, не прикажет ли царь по древнему обычаю освободить девятерых приговоренных к смерти убийц и разбойников, чтобы они молили Бога о выздоровлении царя. Петр велел привести к нему этого судью и заставил того прочитать имена осужденных и в чем состояли их преступления. Выслушав судью, Петр сказал слабым и прерывающимся голосом: "Неужели ты думаешь, что я прощением таких злодеев и несоблюдением правосудия сделаю доброе дело и преклоню Небо продлить жизнь мою? Или что Бог услышит молитву таких нечестивых воров и убийц? Поди и тотчас прикажи, чтобы приговор над всеми девятью злодеями был исполнен. Я еще надеюсь, что Бог за самый этот правосудный поступок умилостивится надо мною, продлит мою жизнь и дарует мне здоровье". На следующий день приговор был приведен в исполнение, царю день ото дня становилось все лучше, а вскоре он и совсем поправился. Петр на море Однажды Петр захотел показать иностранным посланникам, находившимся при его дворе, часть своего флота, находившегося в готовности для выхода в море, и некоторые свои новые заведения, и пригласил их совершить с ним прогулку из Петербурга в Кронштадт. Они отправились на голландском буере (одномачтовое быстроходное судно), которым правил сам Государь. На половине пути с запада подул очень сильный ветер, Петр понял, что скоро начнется буря, и сказал об этом своим спутникам. Многие из них перепугались, так как Петр приказал матросам спустить половину парусов и кричал им, чтобы они остерегались. Сильным ветром буер относило назад к Петербургу, Петр лавировал, но приблизиться к Кронштадту все не удавалось. Некоторые из них стали говорить, что не угодно ли будет Петру вернуться в Петербург, куда их сносило, или укрыться в Петергофе, неподалеку от которого они находились. Петр ответил: "Не бойся! Царь Петр не утонет. Слыхано ли когда-нибудь, чтобы Русский Царь утонул!" Однако буря становилась все сильнее, волны поднимались все выше, грозя захлестнуть буер, и спутники Петра сильно перепугались. Петр же продолжал управлять судном, давал приказы матросам и не слушал частых просьб иностранных посланников. Наконец один из них с важным видом подошел к Петру: "Для Бога прошу Ваше Величество, возвратитесь в Петербург, или по крайней мере в Петергоф. Вспомните, что я от моего Короля и Государя не за тем в Россию прислан, чтобы утонуть. Если я потону, как то весьма вероятно, то Ваше Величество должны будете дать в том ответ моему Государю". Петр не смог удержаться от смеха, а потом спокойно ответил: "Не бойся, господин фон Л. Если вы потонете, то и мы все потонем вместе с вами, и вашему Государю не от кого уже будет потребовать ответ". Успокоил, понимаешь. Но все-таки Петр понял, что дальше сопротивляться буре уже невозможно, и привел буер в Петергоф. Там он подкрепил своих спутников ужином и венгерским вином, и переночевал с ними. На рассвете Петр на своем буере отправился в Кронштадт, откуда прислал несколько надежных шлюпок с матросами для перевозки своих гостей. Лимбургский сыр Петр очень любил Лимбургский сыр. Однажды на стол был поставлен целый сыр, который царю очень понравился. Он вынул из кармана свои инструменты, замерил остаток понравившегося ему сыра и записал это в свою записную книжку. Обер-кухмистра Фелтена в тот момент в помещении не было, он куда-то выходил. Когда Фелтен вернулся, Петр сказал ему: "Этот сыр отменно хорош и мне очень полюбился. Спрячь его, не давай никому, и ставь его на стол, пока он весь не изойдёт". На другой день этот сыр опять был подан на стол, но его уже оставалось меньше половины. Петр заметил это, достал записную книжку и свои инструменты, замерил сыр и нашел, что ровно половина остатка была уже съедена. Он приказал позвать Фелтена и спросил его, отчего убыло столько сыру со вчерашнего дня? Фелтен ответил, что этого он не знает, ибо он сыр не мерил. Петр на это заявил: "А я его вымерял". Затем он показал Фелтену свои записи и результаты сегодняшних обмеров. Затем Петр поинтересовался, не приказывал ли он спрятать сыр? Фелтен ответил: "Так, но я это позабыл". Петр вскричал: "Погоди ж, я тебе напомню", - встал из-за стола, схватил свою знаменитую трость и поколотил ею своего обер-кухмистра. Потом он спокойно сел за стол и продолжал есть свой сыр, остатки которого еще несколько дней подавались ему.

Томас Говард, 4-й герцог Норфолк (1536-1572), вырос в атмосфере дворцовых интриг и заговоров. Его отец, Генри Говард (1517-1547), был казнён по обвинению в попытке реставрации католичества за десять дней до смерти короля Генриха VIII (1491-1547), а дед, Томас Говард, 3-й герцог Норфолк (1473-1554), чудом избежал смерти, так как король умер за день до его уже назначенного времени казни. Во время правления Марии I (1516-1558) 4-й герцог Норфолк открыто исповедовал католицизм, но после воцарения Елизаветы I перешёл в лоно англиканской церкви, но не совсем искренне, так как три его жены были католичками, да и все его дети воспитывались как католики. Хотя герцог Норфолк и входил в ближний круг королевы, Елизавета I ему не доверяла, хорошо зная о его католических симпатиях. После смерти своей третьей жены у Норфолка возникла идея жениться на шотландской королеве Марии Стюарт (1542-1587). Роберт Дадли (1532-1588), фаворит Елизаветы I, одобрил этот план Норфолка, хотя ранее и сам пытался добыть руку шотландской королевы; однако королева Англии запретила Норфолку даже думать о подобном браке. Обиженный Норфолк был всё-таки в душе католиком, и, как и большинство католиков в Англии, считал королеву Елизавету I незаконной дочерью Генриха VIII, а потому и её права на королевский престол должны были считаться незаконными. С этой точки зрения Мария Стюарт, внучатая племянница Генриха VII, имела больше прав на престол, хотя в завещании Генриха VIII её имя и не упоминалось в числе возможных претендентов на английскую корону. В таких обстоятельствах Норфолк решил примкнуть к сторонникам Марии Стюарт и принял участие в заговоре, имевшем целью возведение её на английский престол. Ему это было сделать довольно легко, так как Елизавета назначила Норфолка членом комиссии по расследованию убийства лорда Дарнли (1545-1567), мужа Марии Стюарт, и он мог без особых подозрений вступать в контакты с окружением шотландской королевы. Дело в том, что лорд Дарнли был внуком английского короля Генриха VII по материнской линии, и власти Англии решили расследовать это дело, тем более что после убийства мужа Мария Стюарт нашла убежище в Англии, где королева Елизавета приказала содержать её под арестом. Норфолк установил контакты с представителями Марии Стюарт и лидерами католической оппозиции, но он не подозревал, что находится под колпаком: за ним уже давно следили люди Уильяма Сесила (1521-1598), государственного секретаря Англии, и Френсиса Уолсингема (1532-1590), начальника разведки и контрразведки королевства. “Псы Уолсингема” прекрасно знали своё дело. Они следили за Норфолком ещё до того как в 1567 году Мария Стюарт бежала в Англию, и засекли контакты 4-го герцога Норфолка с неким флорентийским банкиром Роберто Ридольфи (1531-1612), который с начала 60-х годов стал часто бывать и подолгу проживать в Англии. Вскоре выяснилось, что Ридольфи помимо обычных банковских операций занимается в Англии и нелегальной деятельностью. Как католик он мог бы спокойно посещать представительства Испании и Франции в Лондоне, но он почему-то старался держать свои визиты в тайне. Во-вторых, он контактировал и вербовал на сторону Марии Стюарт многочисленных английских католиков и снабжал их деньгами. Посоветовавшись с Сесилом и Дадли, который в 1564 году наконец стал графом Лестером, Уолсингем решил пока не трогать завербованных Ридольфи людей, а установить наблюдение как за ними, так и за их контактами. Следует заметить, что позиции католиков в Англии сильно пошатнулись после того как ставший папой в 1566 году Пий V (1504-1572) отлучил Елизавету от церкви. Саму Елизавету это действо нисколько не взволновало, так как она была протестанткой, и папе пришлось увеличить поток золота, ввозимый в Англию через Ридольфи, для укрепления преданности английских католиков. Бывал Ридольфи и в доме у Норфолка, посещал резиденцию Джона Лесли, епископа Росского (1527-1596), который был послом Марии Стюарт в Англии, а с 1567 года было отмечено усиление контактов Ридольфи с окружением самой Марии Стюарт. Стали вырисовываться очертания большого заговора против королевы Елизаветы, и её министры стали действовать активнее. В октябре 1568 года Ридольфи был арестован и помещён в доме самого Уолсингема для интенсивных допросов. Френсис Уолсингем в совершенстве владел несколькими языками, в том числе и итальянским, так что он вскоре нашёл общий язык с итальянским банкиром (совершенно без пыток!), который признался, что он является тайным агентом не только папы Пия V, но также и испанского короля Филиппа II (1527-1598) и герцога Альбы (1507-1582). Ридольфи также признался, что он передавал крупные суммы денег Джону Лесли и герцогу Норфолку для подготовки католического восстания в северных графствах Англии, где влияние католиков было особенно сильно. Делом Ридольфи заинтересовалась и Елизавета I, которая лично изучала допросы незадачливого банкира – ведь королева тоже прекрасно владела итальянским языком. Тем временем Уолсингем произвёл обыск в доме Ридольфи и обнаружил множество компрометирующих того документов, которые он доставил Уильяму Сесилу. Однако уже через месяц по приказу королевы Ридольфи был переведён под домашний арест (залог составил 1000 фунтов стерлингов, громадную по тем временам сумму), а с начала 1569 года Ридольфи был уже полностью свободен в своих передвижениях по стране, оставаясь под пристальным наблюдением “псов Уолсингема”. Что же случилось? Скорее всего, за это время Ридольфи стал двойным агентом, то есть он согласился сотрудничать с королевскими службами, формально выполняя все поручения своих континентальных хозяев. Вот почему, когда на севере в 1569 году Англии вспыхнуло восстание католиков, королевские войска оказались к этому готовы. Восстанием руководили Томас Перси, 7-й граф Нортумберленд (1528-1572), и Чарлз Невилл, 6-й граф Уэстморленд (1542-1601), которые собирались сделать предводителем всеанглийского восстания герцога Норфолка. Первым делом мятежники собирались освободить Марию Стюарт из замка Татбери, а потом двинуться на Лондон. Планы мятежников были грубо разрушены королевскими войсками. Правда, им удалось захватить город Дарэм, но в первом же сражении с регулярной армией мятежники были разбиты, а их главари бежали. Граф Нортумберленд бежал в Шотландию, где шотландцы его арестовали и после многолетнего торга передали Томаса Перси англичанам, которые быстро отправили его на плаху. Графу Уэстморленду повезло больше: он нашёл убежище у испанских властей во Фландрии и возвращаться в Англию не собирался. Владения и имущество мятежных графов были конфискованы, а около шести сотен рядовых мятежников развешены вдоль дорог для устрашения недовольных. Герцог Норфолк явился к королеве Елизавете по первому же знаку и принялся уверять Её Величество в своей полной невиновности и непричастности к только что подавленному восстанию. Он даже стал очень плохо отзываться о Марии Стюарт, но королева сухо посоветовала Норфолку: "Милорд, получше присматривайтесь к подушке, на которую склоняете свою голову". Норфолка арестовали и поместили в Тауэр, но даже и там сторонники Марии Стюарт наладили с ним переписку, передавая сообщения в винных бутылках. Все письма, разумеется, перехватывались людьми Сесила и копировались, но кроме ободрения заключённого в них пока ничего уличающего герцога не нашлось. Так как прямых улик против 4-го герцога не обнаружили, то в августе 1570 года его выпустили из тюрьмы под домашний арест под надзором сэра Генри Невилла (1529-1593). После поражения восстания на севере Англии и ареста Норфолка главой католических заговорщиков в Англии стал Джон Лесли, с которым активно сотрудничал Ридольфи. Так как вскоре Ридольфи стал играть важную роль в текущих событиях, то этот заговор позднее стали часто называть “заговором Ридольфи”, что, на мой взгляд, не совсем справедливо. Скорее, этот заговор следует называть “заговором Джона Лесли, епископа Росского” или “заговором герцога Норфолка”, как предпочитает называть его ваш покорный слуга. Вскоре после освобождения из тюрьмы к Норфолку явился Ридольфи и стал предлагать герцогу заняться сбором сил и средств для освобождения Марии Стюарт, обещая финансовую поддержку со стороны Пия V и Филиппа II, а также помощь армии герцога Альбы из Фландрии. Норфолку почему-то не понравились речи Ридольфи, и он прогнал назойливого посетителя; возможно, герцог что-то заподозрил. Однако заговорщики (и Уильям Сесил) не оставили Норфолка в покое. В конце января 1571 года Норфолк получил письмо, якобы написанное Марией Стюарт, в котором та подговаривала Норфолка бежать из-под домашнего ареста, чтобы жениться на ней. Мол, если бы она не была слабой женщиной, то так бы и поступила. Это письмо до нас не дошло, поэтому историки до сих пор рассуждают о его подлинности. Понятно, что попытка побега сразу привела бы Норфолка на плаху. Норфолк не поверил письму и не стал сбегать из-под домашнего ареста. Однако, герцога не оставляли в покое. В начале марта 1571 года Ридольфи снова посетил Норфолка. На этот раз он оставил герцогу список видных людей, согласившихся участвовать в заговоре против Елизаветы I, таких имён набралось около сорока, а также план вторжения испанских войск в Англию – из Фландрии, разумеется. План предусматривал, что если Норфолк поднимет восстание и продержится сорок дней, то ему на помощь прибудут шесть тысяч испанских солдат, вооружённых аркебузами. От такого предложения Норфолк отказаться не смог, но поставил обязательным условием своего выступления прибытие в Англию шести тысяч испанских солдат. Итак, ловушка для 4-го герцога Норфолка захлопнулась, но Сесилу и Уолсингему требовалось приникнуть и в реальные планы заговорщиков, чтобы обвинить Джона Лесли и Марию Стюарт в государственной измене.

При дворе императора Андроника I Комнина подвизался некий Алексей Комнин, который был потомком (или плодом) одной из внебрачных связей императора Мануила, то есть он был одной крови и с Андроником. Этот Алексей Комнин был женат на Ирине, одной из незаконнорожденных дочерей императора Андроника I. Но кровосмешение при византийском императорском дворе, как мы видели, не считалось таким уж тяжким преступлением. Одним из пунктов обвинения против братьев Севастианов было якобы их стремление возвести на трон этого Алексея Комнина, и Андроник I решил на всякий случай избавиться от такого опасного родственничка. Алексея Комнина схватили и отправили то ли в Скифию, то ли в городок Хилу, недалеко от Босфора, где для этого узника была выстроена специальная башня. Своей дочери Ирине император велел забыть мужа, и не скорбеть о нём, а возненавидеть его. Ирина, однако, ослушалась отца, много плакала о своём муже, так что разгневанный Андроник Комнин удалил дочь от дворца, а Ирина, чтобы избежать преследований, постриглась в монахини. Пострадали также чиновники и товарищи Алексея Комнина: их всех арестовали, посадили в темницы, а некоторых даже ослепили. Кстати, Никита Хониат сообщает, что император велел ослепить и Алексея Комнина, но дальнейший ход событий показывает, что тут историк ошибся. В какой-то момент пострадал Константин Трипсих, ближайший подручный Андроника Комнина, который был одним из убийц юного императора Алексея II, и постоянно выполнял самые деликатные и кровавые поручения своего императора. Этого Трипсиха все люто ненавидели, и однажды Андроник Комнин получил донос о том, что Константин Трипсих, якобы, плохо отзывается об императоре. Разгневанный император поверил доносу, посадил Трипсиха в тюрьму, правда, без оков, а потом приказал ослепить его. Всё имущество Трипсиха было конфисковано. Кровавые репрессии затронули многие знатные семейства, но особенно пострадали от них, Контакузины, Ангелы и Контостефаны. Среди превентивно арестованных в начале 1185 года лиц был и Исаак Ангел (1156-1204), но его вскоре выпустили, оставив под полицейским надзором и домашним арестом в его же дворце. Да и зачем было держать в тюрьме человека изнеженного и неспособного к самостоятельным решениям. Андроник, да и большинство жителей империи, считали Исаака Комнина тупым и слабовольным, и хотя тот принадлежал к одному из самых уважаемых семейств Империи, все презирали Исаака, считая его ни на что не годным человеком. М-да... Ну, что тут скажешь? Бывает. Да и у нас приходили к власти подобные персонажи. Андроник Комнин всё меньше интересовался государственными делами и всё больше боролся с заговорами, реальными и вымышленными. Кроме этого, он много внимания уделял женщинам, несмотря на свои шестьдесят три года. Да, он был уже лысоват и виски его поседели, но он сохранил крепкое здоровье, хорошую осанку, гладкую кожу и моложавый вид. Никита Хониат пишет, что в конце своей жизни Андроник Комнин проводил очень много времени в кутежах, но тут следует иметь в виду, что императора интересовали женщины и музыканты. Андроник Комнин не был ни пьяницей (он пил только разбавленное вино, да и то в небольших количествах), ни обжорой. Из еды он больше всего любил жареное на огне мясо – к такой простой пище императора приучили военные походы и скитания. Но вот женщины... Значительную часть своего времени Андроник стал проводить в обществе куртизанок и флейтисток, частенько выезжая с ними в загородные резиденции. Никита Хониат пишет, что император теперь "водил за собою любовниц, как петух водит куриц, или козел - коз на пастбище. Как Вакх ходил в сопровождении фиад, совад и менад, так ходил и он в сопровождении своих любовниц и только что не одевался в кожу оленя и не носил женского платья шафранного цвета". В этом окружении была у императора и постоянная любовница, красивая флейтистка Мараптика, которую он очень сильно любил и красотой которой гордился. Если в начале своего правления Андроник Комнин был доступен для всех своих подданных, то теперь даже придворные редко видели своего императора и только в определённые дни, зато "певицам и блудницам у него всегда был открытый доступ: их он принимал во всякое время". Мало того, во время своих поездок по Константинополю Андроник высматривал хорошеньких девушек и молодых женщин, а, увидев такую, приказывал доставить её к себе во дворец. Подобных случаев было великое множество, а Андроник ещё и глумился над своими подданными, прибивая над портиками на форуме рога самых красивых оленей, убитых им на охоте, "по видимости, как бы трофей своих подвигов, на самом деле, чтобы посмеяться над добрыми обитателями своей столицы, намекая на похождения их жён". Любил Андроник Комнин похваляться своими любовными подвигами, рассказывая, что он повторяет любовные подвиги Геракла; но чтобы соответствовать такому положению, он уже был вынужден прибегать к различным мазям и целебным снадобьям для укрепления своей мужской силы. А между тем тучи сгущались над Андроником и его государством. Нельзя сказать, что Андроник Комнин совсем не проявлял никакой политической деятельности. Он заигрывал с папой и даже построил в Константинополе Латинскую церковь, где совершались богослужения по католическому обряду. С Венецией он тоже надеялся примириться и вернул на родину уцелевших после резни 1182 года граждан этого государства. Пытался Андроник Комнин заключить мирный договор и с германским императором Фридрихом I Барбароссой (1122-1190). Все эти шаги он предпринимал, надеясь с помощью крестоносцев сокрушить Конийский султанат и изгнать турок из Малой Азии. Одновременно Андроник Комнин вёл переговоры с египетским султаном Саладином (Салах ад-Дин, 1138-1193); он признавал власть последнего над Палестиной, но старался выторговать у султана уступки для православных христиан и Византии. Беда, однако, пришла неожиданно и с Запада, из Сицилии. Алексей Комнин (дальше я буду называть его князь Алексей) вместе со спутником сумел сбежать из своей ссылки и добрался до Сицилии, где открылся королю Вильгельму II Доброму (1153-1189), что он член императорской семьи и имеет такие же права на престол, как и Андроник I. Вильгельм II и так уже намечал набег на Византию, чтобы отомстить за погромы 1182 года, но князь Алексей сообщил королю множество очень важных сведений о характере Андроника I, о ничтожности византийского флота и о слабых местах в обороне крупных городов. Эти рассказы разожгли аппетит Вильгельма II, и он стал готовить широкомасштабную войну с Империей. Было снаряжено около 200 судов, а численность сицилийского войска современники оценивали в 80 тысяч человек, из них около 5 тысяч были всадниками. Но эта численность, скорее всего, была преувеличенной. Командовал сицилийским флотом Танкред, граф Лечче (1135-1194), который был незаконнорожденным сыном короля Роджера Сицилийского (1095-1154), а позднее, в 1190 году стал королём Сицилии. Но это будет потом. Сам король Вильгельм II остался на острове, чтобы ему не приписывали желание захватить престол в Константинополе. Однако Евстафий, архиепископ Фессалоник, описывая эту войну, говорит, что король Вильгельм "хочет занять своим могуществом крепости и море, а своими войсками, как тучами, затмить Константинополь, чтобы оплевать Андроника и его преступления и смыть его прочь". Военная операция началась в июне 1185 года. Большая часть армии была переправлена через море и высадилась на сушу около Эпидамна (теперь Дуррес), а с оставшимися силами флот направился к Фессалоникам. Эпидамн сдался сицилийцам без сопротивления, а потому и пострадал не очень сильно. После этого вся сицилийская армия также двинулась на Фессалоники, захватывая все населённые пункты на своём пути. Флот, однако, задержался в Эгейском море из-за сильных штормов, но когда армия и флот сицилийцев соединились 6 августа у Фессалоник, началась десятидневная осада этого большого города. Горожане горели желанием защищать свой родной город, тем более что сквозь ряды осаждавших войск в город пробился один отряд императорской армии, но с военачальником горожанам трагически не повезло. Им был некий Давид из семейства Комнинов, человек изнеженный и совершенно не годившийся для назначения на такой ответственный пост. Никита Хониат так презрительно описывает этого начальника: "Никто не видал его в полном вооружении; шлема, лат, наколенников и щита он избегал, подобно изнеженным женщинам, ничего не знающим, кроме своего гинекея, и только разъезжал по городу, сидя на муле, в широких шароварах, застёгнутых назади и в великолепных сапогах, вышитых золотом до самых пяток". Этот Давид с презрением относился к сицилийцам, считая их шайкой авантюристов, и не предпринимал никаких мер для обороны города. Он сам не организовал ни единой вылазки силами гарнизона для разрушения осадных машин противника, и своим подчинённым запрещал делать это. Давид много времени проводил со своими любовницами и в пирушках со своими приближёнными, которым иногда в шутку говорил: "Послушайте, как ворчит старуха!" "Старухой" он называл самую большую стенобитную машину сицилийцев, которая трудилась днём и ночью. Поэтому ничего удивительного в том, что из города началось массовое бегство богатых горожан, не было, а боевой дух гарнизона и жителей падал с каждым днём. Но у жителей Фессалоник оставалось слишком мало времени, чтобы спастись бегством. 13 августа начался решительный штурм города, и, сломив слабое сопротивление защитников города, сицилийцы ворвались в Фессалоники. Вот тут-то они и отыгрались за погромы 1182 года. Описывать жестокости, творимые сицилийцами в Фессалониках, я не буду. Желающие могут прочитать их у Никиты Хониата – довольно мрачные картинки. Пришлось бы перечислять многочисленные грабежи, насилия над женщинами, истязания жителей в поисках ценностей, а главное – осквернение церквей и православных святынь. Впрочем, некоторые греческие источники утверждают, что большую часть зверств сотворили в Фессалониках не сицилийцы, а жившие там армяне. Бесчинства в городе прекратились, когда в Фессалоники вошли предводители сицилийской армии. Где уговорами, а где силой, они прекратили бесчинства своих солдат и навели относительный порядок в захваченном городе, но грабежи и насилия в отношении православного населения всё-таки продолжались, хотя и в меньших размерах до тех пор, пока армия захватчиков не покинула город.

В Индийском океане плавание эскадры Миддлтона прошло спокойно, так что 21 декабря англичане проследовали мимо Суматры и 23 декабря 1604 года все четыре судна бросили якоря в Бантаме. На судах к этому времени множество людей страдало от цинги, дизентерии и других болезней, так что и сам Генри Миддлтон смог вручить послание от короля Джеймса I султану Бантама только 31 декабря. В водах Явы в это время находился сильный голландский флот, и Миддлтон понял, что надо спешить, пока голландцы не прибрали к своим рукам все запасы пряностей. Поэтому Миддлтон решил, что “Hector” и “Susan” нагрузятся в Бантаме закупленными пряностями и отправятся прямиком в Англию, а “Red Dragon” и “Ascension” пойдут за пряностями на Молуккские острова. Эскадра разделилась 16 января 1605 года, и 10 февраля корабли Миддлтона бросили якоря у острова Амбиона (ныне Амбон), потеряв на пути от Явы несколько человек от болезней. Здесь они получили от португальских властей разрешение на закупку пряностей, но через несколько дней голландский флот атаковал остров и захватил португальский форт. После этого туземцы отказались продавать англичанам пряности пока те не получат разрешения от голландских властей. Миддлтон опасался, что с получением разрешения от голландцев возникнут трудности, поэтому он решил, что “Ascension” отправится на острова Банда, а “Red Dragon” пойдёт к Молуккским островам. Однако команды судов вначале негативно отнеслись к такому решению своего адмирала, и Миддлтону пришлось потратить немало сил, чтобы добиться принятия своего плана. Через месяц лавирования в узких проливах при неблагоприятных ветрах и неизвестных течениях “Red Dragon” всё же добрался до Молуккских островов, но здесь Миддлтона ждало разочарование. На первом же острове, куда они высадились, Макиане (ныне Мачан), местные жители категорически отказались торговать с англичанами без разрешения своего господина султана Тернате. Пришлось Миддлтону двигаться дальше на восток по направлению к султанатам Тидоре и Тернате, чья вражда облегчала европейцам проникновение на Молуккские острова. 22 марта англичане попали в небольшое столкновение между Тидоре и Тернатом. Две тернатских галеры устремились в поисках спасения к "Красному дракону", а их преследовали семь галер с Тидоре. Миддлтон приказал убавить ход своего корабля и снял всех людей с первой галеры, среди которых оказались султан Тернате и три голландских купца. Спасённые умоляли Миддлтона оказать помощь и людям на второй галере, но англичане сделали только один, и то неточный, выстрел из пушки и больше не вмешивались в происходящие события: они на всякий случай не хотели ссориться с португальцами. Тидорцы обстреляли вторую галеру из ружей, взяли её на абордаж и перебили всех пассажиров, среди которых оказалось несколько членов семьи тернатского султана, но троим удалось спастись и вплавь добраться до "Красного дракона". После того как сражение закончилось, султан Тернате стал уговаривать Миддлтона не торговать с его врагами на Тидоре, а вместо этого основать факторию на Тернате. Доставив спасённых на Тернате, Миддлтон всё же решил отправиться для торговли на Тидор, а рассерженным голландским купцам он заявил: я простой торговец, но голландские власти не разрешили мне закупать пряности, и поэтому я попытаюсь завязать отношения с португальцами. Голландцы всё же добились от Миддлтона обещания не продавать португальцам порох, а султан Терната тайком вручил адмиралу послание к властям Макиана с разрешением продать англичанам все необходимые тем пряности. Кроме того, он отправил с Миддлтоном двоих своих подданных, чтобы они подтвердили наместнику на Макиане подлинность этого послания. Миддлтон прибыл на Тидоре 27 марта, а на следующий день он встретился с капитаном одного из португальских галеонов и они уладили все вопросы. В течение трёх недель англичане скупали на острове всё, что могли, в том числе 80 мешков гвоздики: остальная гвоздика оказалась для англичан недоступной, так как принадлежала торговцам из Малакки. По ночам же англичане выгружали на острове порох и ядра. Сделка была взаимовыгодной. 19 апреля, узнав о скором прибытии голландского флота, англичане отплыли на Макиан, получив рекомендательное письмо к наместнику города Таффасоа на том же острове, но подчинявшемуся султану Тидоре. Получилось, что султаны и Тернате, и Тидоре одновременно просили своих наместников продать англичанам необходимые им пряности. По пути англичане встретили голландский флот, с которым им удалось мирно разминуться. Чтобы голландцы не приняли их за удирающий португальский галеон, Миддлтон приказал ночью подавать световые и звуковые сигналы. Обошлось. 20 апреля в семь часов вечера англичане прибыли на Макиан, и на следующий день Миддлтон отправил своего брата вместе с двумя посланцами султана Терната для вручения наместнику рекомендательного письма. Но тут у англичан возникли трудности. То ли посланцы султана что-то такое сказали наместнику, то ли в письме были условные знаки, только поле прочтения письма от султана наместник сказал, что он в настоящее время не может дать англичанам никакой гвоздики, так как она ещё не созрела. Пусть англичане присылают за ней на следующий день. Но и на следующий день гвоздики ещё не было. Проклиная двуличие султана Терната, Миддлтон решил отправиться в Таффасоа. Здесь его дела пошли лучше, и англичанам удалось скупить все излишки гвоздики, но её оказалось не слишком много. А вскоре пришло сообщение, что голландцы атаковали Тидоре, сожгли два португальских галеона и штурмуют крепость. В надежде поживиться на этом столкновении Миддлтон 3 мая отправился на Тидоре. Там он узнал, что к голландскому флоту присоединился султан Тернате со своими силами, чтобы, наконец, расправиться со своими врагами. Голландцы очень холодно встретили англичан, подозревая, что те снабдили португальцев необходимыми боеприпасами, так как те успешно отражали все атаки голландцев на крепость. Посланцы Миддлтона клятвенно заверили голландцев, что они ничего португальцам не продавали. Голландцы назначили решительный штурм крепости на следующий день, а вечером на борт "Красного дракона" поднялся капитан де Торрес, который сказал Миддлтону, что португальцы уверены в своей победе, и что они согласны продать англичанам всю имеющуюся в наличии гвоздику по вполне умеренной цене. 7 мая начался штурм крепости: голландцы сосредоточили свои усилия со стороны моря, а воины султана Тернате атаковали врагов с суши, но в этот день больших успехов атакующие не достигли. Сражение продолжилось на следующий день, когда атакующие усилили артиллерийский огонь по крепости и сумели приблизиться к цитадели. 9 мая штурм крепости начался ещё до восхода солнца, что застало португальцев врасплох. Голландцы и солдаты султана Тернате взобрались на стены крепости, вывесили свои знамёна и ворвались в город. Однако португальцы быстро сумели взять себя в руки. Они оказали ожесточённое сопротивление врагу и совместно с воинами султана Тидоре сумели вытеснить врагов из крепости. Более того, их поражение казалось уже предрешённым, так как тернатцы бежали, бросая своё оружие, а голландцы возвращались на свои корабли. Но тут случайный выстрел попал в пороховой погреб, и сильный взрыв разрушил значительную часть крепости. Голландцы и тернатцы воспряли духом и возобновили свои атаки. Португальцы мужественно защищались, но, отступая, они крушили город, подожгли факторию с остатками гвоздики, оставляя врагам только не представляющие особой ценности предметы. Пока шли бои, англичане отыскали тайник с гвоздикой, который им указал капитан де Торрес, и потихоньку, ночами, начали перевозить её на борт “Red Dragon”. Гвоздики в тайнике оказало не слишком много, но её погрузка происходила тайно и поэтому несколько затянулась. Голландцы не трогали англичан. Генри Миддлтон всё время вёл активные переговоры: с голландцами - о закупке пряностей; с султанами Тернате и Тидоре - пытаясь их примирить и закупить у них гвоздику. так шло время... Наконец, англичане закончили свои дела, подняли паруса, и после долгих плутаний по архипелагу в начале июля 1605 года достигли Бантама. В местной фактории Миддлтону сообщили что “Hector” и “Susan” ещё в начале марта отбыли в Англию с грузом перца. В конце июля с хорошей добычей в Бантам вернулся и “Ascension”. Миддлтон решил, что его миссия на Островах Пряностей закончена, и приказал отправляться домой. У берегов Африки англичане обнаружили “Hector”, который терпел бедствие. Немногие из выживших членов команды болели цингой или дизентерией, а капитан уже собирался выбрасывать свой корабль на берег. Миддлтон сменил на судне экипаж, произвёл необходимые ремонтные работы, и все три судна вместе взяли курс на Англию. “Susan” же после отплытия из Бантама никто больше не видел. Дальнейшее плавание эскадры Миддлтона протекало спокойно, и 6 июня 1606 года все три корабля вошли в Темзу. Чистая прибыль от этой экспедиции составила 95% от вложенного капитала. По тем временам, когда и 10-процентная прибыль считалась хорошим результатом, это был великолепный результат. За достигнутые результаты Генри Миддлтон был возведён в рыцарское достоинство и стал национальным героем. Английская Ост-Индская компания успешно начала свой путь к богатствам Востока.