Yorik

Бонапарт и Жозефина После разгрома роялистского мятежа 13 вандемьера Бонапарт некоторое время был известен в Париже как "генерал Вандемьер". Баррас в своих мемуарах писал: "... мадам Богарнэ была одной из первых моих возлюбленных. Если Бонапарт, часто бывавший у меня, знал об этом, то он относился к этому безразлично, как бы с высоты своего превосходства. Думаю, что он не считал мою связь с мадам де Богарнэ совершенно оборванной, когда решил вступить с ней в брак, и, тем не менее, он приводил в Директорию свою будущую супругу, чтобы она ходатайствовала за него в делах его продвижения по службе". Наконец, Баррасу надоели просьбы его бывшей любовницы и, желая избавиться от ее назойливых просьб, он назначил Бонапарта командующим Итальянской армией. 9 марта 1796 года в очень скромной обстановке был зарегистрирован брак между Бонапартом и вдовой Богарнэ (Баррас, конечно же, присутствовал на этой церемонии), а уже 11 марта Бонапарт выехал из Парижа в Ниццу, чтобы принять командование армией. Сам Бонапарт осознавал привлекательные стороны своего брака и признавался Гюрго: "Баррас, взяв меня на службу, посоветовал мне жениться, уверив, что эта женщина удержится при любом режиме. Брак действительно помог мне в моем продвижении. Ее салон был одним из лучших в Париже, и, став его хозяином, я избавился от прозвища "корсиканец". Благодаря этому браку я стал полностью французом". Но генералу Бертрану Бонапарт заявил: "Я женился на Жозефине, думая, что она имеет большое состояние. У нее не было ничего". Это был большой минус, но Наполеон быстро распознал и другие приятные стороны "хорошей сделки", которую он совершил (это его словечко). Он признавался тому же генералу Бертрану своим неподражаемым языком [он до самой смерти так и не научился безупречно говорить по-французски]: " Что-то в ней было, что безумно нравилось. Это была настоящая женщина. У нее была самая хорошенькая в мире маленькая ..." На следующий день газеты в мало почтительной форме сообщили о бракосочетании: "Генерал Буона Парте, известный в Европе многочисленными военными подвигами (говорят, до того, как стать генералом Республики, он был клерком на Корсике в Бастии), решил, прежде чем вернуться в армию и увенчать себя лаврами Марса, собрать миртовый букет Амура. То есть, выражаясь обычным вульгарным языком, он решил жениться. Амур и Гименей увенчали генерала; он женился на молоденькой вдове сорока двух лет, весьма недурной и даже сохранившей один зуб в прелестнейшем в мире ротике. Свидетелями были мсье Баррас, Тальен и Кабарру, так что церемония была веселой и пикантной. Мсье Баррас и Тальен еле сдерживали радостный смех, глядя на генерала Буона Парте: так они были довольны, освободившись благодаря его браку от сердечных забот и угрызений совести". Прибыв к своей оборванной и разложившейся армии, Бонапарт стал воодушевлять ее обещаниями будущих грабежей: "Солдаты! Вы раздеты, голодны, нуждаетесь во всем, но никто не может ничего дать вам. Ваше терпение и мужество в этих скалистых горах не принесут вам славы. Я же приведу вас к плодороднейшим равнинам мира. Богатые провинции, большие города будут в вашей власти, и вы получите богатство, почести и славу". Мормон писал об этом периоде: "Однажды он случайно уронил портрет Жозефины, который всегда носил с собой, и стекло разбилось; он страшно побледнел и сказал:"Моя жена серьезно больна либо изменяет мне". Мы прекрасно знаем, что она была здорова, и чем занималась в Париже. Наполеон из Италии настойчиво умолял Жозефину приехать к нему в армию, но вихрь развлечений и молодые любовники, особенно один красавчик, цепко держали ее в Париже. Наконец Бонапарт пригрозил, что сам приедет за ней в Париж. Тогда перепуганная Жозефина выпросила у Барраса любопытный документ следующего содержания: "Директория не давала разрешения гражданке Бонапарт уехать из Парижа, поскольку заботы о супруге могли отвлечь ее мужа от дел военной славы и спасения Родины. Теперь, когда взят Милан, мы не имеем более возражений против ее отъезда и надеемся, что мирты, которыми она увенчает супруга, не повредят лаврам, которыми его увенчала слава". С этой бумагой Жозефина и предстала перед мужем 9 июля. Бонапарт же до ее приезда хотел остаться верным Жозефине и отверг даже красавицу примадонну Грассини, которая, по выражению Салицетти, хотела предоставить ему свой "передок". Однажды известный художник Гро, находившийся в то время в Милане, изъявил желание написать портрет генерала, о котором говорила вся Франция. Бонапарт отказался: "У меня нет времени, к тому же я не могу позировать - я не в состоянии оставаться неподвижным". Гро обратился к Жозефине. Та сказала: "Приходите завтра утром, я кое-что придумала, и он отлично будет позировать". На следующее утро художник пришел со своим мольбертом в столовую, где генерал допивал свой кофе. Увидев художника, Бонапарт спросил: "Кто Вам позволил войти?" Вмешалась Жозефина: "Я, и я обещала мсье Гро, что ты будешь примерной моделью. Иди сюда..." И она села в кресло и посадила его к себе на колени. Эта сцена повторялась еще несколько дней, и таким образом Гро написал первый портрет славного генерала.

В этом очерке я не буду рассказывать о тех видах древнего спорта, которых входили в программу Олимпийских и прочих известных игр Древнего мира. О них я рассказывал в пяти уже вышедших выпусках Исторических Анекдотов под общим названием “Спортсмены Древнего мира”. Я полагаю, что выпуски с таким названием ещё будут выходить в свет, но теперь поговорим о других развлечениях в античном мире. Пять камешков Софист и ритор II века Юлий Поллукс рассказывает об игре в пять камешков: "Для этой игры бралось пять маленьких камешков, кубиков или маленьких бабок. Их подбрасывали и старались поймать на верхнюю часть кисти руки. Если не удавалось поймать всех их, остальные нужно было подбирать с земли пальцами". Эта игра была популярна среди женщин и детей. Игры в жмурки назывались в древности играми в “слепого”. Тот же Поллукс даёт нам описание трёх разновидностей этой игры, но в каждой из них водящий непременно должен был зажмуривать глаза или ему их завязывали лентой. Первая игра: "Один из играющих, став с закрытыми глазами, кричит:“Берегись!” – и бросается вдогонку за убегающими. Тот, кого он поймает, занимает его место и в свою очередь зажмуривает глаза". Вторая игра: "Один из играющих зажмуривает глаза, а остальные прячутся. “Слепой” ищет их, пока ему не удастся найти кого-нибудь". Третья игра: "Требуется, чтобы “слепой” или дотронулся до одного из своих сотоварищей, или указал на него и, догадавшись, кто это, назвал его по имени". Игра в бабки, которая была популярна в Древней Греции, не имела ничего общего с игрой под тем же названием в России. Это была азартная игра, предшествовавшая игре в кости. Обычно для игры использовали хорошо отполированные натуральные бабки, но для игр богачей часто изготавливались бабки из слоновой кости, бронзы и даже из золота. Как вы понимаете, бабки не могли упасть на два торцевых конца, поэтому были пронумерованы только четыре стороны, имевшие обозначения в одно, три, четыре и шесть очков. Эта азартная игра велась четырьмя бабками, которые бросались рукой или из специального стаканчика. Если все бабки упали на разные стороны, то такой бросок считался самым счастливым и назывался “удар Афродиты”. Самым неудачным был бросок, когда все четыре стороны выпадали с одним очком. Позднее в Греции широкое распространение получила Игра в кости Эта игра получила самое широкое распространение по всей Греции, в неё играли от Спарты до Фессалии, и обычно игра сопровождалась выпивкой. По самой популярной версии, игру в кости изобрёл герой Паламед. Особенно большую популярность игра в кости получила в Афинах, где игорные заведения встречались буквально на каждом шагу несмотря на строгие запреты и преследования со стороны властей. Часто игрокам приходилось прятаться, уходить играть загород или укрываться в храмах. Особенно популярным стало убежище в храме Афины Скирады, и историк Феопомп (377-300) писал: "Потому-то игорные дома и стали называться скирафиями". Игральные кости греков были очень похожи на современные, и их изготавливали из обычной кости или слоновой, из дерева или золота, или из других ценных материалов. Углубления, от одного до шести, закрашивались в чёрный цвет. Вначале кости бросали рукой, но потом стали использовать специальные стаканчики. Кости можно было бросать на любую ровную поверхность или даже на землю. По договорённости можно было играть одной, двумя или тремя костями, и самым счастливым считался бросок, когда выпадали три шестёрки. Коттаб Пирующие греки занимались не только едой и выпивкой, слушанием музыки и любованием танцовщицами. В ходу было множество различных игр и развлечений, но особой популярностью в Греции пользовался коттаб, к которому переходили во время винопития. Критий, сын Каллихра, (460-403) один из Тридцати тиранов так говорит в своих "Элегиях": "Коттаб – земли сицилийской товар превосходной работы, Ставим его мы как цель для виннокапельных стрел". А по свидетельству Каллимаха (310-240) на Сицилии даже строились специальные заведения для игры в Коттаб. Игра в коттаб заключалась первоначально в том, что пирующий оставлял на дне своего кубка немного вина, которое он, раскрутив кубок, должен был изящным движением выплеснуть и попасть в специальный сосуд, называемый коттабом. Часто во время броска игрок произносил имя любимого человека и следил, насколько точно вино попадало в цель и какой звук оно издавало при этом. По результатам таких бросков играющие могли делать выводы о взаимности или равнодушии возлюбленных. Другие пирующие могли делать ставки на точность броска. Вскоре правила игры значительно усложнились, а мишени в коттабе стали очень разнообразными. От коттабов перешли к мишеням на стенах пиршественной залы, а потом стали строить сложные конструкции, которые красиво разваливались при точном попадании, или раскачивали вином чаши весов. Одна из самых популярных разновидностей коттаба заключалась в том, чтобы точным броском потопить небольшой сосуд, плавающий в тазике с водой. Перед началом игры выбирался распорядитель игры, который определял правила соревнований на данном пиру, устанавливал призы победителям, штрафы нарушителям и максимальную величину ставок пирующими. Выплёскивание вина стало происходить под звуки флейты. Для игры в коттаб стали заказываться очень дорогие и красивые кубки, а победители стали получать в награду очень ценные изделия: от варёных яиц, печенья и прочих лакомств очень быстро дошли до кубков, треножников или чаш. Платон не одобрял игру в коттаб и писал, что это пьяная игра, в которой проигравший отдаёт всю свою одежду. Впрочем, другие греческие писатели оставались более снисходительными к подобному развлечению. Афиней сохранил для нас два отрывка из комедии Эвбула “Беллерофонт”, в которых упоминается игра в коттаб. Первый диалог: "- ...Да как играть вы будете? - Послушай по порядку: тот, кто в коттабе Без промаха плеснет весам на чашечку... - Вон там вверху? Где плиточка положена? - Ну да, вот тот и выйдет победителем. - А как узнать попал ли? - Ты сшибёшь её - Она в манес со звонким плеском падает. - Свой раб Манес есть, значит, и у коттаба!" [Манес – это одна из разновидностей древнегреческих сосудов.] Во втором отрывке речь идёт о другой разновидности игры в коттаб: "- Вот чаша, покажи теперь, что делать с ней. - Держи ее, как флейту, всеми пальцами, Налей вина в неё, но только капельку, Затем плесни. - Но как же? - Посмотри сюда: Вот так. - О, Посейдон! Как высоко плеснул! - Вот так и ты изволь. - Да я пращёй туда И то бы не достал! - Учись – получится". Я уже писал про изящные движения играющих, и красота движения при броске была одним из обязательных условий для победителя. Даже Платон и Дикеарх (365-300) писали, что при игре в коттаб рука не должна напрягаться. Вакхилид (518-450) же в своих любовных песнях говорил: "Или выгнет белолокотную руку, Чтобы от выгиба славный нанести удар Во имя этих юношей". Эсхил тоже подчёркивал, что при броске локоть отставлялся в сторону: "И Эвримах тогда меня не меньшею Обидою обидел нечестивою: Всегда, как в цель, в мою метал он голову, Когда, отставив локоть, как в игре в коттаб, Плескал в меня вино рукою юною". Писал об игре в коттаб и Дионисий по прозвищу Медный в своих элегиях, но в дошедшем до нас отрывке говорится только о подготовительном периоде игры: "Здесь, в гимнасии Вакха, томимы любовью, награду В коттабе дарим тебе третью - из кожи мешок. Вся же компания пусть возьмёт, как мячики, в руки Килики; прежде, чем вам вынесут приз напоказ, И перемерьте глазами пространство от ложа до цели, Чтобы узнать, далеко ль плёскам-латагам лететь". [Дионисий получил прозвище Медный из-за того, что советовал афинянам пользоваться только медными деньгами.] Про то, развлекались ли игрой в коттаб римляне, нам ничего неизвестно. Собирался написать про игру в коттаб не более пяти строк, а что получилось... Чёт и нечёт была одной из самых азартных игр в древнем мире из-за своей простоты. Один из играющих должен был определить чётное или нечётное количество предметов (камешки, монеты и пр.) держит водящий в своей руке. Порядок игры определялся заранее, то есть устанавливалась очерёдность угадываний: или угадывали по очереди, или до первого угадывания. Что-то я разошёлся, так что придётся о других играх и развлечениях древних греков и римлян написать ещё в одном очерке, а то места уже не хватает.

Так уж получилось, что вблизи английского престола после нормандского завоевания оказалось довольно большое количество женщин по имени Матильда. Я не претендую на полноту исследования, но в интересующем нас отрезке времени, - первая половина XII века, - фигурировало несколько Матильд. Начнём с Матильды Фландрской (1031-1083), которая была женой Вильгельма Завоевателя и родила ему девять детей; среди них был и будущий король Генрих I Боклерк (1068-1135), младший сын Вильгельма Завоевателя. Эта дама из-за возрастных ограничений никакого прямого участия в рассказываемой истории не принимала. Когда 1 декабря 1135 года внезапно умер английский король Генрих I Боклерк, остро стал вопрос о престолонаследии. На самом деле эта проблема остро встала ещё в 1120 году, когда в Английском Канале (Ла-Манше) 25 ноября погиб корабль “Blanche Nef”, на борту которого находился наследник престола Вильгельм Эделин (1103-1120). В том году Генрих I посетил свои владения в Нормандии, и его в этой поездке сопровождал сын и наследник Вильгельм. Когда королевский флот возвращался в Англию, “Blanche Nef” с наследником престола и толпой пьяной молодёжи на борту задержался в порту. Обнаглевшие юнцы даже с насмешками прогнали священника, который хотел благословить корабль перед отплытием, что летописец счёл причиной последовавшей катастрофы. Только вечером удалось отправить корабль в путь, но в наступившей темноте корабль налетел на подводную скалу и начал быстро тонуть. Вильгельм вполне успел бы спастись, но он потерял много времени, пытаясь переправить в лодку свою сводную сестру Матильду (опять Матильда!), графиню Перш, которую Генрих I прижил с некоей дамой по имени Эдита. Вскоре лодка оказалась переполненной отважными молодыми рыцарями, - а Вильгельм был всего лишь одним из рыцарей, - и перевернулась. Почти все сразу же утонули, вынырнули только один рыцарь и руанский мясник, уцепившиеся за перевернувшуюся лодку. Рыцарь спросил, где Вильгельм, а мясник ответил, что все утонули. Рыцарь, получив такое известие, сказал: "Тогда для Англии всё пропало!" - и с этими словами он отпустил руки и пошёл на дно. Со всего корабля спасся только один этот мясник, со слов которого и стала известна история о гибели Эделина. Впрочем, как мы хорошо знаем, кто выжил, тот и прав. А как там было на самом деле... Говорят, что король Генрих I после гибели сына никогда больше не улыбался. К моменту своей гибели этот Вильгельм уже был с 1119 года женат на Матильде Анжуйской (1111-1154), дочери графа Фулька V (1089-1143) Анжуйского. У нас уже появилась четвёртая Матильда. Почему четвёртая? Это вам, уважаемые читатели, скоро станет ясно. Правда, при рождении жену Вильгельма Эделина окрестили как Изабеллу (или Алису), но после замужества она приняла имя Матильды в честь матери короля и бабушки своего жениха. [А косвенное влияние Матильда Фландрская, как видим, всё же оказывала.] Матильде Анжуйской больше не довелось выйти замуж: сразу же после смерти мужа (в возрасте девяти лет) она постриглась в монастырь, или её, скорей всего, просто удалили с политической арены королевства. Других сыновей у Генриха I не было, а его первая жена Матильда (Эдит) Шотландская (1080-1118) уже умерла. Вот она-то и есть вторая Матильда. При рождении её окрестили Эдитой, но после замужества в 1100 году она стала Матильдой. Да, в честь покойной матери короля, Матильды Фландрской. Чтобы обеспечить непрерывность династии Генрих I в 1121 году срочно женился на Эделизе Лувейнской (1103-1151), но, к огорчению короля, их брак оказался бездетным. Огромное количество внебрачных детей Генриха I, их было более 25 – рекорд в истории Англии для королей, никто в расчёт не брал, и король приблизил к себе племянника Стефана Блуаского (Этьена де Блуа, 1096-1154), который был сыном графа Стефана II Блуаского (1045-1102) и Адели Нормандской (1062-1137), дочери Вильгельма Завоевателя. Стефан с 1106 года жил при дворе короля и был посвящён в рыцари лично королём. За неимением более подходящего варианта, Генрих I собирался объявить Стефана наследником престола, а пока жаловал племяннику обширные владения в Нормандии и в Англии. Вообще-то говоря, у Генриха I был ещё один племянник, Вильгельм Клитон (1102-1128), сын Роберта III Куртгёза (1054-1134, в плену с 1106), герцога Нормандии, старшего сына Вильгельма Завоевателя. Но это семейство враждовало с Генрихом I из-за английской и нормандской корон. Роберт Куртгёз с 1106 года до самой смерти находился в плену у Генриха I, а Вильгельм Клитон бездетным погиб в 1128 году, так что притязания на короны со стороны этого семейства прекратились. Тем временем в 1125 году овдовела дочь короля Матильда (1102-1167), которая с 1114 года была замужем за императором Священной Римской Империи Генрихом V (1086-1125). Это пятая Матильда в нашем повествовании. Чтобы не путать с другими Матильдами в западной литературе её часто называют императрицей Матильдой (Empress Matilda), хотя на самом деле эта дама никогда не была коронована папой в качестве императрицы. Просто в Англии она сумела всех убедить в том, что папа её якобы короновал, так и повелось... Её брак с Генрихом V оказался бездетным, но хронист Герман Турнайский (1095-1147) сообщает, что у императорской пары родился один ребёнок, умерший вскоре после родов. Данный факт породил легенду о том, что этот ребёнок не умер в младенчестве, а был отдан на воспитание приёмным родителям, так как императрица Матильда якобы забеременела не от императора. Ребёнок вырос и в царствование Генриха II он был известен как Томас Бекет (1118-1170), ставший в 1162 году архиепископом Кентерберийским. Генрих I тут же вернул дочь Матильду в Англию, объявил её наследницей престола при отсутствии у короля наследников мужского пола и заставил всех лордов и баронов королевства поклясться в верности своей дочери. Бароны, нехотя, подчинились воле короля и принесли свои клятвы в 1127 году. Поклялся в верности дочери короля и Стефан Блуаский. Но положение императрицы Матильды в Англии не могло быть прочным, потому что она слишком много времени провела заграницей, и в стране у неё просто не было надёжных сторонников и друзей. Обретению сторонников мешали и личные качества императрицы Матильды: она была надменна, высокомерна и даже груба, когда требовала беспрекословного выполнения своих требований или желаний. Императрица Матильда с точки зрения короля была наиболее удобной претенденткой на престол, так как со стороны отца она принадлежала к нормандской знати, а по линии матери принадлежала к старой англо-саксонской династии. Такое происхождение претендентки должно было примирить завоевателей и старую аристократию. Существенным условием баронской присяги 1227 года было условие о том, чтобы кандидатура будущего супруга императрицы Матильды в обязательном порядке была согласована с высшими представителями английского дворянства. Генрих I на этом не успокоился и в 1128 году выдал свою дочь за Жоффруа (Готфрида) V Плантагенета (1115-1151), сына графа Фулька V. Никого не смутило то обстоятельство, что невеста была значительно старше своего жениха - очень уж хотелось королю подобраться к Анжу, а Фульку V - стать основателем новой династии. Недовольными, однако, остались все: нормандские бароны, для которых Анжу была традиционным врагом, и английские бароны, с которыми не посоветовались о кандидатуре жениха. У молодых тоже не сразу всё заладилось: сказывалась и большая разница в возрасте, и взрывные характеры супругов. Кончилось всё тем, что через год Жоффруа Плантагенет отослал свою жену со всем её имуществом в Руан. Правда, через некоторое время под давлением родителей супруги примирились и стали опять жить вместе. Учитывая растущее недовольство баронов этим браком, 8 сентября 1131 года Генрих I потребовал от них новой клятвы верности Матильде, которую и получил. Мечты новых союзников, Англии и Анжу, начали сбываться в 1133 году, когда Матильда 5 марта родила наследника, которому суждено было стать королём Генрихом II Плантагенетом. Так на свет появился львёнок. Одно из названий данной статьи, “Лев весной”, восходит к прекрасному фильму Энтони Харви под названием “Лев зимой” (1968), который рассказывает о пожилом короле Генрихе II. Насколько пожилым был король? Умер король в возрасте 56 лет, а действие фильма происходит, когда Генриху II было 50 лет. Наш же рассказ пойдёт о ранних годах жизни этого короля. Отсюда и название. Генрих I ещё раз потребовал от своих баронов клятвы верности будущей королеве Матильде и её сыну Генриху. Бароны нехотя подчинились 2 августа 1133 года, но большинство из них не считали себя обязанными исполнять эту клятву. Дело было в том, что второй брак Матильды был в Англии очень непопулярен. Во-первых, все очень хорошо знали графов Анжуйских, их жадность, жестокость, вспыльчивость и вероломство, и не любили их. Во-вторых, Генрих I выдал свою дочь замуж (при отсутствии прямого наследника), не посоветовавшись со своими баронами, что, по их мнению, развязывало им руки и давало возможность отречься от клятвы. В-третьих, воцарение Анжуйской династии совсем не входило в планы английских баронов. В-четвёртых, бароны знали, что всегда могут отказаться от такой присяги, так как легко можно было попытаться обвинить императрицу Матильду в незаконном происхождении. Ведь её мать, Матильда Шотландская, некоторое время до замужества провела в монастыре, и никто достоверно не знал, давала ли она там обет безбрачия или просто была воспитанницей в монастыре. Но пока бароны промолчали и присягнули.

Совершенно иначе вёл себя на следствии Джон Лесли, епископ Росский. Он очень дорожил своей жизнью, панически боялся пыток и очень сильно ценил жизненные удобства. Даже из Тауэра епископ давал своим слугам подробные указания о своём меню и о рецептах приготовления любимых блюд. Вот этот Лесли вначале для приличия немного поупирался, а потом очень активно стал сотрудничать со следствием, особенно после того, как ему намекнули о том, что другие арестованные уже дали признательные показания, и эти показания выставляют Лесли чуть ли не главным организатором заговора против Елизаветы I. Кроме того, Уильям Сесил пообещал епископу, что признательные показания не будут в таком случае поставлены ему в вину и не повредят другим заключённым. Разумеется, Сесил и не собирался выполнять своё обещание. После этого Лесли стал рассказывать всё, что он знал о заговоре, топя своих подельников, и даже больше того. Он рассказал о многочисленных посланниках Марии Стюарт по всей Англии и их поездках заграницу. Он не знал о содержании всех передаваемых ими посланий, но сама интенсивность переписки Марии Стюарт навевала мысли о масштабном заговоре. Кроме того, ведь именно Лесли написал изданную в Нидерландах книгу под названием “Защита чести Марии, королевы Шотландии”. Несмотря на такое название в книге довольно чётко проскальзывала мысль о правах Марии Стюарт и на английский престол. Так что на это раз епископ Лесли не сдерживал своего красноречия. О конкретных планах заговора Лесли знал из писем, полученных от Ридольфи, поэтому он рассказал о плане захвата и устранения Елизаветы I и о последующем вторжении испанских войск в Англию. Эти рассказы почему-то не слишком заинтересовали Уильяма Сесила, но были подробно записаны. Со своей стороны епископ Лесли настаивал, что он лично не одобрял эти планы, а лишь хотел через посредство флорентийского банкира получить финансовую помощь для Марии Стюарт от папы Пия V, от герцога Альбы, от кого только возможно, и направить собранные таким образом средства на борьбу с врагами опальной шотландской королевы там, в Шотландии. Все же остальные планы заговорщиков, по словам Лесли, происходили от герцога Норфолка, Марии Стюарт и, возможно, испанского посланника дона Герау Деспеса, и были инспирированы из заграницы. В числе основных подстрекателей назывались имена папы Пия V, испанского короля Филиппа II, французского короля Карла IX, вернее, его матери Марии Медичи, герцога Альбы и др. Это придавало большой масштаб раскрытому заговору. Большая часть протоколов допросов епископа Лесли сохранилась, и они странным образом противоречат образу героического мученика, который встаёт со страниц “Апологии”, написанной Лесли через несколько лет после отъезда из Англии. Лесли к тому же охотно подписывал протоколы своих допросов, а герцог Норфолк категорически отказывался это делать, так что следователям частенько приходилось подделывать подпись герцога на листах протоколов. Кроме того, по своей инициативе и с разрешения властей Лесли в ноябре 1571 года написал письмо Марии Стюарт, в котором сообщал, что ему во время следствия пришлось во всём признаться. Из этого письма следовало, что Мария Стюарт также принимала активное участие и в этом заговоре. Лесли увещевал Марию Стюарт смириться и положиться на милость королевы Елизаветы. Мария Стюарт некоторое время считала, что епископа Лесли силой заставили написать такое письмо. Разговорившегося Лесли было трудно остановить. Он подробно обрисовал роли Марии Стюарт и герцога Норфолка в организации восстания на севере Англии в 1569 году, а также рассказал об их деятельности в подготовке нового восстания католиков, теперь уже в Восточной Англии. Много порассказал епископ Лесли и о других делишках Марии Стюарт. Он рассказал, что шотландская королева организовала убийство своего второго мужа Генриха Стюарта, лорда Дарнли (1545-1567) и чуть ли не лично участвовала в этом мероприятии. Фантазия епископа разыгралась, и он стал утверждать, что Мария Стюарт отравила своего первого мужа, французского короля Франциска II (1544-1560), и уже подготавливала отравление своего третьего мужа, Джеймса Хэпбёрна, 4-го графа Босуэла (1535-1578). Насчёт Босуэла – не знаю, но зачем ей было отравлять Франциска II, со смертью которого она теряла своё высокое положение? На этот вопрос епископ Лесли вразумительного ответа так и не смог дать. И в своей “Апологии” епископ о таких своих показаниях не упоминает. Хорошо, что сохранились протоколы его допросов. Перед судом над участниками заговора правительство выпустило специальную декларацию, в которой указывалось, какими мотивами и средствами должны были руководствоваться следователи при допросах обвиняемых. В частности, там говорилось, что пыткам подвергали только заведомых преступников, которые не желали сознаваться в содеянном. Специально оговаривалось, что "королевские слуги, тюремщики, обязанностью и занятием которых является управление дыбой, даже получили особое указание от тех, кто присутствовал на допросах, использовать её настолько милосердно, насколько это возможно". Если в отношении епископа Росского и герцога Норфолка пытки не применялись, то к большинству остальных арестованных следователи не были столь снисходительными, поэтому к их показаниям следует относиться с осторожностью; но, например, Хикфорд и Бэннистер и на дыбе были не слишком разговорчивыми, но свою вину чистосердечно признали. За это и за верность своему господину они заплатили головой. Кстати, Шарль Байи несколько лет просидел в тюрьме, а потом его выслали на Континент. Уильям Баркер был замешан в этом заговоре по самые уши, на суде признал свою вину в государственной измене и был приговорён в январе 1572 года к смертной казни. Однако, вот что удивительно: всего через несколько дней, 2 февраля того же года, он получил помилование от королевы Елизаветы. Случай беспрецедентный для того времени. Чем он заслужил такую милость? Одного чистосердечного признания своей вины для этого было слишком мало. Герцога Норфолка судили 16 января 1572 года. Судей отбирали из числа пэров Англии, но в их состав вошли исключительно недруги герцога Норфолка. У герцога не было времени для подготовки к суду, его не ознакомили с конкретными обвинениями, кроме стандартного обвинения в государственной измене, ему даже не выделили защитника. Были зачитаны свидетельские показания, полностью уличавшие герцога Норфолка в государственной измене, в подготовке покушения на жизнь королевы и в организации вражеского вторжения на территорию Англии. Самих свидетелей в зале суда не было. Герцог был приговорён к смертной казни на плахе, которая должна была состояться 8 февраля 1572 года. Однако королева из-за сомнений в целесообразности такой меры в отношении герцога Норфолка перенесла казнь на 28 февраля, а потом – на 12 апреля. Собравшийся весной парламент требовал приведения приговора в исполнение, но королева склонялась к пожизненному тюремному заключению. Судьбу герцога окончательно решило то обстоятельство, что был раскрыт очередной заговор, целью которого было освобождение герцога Норфолка. К заговору были причастны Мария Стюарт и дон Герау Деспес. Только после этого, в конце мая 1572 года королева приняла окончательное решение и назначила казнь на 2 июня. На эшафоте герцогу позволили произнести предсмертную речь, в которой Норфолк вновь отверг обвинения в подготовке мятежа и организации вражеского вторжения в Англию; герцог также отверг папу и его религию и хотел умереть истинным протестантом. Перед тем как положить голову на плаху, герцог обратился к Богу с молитвой о том, чтобы его казнь оказалась последней при нынешнем царствовании. Бог, похоже, его не услышал, или у него были другие планы. Епископ Росский наблюдал за казнью Норфолка из окна своей камеры в Тауэре, и много думал... А что же стало с Ридольфи? Мы его покинули в сентябре 1571 года, когда он выехал из Мадрида во Фландрию к герцогу Альбе. Альба встретил Ридольфи не слишком ласково, опять много расспрашивал посланца и утвердился в своём подозрении, что Ридольфи – полное ничтожество, на дополнительные вопросы по существу заговора ничего сказать не может и всю историю с заговором, вероятно, придумал для выманивания денег. Когда же пришли известия об аресте герцога Норфолка, епископа Росского и их слуг, Альба с презрением отправил неудачливого заговорщика в Рим. В Риме Ридольфи устроился намного уютнее, папа сделал его сенатором, а сам Ридольфи везде рассказывал о том, что он организовал великолепный заговор с целью устранения английской королевы Елизаветы, но всё дело провалилось из-за враждебности и зависти герцога Альбы. Ридольфи даже написал письмо Марии Стюарт, в котором заявил, что он удаляется от дел, иначе говоря, что он делами шотландской королевы больше заниматься не будет. Ридольфи продолжал выполнять отдельные поручения римской курии и миланских герцогов, не оставляя, впрочем, и своей финансовой деятельности. Пытался Ридольфи ещё и заработать на этой истории, но новый папа Григорий XIII (1502-1585) отклонил его прошение о возмещении убытков, понесённых во славу католической церкви. Когда в 1603 году королём Англии стал сын Марии Стюарт Джеймс I (1566-1625), Ридольфи обратился к нему с просьбой о возмещении убытков, которые он понёс в Англии, пытаясь освободить мать короля, однако король Англии остался глух к просьбам назойливого флорентийца. Вероятно, Джеймс I был в курсе дела. Уильям Сесил летом 1572 года стал лордом, получив титул барона Бёрли, и был назначен на должность лорда-казначея Англии. Френсис Уолсингем сменил Сесила на должности государственного секретаря, однако руководил политикой правительства королевы по-прежнему лорд Бёрли. Испанский посол дон Герау Деспес вскоре после казни герцога Норфолка отбыл в Испанию. Епископ Росский провёл несколько неприятных недель в Тауэре, затем его перевели во дворец одного англиканского епископа, где он содержался под строгим присмотром, а потом выслали во Францию. Мария Стюарт... Что стало с Марией Стюарт, все прекрасно знают. Скажу лишь, что летом 1572 года французский король Карл IX в одном из писем так отозвался о заговорщицкой деятельности шотландской королевы: "Эта несчастная дура до тех пор не успокоится, пока не свернёт себе шею. Она дождётся, что её казнят, а всё по собственной глупости. Я просто не вижу, чем тут можно помочь". Карл IX оказался совершенно прав.

Восьмого января в полицию города Ивделя поступило сообщение от спасателей об обнаружении туристами тела неизвестного человека за перевалом Дятлова. Следователи нашли тело 13 января. По информации СК, погибшему 47 лет, он из Челябинской области, уроженец Казахстана. Телесных повреждений у погибшего не выявлено, но обнаружены явные признаки переохлаждения. При этом у погибшего были с собой необходимые запасы еды, воды, палатка, спальные мешки, средства для разжигания костра и другие вещи, необходимые для жизни при суровых морозах. Создается впечатление, что на человека что-то повлияло, он просто лег и не захотел больше жить...

Я просто к чему. Предмет массивный сам по себе. Если это нащечник или что-то подобное, то утеря небольшой части. Но в таком случае, он перевернется и голова будет болтаться внизу. Тогда предполагаем более массивную деталь, а это уже не нащечник, а что-то другое. Или же это пришивная штука. Т.ч. мои варианты не бляшка в прямом смысле, а накладка достаточно крупная, возможно на горит или щит.

Слом только в нижней части?

О БАНЕ. Любой мужчина мечтает напиться, сесть не в тот самолет и чтоб наутро Барбара Брыльска гладила его пальцем по щеке. И еще мне сказали: будет ужин, все домашнее, поросенок с яблоком во рту... Поэтому я пошел в баню. Баня маленькая, двухместная, мне выпало мыться с Колей. Гости смотрели нам вслед с пониманием. Все были в курсе, Коля родился и вырос в мартеновской печи. При виде тазиков он дуреет. В нем просыпается огненный монстр, демон веника и пара. А я ж не знал. Я шел просто мыться и говорить о женской вредности. Он надел шапку, перчатки. По глазам было видно, надел бы и валенки, не было. Сказал, надо поддать. Поддавал, пока не взорвался градусник. — Ну вот, теперь хорошо, — обрадовался Коля. Меж тем, в парилке настало ядерное лето, все вокруг сделалось лиловым и малиновым как на Венере в середине августа. На всякий случай я показал Коле жестами, какой я несчастный. Как бы намекнул что сдаюсь и готов уже перейти к пьянству, самолету и Барбаре Брыльской. Коля сказал, сейчас мы восстановим мне оптимизм. С трогательной заботой к моим неурядицам он взмахнул веником каким-то самурайским способом. Примерно на втором ударе из меня выбежали все микробы, в том числе полезные. Тогда же открылась разница между баней и процессом распада ядра. И еще я понял, кого из гостей планировали подать на стол с яблоком во рту. На третьем ударе я отрекся от гелиоцентрческой модели мира в пользу плоской земли, плывущей на черепахе. Все, говорю, Коля, никто нигде уже не вертится, только не надо больше вот этого. В ответ Коля показал как делают «припарки». Ну, которые мертвым ни к чему. Конечно, ни к чему. Кому ж надо чтоб мертвые бегали по бане, жалуясь на ожоги. Потом, когда я все-таки выжил и ел пирожки с черникой, складывая их в столбики по три, и все гости казались мне одной сплошной Барбарой Брыльской, Коля рассказал Очень Короткую Историю. — Однажды я мылся со сталеварами. Думал, сдохну. Было очень жарко, ужасно. Этих мужиков в деревне называли «сталевары». Они вообще беспредельщики. Один выбежал с тазиком под дождь, его ударила молния, он ничего, дальше мыться пошел. Так сказал Коля и тревожно посмотрел на закат...

7-летний мальчик читает Владимира Высоцкого

В этом выпуске я привожу высказывания Чехова, в основном, о русских писателях-современниках, и не только о них. Возможно, знакомство с мнениями Чехова позволит кому-нибудь по-новому взглянуть на устоявшиеся характеристики. Все цитаты взяты из писем Антона Павловича к реальным людям. В качестве вступления возьмём письмо, написанное Чеховым в 1886 году В.Г. Короленко: "Из всех ныне благополучно пишущих россиян я самый легкомысленный и несерьёзный; я на замечании. Выражаясь языком поэтов, свою чистую музу я любил, но не уважал, изменял ей и не раз водил её туда, где ей не подобает быть. Вы же серьёзны, крепки и верны. Разница между нами, как видите, большая, но, тем не менее, читая Вас и теперь познакомившись с Вами, я думаю, что мы друг другу не чужды. Прав я или нет, я не знаю, но мне приятно так думать". В начале 1888 года Чехов обрисовал писателю и драматургу Леонтьеву (Щеглову) свой взгляд на современную литературу: "Писатели ревнивы, как голуби. Лейкину не нравится, если кто пишет из купеческого быта, Лескову противно читать повести из поповского быта, не им написанные... Все нервны и ревнивы". О Мережковском, например, Чехов написал Суворину в начале ноября 1888 года: "Мережковский пишет гладко и молодо, но на каждой странице он трусит, делает оговорки и идёт на уступки - это признак, что он сам не уясняет себе вопроса... Меня величает он поэтом, мои рассказы - новеллами, моих героев - неудачниками, значит, дует в рутину. Пора бы бросить неудачников, лишних людей и проч. и придумать что-нибудь своё. Мережковский моего монаха, сочинителя акафистов, называет неудачником. Какой же это неудачник? Дай Бог всякому так пожить: и в Бога верил, и сыт был, и сочинять умел... Делить людей на удачников и неудачников - значит смотреть на человеческую природу с узкой предвзятой точки зрения. Удачник Вы или нет? А я? А Наполеон? Ваш Василий? Где тут критерий? Надо быть Богом, чтобы уметь отличать удачников от неудачников и не ошибаться". В начале мая 1889 года Чехов высказал писателю Тихонову своё отрицательное мнение о Гончарове: "Читаю Гончарова и удивляюсь. Удивляюсь себе: за что я до сих пор считал Гончарова первоклассным писателем? Его “Обломов” совсем неважная штука. Сам Илья Ильич, утрированная фигура, не так уж крупен, чтобы из-за него стоило писать целую книгу. Обрюзглый лентяй, каких много, натура не сложная, дюжинная, мелкая; возводить сию персону в общественный тип - это дань не по чину. Я спрашиваю себя: если бы Обломов не был лентяем, то чем бы он был? И отвечаю: ничем. А коли так, то и пусть себе дрыхнет. Остальные лица мелки, пахнут лейковщиной, взяты небрежно и наполовину сочинены. Эпохи они не характеризуют и нового ничего не дают. Штольц не внушает мне никакого доверия. Автор говорит, что это великолепный малый, а я не верю. Это продувная бестия, думающая о себе очень хорошо и собою довольная... Ольга сочинена и притянута за хвост. А главная беда во всем романе холод, холод..." В том же письме Чехов восторгается Гоголем: "Зато, как непосредственен, как силён Гоголь, и какой он художник! Одна его “Коляска” стоит двести тысяч рублей. Сплошной восторг и больше ничего. Это великолепнейший русский писатель". После смерти Салтыкова (Щедрина) Чехов написал поэту А.Н. Плещееву, которого он очень уважал: "Мне жаль Салтыкова. Это была сильная голова. Тот сволочной дух, который живёт в мелком измошенничавшемся душевно русском интеллигенте среднего пошиба, потерял в нём своего самого упрямого и назойливого врага. Обличать умеет каждый газетчик, издеваться умеет Буренин, но открыто презирать умел только Салтыков. Две трети читателей не любили его, но верили ему все. Никто не сомневался в искренности его презрения". В феврале 1893 года Чехов высказал Суворину своё мнение о творчестве Тургенева: "Боже мой! Что за роскошь “Отцы и дети”! Просто хоть караул кричи. Болезнь Базарова сделана так сильно, что я ослабел, и было такое чувство, как будто я заразился от него. А конец Базарова? А старички? А Кукшина? Это чёрт знает как сделано. Просто гениально... “Накануне” мне не нравится, кроме отца Елены и финала. Финал полон трагизма. “Ася” мила. “Затишье” скомкано и не удовлетворяет. “Дым” мне не нравится совсем. “Дворянское гнездо” слабее “Отцов и детей”, но финал тоже похож на чудо. Кроме старушки в Базарове, то есть матери Евгения и вообще матерей, особенно светских барынь, которые все, впрочем, похожи одна на другую (мать Лизы, мать Елены), да матери Лаврецкого, бывшей крепостной, да ещё простых баб, все женщины и девицы Тургенева невыносимы своей деланностью и, простите, фальшью. Лиза, Елена - это не русские девицы, а какие-то Пифии, вещающие, изобилующие претензиями не по чину. Ирина в “Дыме”, Одинцова в “Отцах и детях”, вообще львицы, жгучие, аппетитные, ненасытные, чего-то ищущие - все они чепуха. Как вспомнишь толстовскую Анну Каренину, то все эти тургеневские барыни со своими соблазнительными плечами летят к чёрту. Женские отрицательные типы, где Тургенев слегка карикатурит (Кукшина) или шутит (описание балов), нарисованы замечательно и удались ему до такой степени, что, как говорится, комар носа не подточит. Описания природы хороши, но... чувствую, что мы уже отвыкаем от описаний такого рода и что нужно что-то другое". В феврале 1902 года Чехов добавил: "Читаю Тургенева. После этого писателя останется 1/8 или 1/10 из того, что он написал, всё же остальное через 25-35 лет уйдёт в архив". В марте 1895 года Чехов в письме к Суворину сделал комичную зарисовку: "Моя мать, заказывая мяснику мясо, сказала, что нужно мясо получше, так как у нас гостит Лейкин из Петербурга."Это какой Лейкин? – изумился мясник. – Тот, что книги пишет?" и прислал превосходного мяса. Стало быть, мясник не знает, что я тоже пишу книги, так как для меня он всегда присылает одни только жилы". В самом начале 1899 года Чехов в письме к Максиму Горькому коротко разбирает его творчество: "...нет сдержанности, нет грации. Когда на какое-нибудь определенное действие человек затрачивает наименьшее количество движений, то это грация. В Ваших же затратах чувствуется излишество... Частое уподобление человеку (антропоморфизм), когда море дышит, небо глядит, степь нежится, природа шепчет, говорит, грустит и т. п., такие уподобления делают описания несколько однотонными, иногда слащавыми, иногда неясными. Красочность и выразительность в описании природы достигаются только простотой, такими простыми фразами, как “зашло солнце”, “стало темно”, “пошёл дождь” и т. д." В марте того же года в письме к Авиловой Чехов продолжает эту же тему: "Горький мне нравится, но в последнее время он стал писать чепуху, чепуху возмутительную, так что я скоро брошу его читать... Короленко чудесный писатель. Его любят - и недаром. Кроме всего прочего в нём есть трезвость и чистота". В январе 1900 года в письме к своему другу и однокурснику Россолимо Чехов так говорит о детской литературе: "Писать для детей вообще не умею, пишу для них раз в десять лет и так называемой детской литературы не люблю и не признаю. Детям надо давать только то, что годится и для взрослых. Андерсен, “Фрегат Паллада”, Гоголь читаются охотно детьми, взрослыми также. Надо не писать для детей, а уметь выбирать из того, что уже написано для взрослых, т. е. из настоящих художественных произведений". Журналист Поссе в конце февраля 1900 года получил такой отзыв Чехова о новом романе Горького: "“Фома Гордеев” написан однотонно, как диссертация. Все действующие лица говорят одинаково: и способ мыслить у них одинаковый. Все говорят не просто, а нарочно; у всех какая-то задняя мысль; что-то не договаривают, как будто что-то знают; на самом же деле они ничего не знают, а это у них такой “facon de parler” - говорить и не договаривать". В конце июля 1902 года Чехов в письме к Горькому успевает высказаться о творчестве Леонида Андреева: "“Мысль” Л. Андреева - это нечто претенциозное, неудобопонятное и, по-видимому, ненужное, но талантливо исполненное. В Андрееве нет простоты, и талант его напоминает пение искусственного соловья". От предложения Дягилева сотрудничать в журнале “Мир искусства” Чехов уклонился в своей полушутливой манере: "Как бы это я ужился под одной крышей с Д.С. Мережковским, который верует определенно, верует учительски, в то время как я давно растерял свою веру и только с недоумением поглядываю на всякого интеллигентного верующего. Я уважаю Д.С. и ценю его и как человека и как литературного деятеля, но ведь воз-то мы, если и повезем, то в разные стороны". Однажды в Ялте Чехов с восторгом отозвался о лермонтовском “Парусе”: "Это стоит всего Брюсова и Урениуса со всеми их потрохами". Бунин поинтересовался: "Какого Урениуса?" Чехов удивился: "А разве нет такого поэта?" Бунин не поддался: "Нет". Тогда Чехов с самым серьёзным видом продолжал: "Ну, Упрудиуса. Вот им бы в Одессе жить. Там думают, что самое поэтическое место в мире - Николаевский бульвар: и море, и кафе, и музыка, и все удобства, - каждую минуту сапоги можно почистить". В письме к Плещееву Чехов коротко характеризует Гиляровского: "Он чует красоту в чужих произведениях, знает, что первая и главная прелесть рассказа – это простота и искренность, но быть искренним и простым в своих рассказах он не может: не хватает мужества". Если о прозаиках Чехов судил строго, но справедливо, то о современных поэтах он чаще всего отзывался презрительно: "[Современные] прозаики ещё туда-сюда, поэты же – совсем швах. Народ необразованный, без знаний, без мировоззрения. Прасол Кольцов, не умевший писать грамотно, был гораздо цельнее, умнее и образованнее всех современных молодых поэтов, взятых вместе". “Прасол” – это слово требует отдельного комментария. Так в России назвали оптовых скупщиков мяса и рыбы для последующей розничной торговли. Обычно свой товар им приходилось засаливать, отсюда, как считают, и произошло такое название этой профессии. *** Журналист А. Плещеев, сын поэта Плещеева, в 1888 году прислал Чехову такой отзыв Салтыкова (Щедрина) о творчестве Антона Павловича: "Был отец у Салтыкова, который в восторге от "Степи"."Это прекрасно", - говорил он отцу и вообще возлагает на Вас великие надежды. Отец говорит, что он редко кого хвалит из новых писателей, но от Вас он в восторге". Указатель имён Авилова, Лидия Алексеевна (дев. Страхова, 1864-1943). Андреев, Леонид Николаевич (1871-1919). Брюсов, Валерий Яковлевич (1873-1924). Буренин, Виктор Петрович (1841-1926). Гиляровский, Владимир Алексеевич (1855-1935). Гоголь, Николай Васильевич (1809-1852). Гончаров, Иван Александрович (1812-1891). Дягилев, Сергей Павлович (1872-1929). Кольцов, Алексей Васильевич (1809-1842). Короленко, Владимир Галактионович (1853-1921). Лейкин, Николай Александрович (1841-1906). Леонтьев, Иван Леонтьевич (псевдоним Щеглов, 1856-1911). Лермонтов, Михаил Юрьевич (1814-1841). Лесков, Николай Семёнович (1831-1895). Мережковский, Дмитрий Сергеевич (1865-1941). Пешков, Алексей Максимович (псевдоним Максим Горький, 1868-1936). Плещеев, Алексей Николаевич (1825-1893). Плещеев Александр Алексеевич (1858-1944). Поссе, Владимир Александрович (1864-1940). Россолимо, Григорий Иванович (1860-1928). Салтыков, Михаил Евграфович (псевдоним Николай Щедрин, 1826-1889). Суворин, Алексей Сергеевич (1834-1912). Тихонов, Владимир Алексеевич (1857-1914). Толстой, Лев Николаевич (1828-1910). Тургенев, Иван Сергеевич (1818-1893). Чехов, Антон Павлович (1860-1904).

Ридольфи должен был продемонстрировать в Мадриде всю серьёзность своей миссии, и он начал стараться. Вначале Ридольфи отправил письма Норфолку и Марии Стюарт, но это были совершенно бессодержательные послания, которые кроме неясных намёков на какие-то события ничего не содержали. Не говоря о том, что эти послания наверняка перехватили бы английские спецслужбы, эти послания из Испании могли принести своим адресатам один только вред самим фактом наличия прямых связей с Мадридом. Не оставил Ридольфи без внимания и рекомендации герцога Альбы, который считал, что выступление английских католиков следует начинать с убийства королевы Елизаветы. Он разработал план убийства Елизаветы, в котором главную роль должен был играть один из генералов герцога Альбы во Фландрии – маркиз Джан Луиджи Вителли (1519-1575), известный по прозвищу “chiappino”, то есть живодёр. Достойная кандидатура. С этим планом тоже много неясностей. Интересно, знал ли Сесил о таком плане? Или это была подстраховка самого Ридольфи? И, вообще, знал ли о своей роли сам Вителли? Ведь вскоре маркиз Вителли прибыл в Лондон в качестве флорентийского посла, был тепло принят королевой Елизаветой, и ни в каких попытках связаться с заговорщиками он не был замечен. Испанский король Филипп II с интересом ознакомился с планом Ридольфи, одобрил идею устранения английской королевы, но посоветовал уточнить детали и исполнителей с герцогом Альбой. Ридольфи подчинился и 11 сентября отбыл из Мадрида к герцогу Альбе, который очень сдержанно оценивал как шансы английских заговорщиков, так и личность Ридольфи. Теперь нам следует вернуться в Англию, где с лета 1571 года все главные заговорщики были практически полностью изолированы друг от друга. Связь между ними могла осуществляться с помощью очень небольшого числа лиц, среди которых выделялись Ридольфи и Уильям Баркер, который много лет был личным секретарём герцога Норфолка. Когда же Ридольфи отбыл на Континент, связь осуществлялась, в основном, через Баркера. Судя по дальнейшему ходу событий и следствия, Баркер также был завербован Сесилом или его людьми. Получается, что все заговорщики получали большую часть информации из одних и тех же рук, а именно, от Сесила. Этим и объясняет схожесть показаний всех обвиняемых. Но я забегаю вперёд. Сесил всё ещё топтался на месте, когда ему на помощь пришла удача. Из Франции для Марии Стюарт прислали 600 фунтов стерлингов, как говорится, для борьбы с её врагами в Шотландии. Где же ещё? По просьбе пленённой королевы французы каким-то образом передали эти деньги Норфолку, который обязался доставить их по назначению. Уильям Сесил решил взять эту финансовую операцию под свой контроль, и сделал это достаточно тонко. Герцог Норфолк поручил своему доверенному секретарю Роберту Хикфорду отправку денег в свои северные поместья, откуда управляющий поместьями герцога Лоренс Бэннистер должен был переправить их в Шотландию. В самом факте пересылки денег никакого преступления ещё не было, но ведь вместе с деньгами обычно пересылались письма или документы. Вот бумаги-то интересовали Сесила больше всего. Но Хикфорд и Бэннистер были слишком преданы своему хозяину, и завербовать их не удалось. Но ведь кто-то же должен был доставить деньги на север. Хикфорду подвернулся некий купец из Шрусбери по имени Томас Браун, который отправлялся в те края. Скорее всего, Браун не был случайным человеком, Хикфорд не мог доверить деньги и секретную корреспонденцию совсем уж незнакомому человеку. Но знал про Брауна и Сесил, перевербовавший Брауна, а иначе трудно объяснить дальнейшие события. Официальная версия выглядит так. Хикфорд попросил Брауна за соответствующее вознаграждение передать Бэннистеру мешок с серебром на 50 фунтов. Вполне обычная просьба для того времени. По дороге Браун, якобы, заподозрил неладное, так как мешок с серебром показался ему слишком тяжёлым. Он взломал печати, вскрыл мешок и обнаружил в нём золото на значительно большую сумму, чем ему говорили, а также пакет с шифрованными письмами. Браун оказался законопослушным купцом и немедленно доставил этот злополучный мешок со всем содержимым Уильяму Сесилу. Хикфорда немедленно арестовали, но он клятвенно заверял следователей, что не знает ключа к зашифрованным письмам из мешка. Сесил ему не поверил. Стали с пристрастием допрашивать других слуг Норфолка, и один из них указал тайник в спальне герцога, в котором обнаружили письма от Ридольфи с планами убийства королевы Елизаветы и испанского вторжения в Англию. После этого Хикфорд сломался и выдал Сесилу ключ к шифру писем в мешке. После прочтения писем стало ясно, что под кодом “40” скрывался герцог Норфолк, а “30” обозначало епископа Лесли. Этой же ночью Норфолка арестовали и снова отправили в Тауэр. Во время следствия Норфолк держался лучше всех. Он с самого начала отверг все обвинения и попытался переправить на волю письмо для своих слуг, чтобы они сожгли всю шифрованную переписку герцога. Это письмо люди Сесила перехватили, что вызвало новые обыски в доме Норфолка и пытки его слуг. Один из слуг не выдержал пыток и указал на ещё один тайник герцога, в котором была обнаружена почти вся переписка герцога Норфолка с Марией Стюарт. Если был арестован номер “40”, то следовало немедленно арестовать и номер “30”, и с разрешения королевы Сесил тогда же арестовал епископа Лесли. Королева строго приказала Сесилу не применять к Лесли пыток и других мер физического воздействия, но епископ этого не знал и “запел” практически сразу же. Вот и посмотрим теперь на поведение главных заговорщиков во время следствия. Помимо захваченных бумаг против Норфолка должны были дать показания его слуги, но Хикфорд (по болезни) и Бэннистер были довольно слабо связаны с письмами Ридольфи, и на следствии они держались мужественно, почти не давая показаний на своего шефа даже под пыткой. Полной противоположностью этим доверенным лицам герцога стало поведение на следствии Уильяма Баркера, давшего самые обличающие показания против Норфолка. Позднее, на суде, Норфолк назвал показания Баркера ложью, но на эти слова обвиняемого судьи не обратили никакого внимания, так как он и показания епископа Лесли назвал лживыми. Именно Баркер последнее время поддерживал связи между Ридольфи и заговорщиками, а Хикфорд в своих показаниях заявил, что Баркер ведал перепиской между герцогом и Марией Стюарт, которая почти полностью попала в руки властей. Официально считается, что тайник с этой перепиской указал не Баркер, а другой слуга, но кто знает... Тот же Баркер доставлял Норфолку (по поручению Лесли) письма Ридольфи и даже послание от папы Пия V. Так что Баркеру было, о чём рассказывать следствию, и он говорил... Баркер рассказал, что он организовывал встречи Норфолка с Ридольфи. Норфолк признал, что он действительно в течение часа беседовал с флорентийским банкиром, но о чисто финансовых вопросах. О заговоре против королевы Елизаветы и о вторжении испанских войск речь у них не заходила. Герцог якобы только дал Ридольфи письменные инструкции по финансовым вопросам, но получить подтверждение от Ридольфи оказалось затруднительно. Тогда Баркер, присутствовавший на той встрече, заявил, что он организовал две встречи Норфолка с Ридольфи. Норфолк категорически отрицал факт второй встречи с Ридольфи, а также выразил своё возмущение тем, что Баркер по совету Ридольфи якобы от имени герцога вступил в контакт с испанским послом доном Герау Деспесом. Не отрицал Норфолк и факта получения письма от папы Пия V, но отметил, что Баркер по поручению Лесли передал ему только расшифровку письма от папы, а оригинала письма он не видел. Кроме того, это письмо было ответом на послание герцога Норфолка, а он никаких писем папе не посылал. Следовательно, папе было послано поддельное письмо от его имени. Герцог правильно вычислил, как действовали английские спецслужбы, но ему это знание не помогло. Когда речь зашла о расшифрованном письме к “40”, Норфолк признал, что получил такое послание, но заявил, что в нём речь шла только о той финансовой помощи, которую герцог Альба был согласен выделить для помощи Марии Стюарт. Тогда Норфолку предъявили независимые показания Баркера и епископа Лесли о том, что письмо имело все признаки государственной измены, а герцог заявил, что секретарь епископа, сбежавший во Францию, и тот же Баркер знали шифр и могли написать в письме всё что угодно. Когда же следователь спросил, почему Ридольфи вообще писал Норфолку, герцог ответил, что ему это неизвестно, что Баркер доставил ему от Лесли только расшифрованный текст послания, а оригинала письма он так и не видел. Во время следствия герцогу много раз указывали на то, что против него имеется целый ряд уличающих показаний от лиц, которые были арестованы, находились в тюрьме и никак не могли согласовывать свои показания. Норфолк на это сказал, что или все эти показания имеют один источник, или передавались от одного лица другому, чем и объясняется их идентичность. Из приведённых фактов видно, что герцог Норфолк на следствии не дал никаких добровольных показаний, признавался только в том, что подтверждалось документами, а не показаниями других свидетелей, а все остальные обвинения он категорически отвергал. В общем, он не пошёл на сотрудничество со следствием, за что его несколько раз упрекали. Высказывались предположения, что герцогу и не было в чём признаваться, что значительная часть документов, фигурировавших на следствии, была подделана английскими спецслужбами, а деятельность заговорщиков умело регулировалась Сесилом с одобрения королевы. Я с такими взглядами не согласен, так как ведь были и настоящие антиправительственные письма, и пересылка денег, да и план женитьбы Норфолка на Марии Стюарт выглядит достаточно подозрительно. Правда, когда следствие подошло к концу, Норфолк понял, что он обречён, и написал покаянное письмо королеве Елизавете, но было уже поздно...