Yorik

О БАНЕ. Любой мужчина мечтает напиться, сесть не в тот самолет и чтоб наутро Барбара Брыльска гладила его пальцем по щеке. И еще мне сказали: будет ужин, все домашнее, поросенок с яблоком во рту... Поэтому я пошел в баню. Баня маленькая, двухместная, мне выпало мыться с Колей. Гости смотрели нам вслед с пониманием. Все были в курсе, Коля родился и вырос в мартеновской печи. При виде тазиков он дуреет. В нем просыпается огненный монстр, демон веника и пара. А я ж не знал. Я шел просто мыться и говорить о женской вредности. Он надел шапку, перчатки. По глазам было видно, надел бы и валенки, не было. Сказал, надо поддать. Поддавал, пока не взорвался градусник. — Ну вот, теперь хорошо, — обрадовался Коля. Меж тем, в парилке настало ядерное лето, все вокруг сделалось лиловым и малиновым как на Венере в середине августа. На всякий случай я показал Коле жестами, какой я несчастный. Как бы намекнул что сдаюсь и готов уже перейти к пьянству, самолету и Барбаре Брыльской. Коля сказал, сейчас мы восстановим мне оптимизм. С трогательной заботой к моим неурядицам он взмахнул веником каким-то самурайским способом. Примерно на втором ударе из меня выбежали все микробы, в том числе полезные. Тогда же открылась разница между баней и процессом распада ядра. И еще я понял, кого из гостей планировали подать на стол с яблоком во рту. На третьем ударе я отрекся от гелиоцентрческой модели мира в пользу плоской земли, плывущей на черепахе. Все, говорю, Коля, никто нигде уже не вертится, только не надо больше вот этого. В ответ Коля показал как делают «припарки». Ну, которые мертвым ни к чему. Конечно, ни к чему. Кому ж надо чтоб мертвые бегали по бане, жалуясь на ожоги. Потом, когда я все-таки выжил и ел пирожки с черникой, складывая их в столбики по три, и все гости казались мне одной сплошной Барбарой Брыльской, Коля рассказал Очень Короткую Историю. — Однажды я мылся со сталеварами. Думал, сдохну. Было очень жарко, ужасно. Этих мужиков в деревне называли «сталевары». Они вообще беспредельщики. Один выбежал с тазиком под дождь, его ударила молния, он ничего, дальше мыться пошел. Так сказал Коля и тревожно посмотрел на закат...

7-летний мальчик читает Владимира Высоцкого

В этом выпуске я привожу высказывания Чехова, в основном, о русских писателях-современниках, и не только о них. Возможно, знакомство с мнениями Чехова позволит кому-нибудь по-новому взглянуть на устоявшиеся характеристики. Все цитаты взяты из писем Антона Павловича к реальным людям. В качестве вступления возьмём письмо, написанное Чеховым в 1886 году В.Г. Короленко: "Из всех ныне благополучно пишущих россиян я самый легкомысленный и несерьёзный; я на замечании. Выражаясь языком поэтов, свою чистую музу я любил, но не уважал, изменял ей и не раз водил её туда, где ей не подобает быть. Вы же серьёзны, крепки и верны. Разница между нами, как видите, большая, но, тем не менее, читая Вас и теперь познакомившись с Вами, я думаю, что мы друг другу не чужды. Прав я или нет, я не знаю, но мне приятно так думать". В начале 1888 года Чехов обрисовал писателю и драматургу Леонтьеву (Щеглову) свой взгляд на современную литературу: "Писатели ревнивы, как голуби. Лейкину не нравится, если кто пишет из купеческого быта, Лескову противно читать повести из поповского быта, не им написанные... Все нервны и ревнивы". О Мережковском, например, Чехов написал Суворину в начале ноября 1888 года: "Мережковский пишет гладко и молодо, но на каждой странице он трусит, делает оговорки и идёт на уступки - это признак, что он сам не уясняет себе вопроса... Меня величает он поэтом, мои рассказы - новеллами, моих героев - неудачниками, значит, дует в рутину. Пора бы бросить неудачников, лишних людей и проч. и придумать что-нибудь своё. Мережковский моего монаха, сочинителя акафистов, называет неудачником. Какой же это неудачник? Дай Бог всякому так пожить: и в Бога верил, и сыт был, и сочинять умел... Делить людей на удачников и неудачников - значит смотреть на человеческую природу с узкой предвзятой точки зрения. Удачник Вы или нет? А я? А Наполеон? Ваш Василий? Где тут критерий? Надо быть Богом, чтобы уметь отличать удачников от неудачников и не ошибаться". В начале мая 1889 года Чехов высказал писателю Тихонову своё отрицательное мнение о Гончарове: "Читаю Гончарова и удивляюсь. Удивляюсь себе: за что я до сих пор считал Гончарова первоклассным писателем? Его “Обломов” совсем неважная штука. Сам Илья Ильич, утрированная фигура, не так уж крупен, чтобы из-за него стоило писать целую книгу. Обрюзглый лентяй, каких много, натура не сложная, дюжинная, мелкая; возводить сию персону в общественный тип - это дань не по чину. Я спрашиваю себя: если бы Обломов не был лентяем, то чем бы он был? И отвечаю: ничем. А коли так, то и пусть себе дрыхнет. Остальные лица мелки, пахнут лейковщиной, взяты небрежно и наполовину сочинены. Эпохи они не характеризуют и нового ничего не дают. Штольц не внушает мне никакого доверия. Автор говорит, что это великолепный малый, а я не верю. Это продувная бестия, думающая о себе очень хорошо и собою довольная... Ольга сочинена и притянута за хвост. А главная беда во всем романе холод, холод..." В том же письме Чехов восторгается Гоголем: "Зато, как непосредственен, как силён Гоголь, и какой он художник! Одна его “Коляска” стоит двести тысяч рублей. Сплошной восторг и больше ничего. Это великолепнейший русский писатель". После смерти Салтыкова (Щедрина) Чехов написал поэту А.Н. Плещееву, которого он очень уважал: "Мне жаль Салтыкова. Это была сильная голова. Тот сволочной дух, который живёт в мелком измошенничавшемся душевно русском интеллигенте среднего пошиба, потерял в нём своего самого упрямого и назойливого врага. Обличать умеет каждый газетчик, издеваться умеет Буренин, но открыто презирать умел только Салтыков. Две трети читателей не любили его, но верили ему все. Никто не сомневался в искренности его презрения". В феврале 1893 года Чехов высказал Суворину своё мнение о творчестве Тургенева: "Боже мой! Что за роскошь “Отцы и дети”! Просто хоть караул кричи. Болезнь Базарова сделана так сильно, что я ослабел, и было такое чувство, как будто я заразился от него. А конец Базарова? А старички? А Кукшина? Это чёрт знает как сделано. Просто гениально... “Накануне” мне не нравится, кроме отца Елены и финала. Финал полон трагизма. “Ася” мила. “Затишье” скомкано и не удовлетворяет. “Дым” мне не нравится совсем. “Дворянское гнездо” слабее “Отцов и детей”, но финал тоже похож на чудо. Кроме старушки в Базарове, то есть матери Евгения и вообще матерей, особенно светских барынь, которые все, впрочем, похожи одна на другую (мать Лизы, мать Елены), да матери Лаврецкого, бывшей крепостной, да ещё простых баб, все женщины и девицы Тургенева невыносимы своей деланностью и, простите, фальшью. Лиза, Елена - это не русские девицы, а какие-то Пифии, вещающие, изобилующие претензиями не по чину. Ирина в “Дыме”, Одинцова в “Отцах и детях”, вообще львицы, жгучие, аппетитные, ненасытные, чего-то ищущие - все они чепуха. Как вспомнишь толстовскую Анну Каренину, то все эти тургеневские барыни со своими соблазнительными плечами летят к чёрту. Женские отрицательные типы, где Тургенев слегка карикатурит (Кукшина) или шутит (описание балов), нарисованы замечательно и удались ему до такой степени, что, как говорится, комар носа не подточит. Описания природы хороши, но... чувствую, что мы уже отвыкаем от описаний такого рода и что нужно что-то другое". В феврале 1902 года Чехов добавил: "Читаю Тургенева. После этого писателя останется 1/8 или 1/10 из того, что он написал, всё же остальное через 25-35 лет уйдёт в архив". В марте 1895 года Чехов в письме к Суворину сделал комичную зарисовку: "Моя мать, заказывая мяснику мясо, сказала, что нужно мясо получше, так как у нас гостит Лейкин из Петербурга."Это какой Лейкин? – изумился мясник. – Тот, что книги пишет?" и прислал превосходного мяса. Стало быть, мясник не знает, что я тоже пишу книги, так как для меня он всегда присылает одни только жилы". В самом начале 1899 года Чехов в письме к Максиму Горькому коротко разбирает его творчество: "...нет сдержанности, нет грации. Когда на какое-нибудь определенное действие человек затрачивает наименьшее количество движений, то это грация. В Ваших же затратах чувствуется излишество... Частое уподобление человеку (антропоморфизм), когда море дышит, небо глядит, степь нежится, природа шепчет, говорит, грустит и т. п., такие уподобления делают описания несколько однотонными, иногда слащавыми, иногда неясными. Красочность и выразительность в описании природы достигаются только простотой, такими простыми фразами, как “зашло солнце”, “стало темно”, “пошёл дождь” и т. д." В марте того же года в письме к Авиловой Чехов продолжает эту же тему: "Горький мне нравится, но в последнее время он стал писать чепуху, чепуху возмутительную, так что я скоро брошу его читать... Короленко чудесный писатель. Его любят - и недаром. Кроме всего прочего в нём есть трезвость и чистота". В январе 1900 года в письме к своему другу и однокурснику Россолимо Чехов так говорит о детской литературе: "Писать для детей вообще не умею, пишу для них раз в десять лет и так называемой детской литературы не люблю и не признаю. Детям надо давать только то, что годится и для взрослых. Андерсен, “Фрегат Паллада”, Гоголь читаются охотно детьми, взрослыми также. Надо не писать для детей, а уметь выбирать из того, что уже написано для взрослых, т. е. из настоящих художественных произведений". Журналист Поссе в конце февраля 1900 года получил такой отзыв Чехова о новом романе Горького: "“Фома Гордеев” написан однотонно, как диссертация. Все действующие лица говорят одинаково: и способ мыслить у них одинаковый. Все говорят не просто, а нарочно; у всех какая-то задняя мысль; что-то не договаривают, как будто что-то знают; на самом же деле они ничего не знают, а это у них такой “facon de parler” - говорить и не договаривать". В конце июля 1902 года Чехов в письме к Горькому успевает высказаться о творчестве Леонида Андреева: "“Мысль” Л. Андреева - это нечто претенциозное, неудобопонятное и, по-видимому, ненужное, но талантливо исполненное. В Андрееве нет простоты, и талант его напоминает пение искусственного соловья". От предложения Дягилева сотрудничать в журнале “Мир искусства” Чехов уклонился в своей полушутливой манере: "Как бы это я ужился под одной крышей с Д.С. Мережковским, который верует определенно, верует учительски, в то время как я давно растерял свою веру и только с недоумением поглядываю на всякого интеллигентного верующего. Я уважаю Д.С. и ценю его и как человека и как литературного деятеля, но ведь воз-то мы, если и повезем, то в разные стороны". Однажды в Ялте Чехов с восторгом отозвался о лермонтовском “Парусе”: "Это стоит всего Брюсова и Урениуса со всеми их потрохами". Бунин поинтересовался: "Какого Урениуса?" Чехов удивился: "А разве нет такого поэта?" Бунин не поддался: "Нет". Тогда Чехов с самым серьёзным видом продолжал: "Ну, Упрудиуса. Вот им бы в Одессе жить. Там думают, что самое поэтическое место в мире - Николаевский бульвар: и море, и кафе, и музыка, и все удобства, - каждую минуту сапоги можно почистить". В письме к Плещееву Чехов коротко характеризует Гиляровского: "Он чует красоту в чужих произведениях, знает, что первая и главная прелесть рассказа – это простота и искренность, но быть искренним и простым в своих рассказах он не может: не хватает мужества". Если о прозаиках Чехов судил строго, но справедливо, то о современных поэтах он чаще всего отзывался презрительно: "[Современные] прозаики ещё туда-сюда, поэты же – совсем швах. Народ необразованный, без знаний, без мировоззрения. Прасол Кольцов, не умевший писать грамотно, был гораздо цельнее, умнее и образованнее всех современных молодых поэтов, взятых вместе". “Прасол” – это слово требует отдельного комментария. Так в России назвали оптовых скупщиков мяса и рыбы для последующей розничной торговли. Обычно свой товар им приходилось засаливать, отсюда, как считают, и произошло такое название этой профессии. *** Журналист А. Плещеев, сын поэта Плещеева, в 1888 году прислал Чехову такой отзыв Салтыкова (Щедрина) о творчестве Антона Павловича: "Был отец у Салтыкова, который в восторге от "Степи"."Это прекрасно", - говорил он отцу и вообще возлагает на Вас великие надежды. Отец говорит, что он редко кого хвалит из новых писателей, но от Вас он в восторге". Указатель имён Авилова, Лидия Алексеевна (дев. Страхова, 1864-1943). Андреев, Леонид Николаевич (1871-1919). Брюсов, Валерий Яковлевич (1873-1924). Буренин, Виктор Петрович (1841-1926). Гиляровский, Владимир Алексеевич (1855-1935). Гоголь, Николай Васильевич (1809-1852). Гончаров, Иван Александрович (1812-1891). Дягилев, Сергей Павлович (1872-1929). Кольцов, Алексей Васильевич (1809-1842). Короленко, Владимир Галактионович (1853-1921). Лейкин, Николай Александрович (1841-1906). Леонтьев, Иван Леонтьевич (псевдоним Щеглов, 1856-1911). Лермонтов, Михаил Юрьевич (1814-1841). Лесков, Николай Семёнович (1831-1895). Мережковский, Дмитрий Сергеевич (1865-1941). Пешков, Алексей Максимович (псевдоним Максим Горький, 1868-1936). Плещеев, Алексей Николаевич (1825-1893). Плещеев Александр Алексеевич (1858-1944). Поссе, Владимир Александрович (1864-1940). Россолимо, Григорий Иванович (1860-1928). Салтыков, Михаил Евграфович (псевдоним Николай Щедрин, 1826-1889). Суворин, Алексей Сергеевич (1834-1912). Тихонов, Владимир Алексеевич (1857-1914). Толстой, Лев Николаевич (1828-1910). Тургенев, Иван Сергеевич (1818-1893). Чехов, Антон Павлович (1860-1904).

Ридольфи должен был продемонстрировать в Мадриде всю серьёзность своей миссии, и он начал стараться. Вначале Ридольфи отправил письма Норфолку и Марии Стюарт, но это были совершенно бессодержательные послания, которые кроме неясных намёков на какие-то события ничего не содержали. Не говоря о том, что эти послания наверняка перехватили бы английские спецслужбы, эти послания из Испании могли принести своим адресатам один только вред самим фактом наличия прямых связей с Мадридом. Не оставил Ридольфи без внимания и рекомендации герцога Альбы, который считал, что выступление английских католиков следует начинать с убийства королевы Елизаветы. Он разработал план убийства Елизаветы, в котором главную роль должен был играть один из генералов герцога Альбы во Фландрии – маркиз Джан Луиджи Вителли (1519-1575), известный по прозвищу “chiappino”, то есть живодёр. Достойная кандидатура. С этим планом тоже много неясностей. Интересно, знал ли Сесил о таком плане? Или это была подстраховка самого Ридольфи? И, вообще, знал ли о своей роли сам Вителли? Ведь вскоре маркиз Вителли прибыл в Лондон в качестве флорентийского посла, был тепло принят королевой Елизаветой, и ни в каких попытках связаться с заговорщиками он не был замечен. Испанский король Филипп II с интересом ознакомился с планом Ридольфи, одобрил идею устранения английской королевы, но посоветовал уточнить детали и исполнителей с герцогом Альбой. Ридольфи подчинился и 11 сентября отбыл из Мадрида к герцогу Альбе, который очень сдержанно оценивал как шансы английских заговорщиков, так и личность Ридольфи. Теперь нам следует вернуться в Англию, где с лета 1571 года все главные заговорщики были практически полностью изолированы друг от друга. Связь между ними могла осуществляться с помощью очень небольшого числа лиц, среди которых выделялись Ридольфи и Уильям Баркер, который много лет был личным секретарём герцога Норфолка. Когда же Ридольфи отбыл на Континент, связь осуществлялась, в основном, через Баркера. Судя по дальнейшему ходу событий и следствия, Баркер также был завербован Сесилом или его людьми. Получается, что все заговорщики получали большую часть информации из одних и тех же рук, а именно, от Сесила. Этим и объясняет схожесть показаний всех обвиняемых. Но я забегаю вперёд. Сесил всё ещё топтался на месте, когда ему на помощь пришла удача. Из Франции для Марии Стюарт прислали 600 фунтов стерлингов, как говорится, для борьбы с её врагами в Шотландии. Где же ещё? По просьбе пленённой королевы французы каким-то образом передали эти деньги Норфолку, который обязался доставить их по назначению. Уильям Сесил решил взять эту финансовую операцию под свой контроль, и сделал это достаточно тонко. Герцог Норфолк поручил своему доверенному секретарю Роберту Хикфорду отправку денег в свои северные поместья, откуда управляющий поместьями герцога Лоренс Бэннистер должен был переправить их в Шотландию. В самом факте пересылки денег никакого преступления ещё не было, но ведь вместе с деньгами обычно пересылались письма или документы. Вот бумаги-то интересовали Сесила больше всего. Но Хикфорд и Бэннистер были слишком преданы своему хозяину, и завербовать их не удалось. Но ведь кто-то же должен был доставить деньги на север. Хикфорду подвернулся некий купец из Шрусбери по имени Томас Браун, который отправлялся в те края. Скорее всего, Браун не был случайным человеком, Хикфорд не мог доверить деньги и секретную корреспонденцию совсем уж незнакомому человеку. Но знал про Брауна и Сесил, перевербовавший Брауна, а иначе трудно объяснить дальнейшие события. Официальная версия выглядит так. Хикфорд попросил Брауна за соответствующее вознаграждение передать Бэннистеру мешок с серебром на 50 фунтов. Вполне обычная просьба для того времени. По дороге Браун, якобы, заподозрил неладное, так как мешок с серебром показался ему слишком тяжёлым. Он взломал печати, вскрыл мешок и обнаружил в нём золото на значительно большую сумму, чем ему говорили, а также пакет с шифрованными письмами. Браун оказался законопослушным купцом и немедленно доставил этот злополучный мешок со всем содержимым Уильяму Сесилу. Хикфорда немедленно арестовали, но он клятвенно заверял следователей, что не знает ключа к зашифрованным письмам из мешка. Сесил ему не поверил. Стали с пристрастием допрашивать других слуг Норфолка, и один из них указал тайник в спальне герцога, в котором обнаружили письма от Ридольфи с планами убийства королевы Елизаветы и испанского вторжения в Англию. После этого Хикфорд сломался и выдал Сесилу ключ к шифру писем в мешке. После прочтения писем стало ясно, что под кодом “40” скрывался герцог Норфолк, а “30” обозначало епископа Лесли. Этой же ночью Норфолка арестовали и снова отправили в Тауэр. Во время следствия Норфолк держался лучше всех. Он с самого начала отверг все обвинения и попытался переправить на волю письмо для своих слуг, чтобы они сожгли всю шифрованную переписку герцога. Это письмо люди Сесила перехватили, что вызвало новые обыски в доме Норфолка и пытки его слуг. Один из слуг не выдержал пыток и указал на ещё один тайник герцога, в котором была обнаружена почти вся переписка герцога Норфолка с Марией Стюарт. Если был арестован номер “40”, то следовало немедленно арестовать и номер “30”, и с разрешения королевы Сесил тогда же арестовал епископа Лесли. Королева строго приказала Сесилу не применять к Лесли пыток и других мер физического воздействия, но епископ этого не знал и “запел” практически сразу же. Вот и посмотрим теперь на поведение главных заговорщиков во время следствия. Помимо захваченных бумаг против Норфолка должны были дать показания его слуги, но Хикфорд (по болезни) и Бэннистер были довольно слабо связаны с письмами Ридольфи, и на следствии они держались мужественно, почти не давая показаний на своего шефа даже под пыткой. Полной противоположностью этим доверенным лицам герцога стало поведение на следствии Уильяма Баркера, давшего самые обличающие показания против Норфолка. Позднее, на суде, Норфолк назвал показания Баркера ложью, но на эти слова обвиняемого судьи не обратили никакого внимания, так как он и показания епископа Лесли назвал лживыми. Именно Баркер последнее время поддерживал связи между Ридольфи и заговорщиками, а Хикфорд в своих показаниях заявил, что Баркер ведал перепиской между герцогом и Марией Стюарт, которая почти полностью попала в руки властей. Официально считается, что тайник с этой перепиской указал не Баркер, а другой слуга, но кто знает... Тот же Баркер доставлял Норфолку (по поручению Лесли) письма Ридольфи и даже послание от папы Пия V. Так что Баркеру было, о чём рассказывать следствию, и он говорил... Баркер рассказал, что он организовывал встречи Норфолка с Ридольфи. Норфолк признал, что он действительно в течение часа беседовал с флорентийским банкиром, но о чисто финансовых вопросах. О заговоре против королевы Елизаветы и о вторжении испанских войск речь у них не заходила. Герцог якобы только дал Ридольфи письменные инструкции по финансовым вопросам, но получить подтверждение от Ридольфи оказалось затруднительно. Тогда Баркер, присутствовавший на той встрече, заявил, что он организовал две встречи Норфолка с Ридольфи. Норфолк категорически отрицал факт второй встречи с Ридольфи, а также выразил своё возмущение тем, что Баркер по совету Ридольфи якобы от имени герцога вступил в контакт с испанским послом доном Герау Деспесом. Не отрицал Норфолк и факта получения письма от папы Пия V, но отметил, что Баркер по поручению Лесли передал ему только расшифровку письма от папы, а оригинала письма он не видел. Кроме того, это письмо было ответом на послание герцога Норфолка, а он никаких писем папе не посылал. Следовательно, папе было послано поддельное письмо от его имени. Герцог правильно вычислил, как действовали английские спецслужбы, но ему это знание не помогло. Когда речь зашла о расшифрованном письме к “40”, Норфолк признал, что получил такое послание, но заявил, что в нём речь шла только о той финансовой помощи, которую герцог Альба был согласен выделить для помощи Марии Стюарт. Тогда Норфолку предъявили независимые показания Баркера и епископа Лесли о том, что письмо имело все признаки государственной измены, а герцог заявил, что секретарь епископа, сбежавший во Францию, и тот же Баркер знали шифр и могли написать в письме всё что угодно. Когда же следователь спросил, почему Ридольфи вообще писал Норфолку, герцог ответил, что ему это неизвестно, что Баркер доставил ему от Лесли только расшифрованный текст послания, а оригинала письма он так и не видел. Во время следствия герцогу много раз указывали на то, что против него имеется целый ряд уличающих показаний от лиц, которые были арестованы, находились в тюрьме и никак не могли согласовывать свои показания. Норфолк на это сказал, что или все эти показания имеют один источник, или передавались от одного лица другому, чем и объясняется их идентичность. Из приведённых фактов видно, что герцог Норфолк на следствии не дал никаких добровольных показаний, признавался только в том, что подтверждалось документами, а не показаниями других свидетелей, а все остальные обвинения он категорически отвергал. В общем, он не пошёл на сотрудничество со следствием, за что его несколько раз упрекали. Высказывались предположения, что герцогу и не было в чём признаваться, что значительная часть документов, фигурировавших на следствии, была подделана английскими спецслужбами, а деятельность заговорщиков умело регулировалась Сесилом с одобрения королевы. Я с такими взглядами не согласен, так как ведь были и настоящие антиправительственные письма, и пересылка денег, да и план женитьбы Норфолка на Марии Стюарт выглядит достаточно подозрительно. Правда, когда следствие подошло к концу, Норфолк понял, что он обречён, и написал покаянное письмо королеве Елизавете, но было уже поздно...

Высадившийся во время Венского конгресса с Эльбы Наполеон быстро шёл на Париж. Людовик XVIII в таком страхе и панике бежал из Тюильри, что оставил на столе текст тайного договора, заключённого им с Австрией и Англией и направленный против России. Хороши союзнички у нас были! Наполеон поспешил прислать этот договор Александру, надеясь развалить коалицию. Но Александр лишь пригласил Меттерниха, показал ему этот договор и бросил бумагу в камин. Преступное великодушие! Второй въезд Александра в Париж не был таким же веселым и радостным, как первый, и разочарованный непостоянством парижан император не стал так уж усердно ограждать город от буйства разъяренных немцев. Вернувшись в Россию, Александр дал автономию Финляндии и конституцию Польше, не хуже чем в Европе. Дальше этого дело не пошло. Александр считал, что в России ещё нет людей, которые смогли бы провести либеральные преобразования, да и сам народ ещё не созрел для свобод. Правда, в 1818 году Новосильцев представил императору план конституционного преобразования России, но у плана оказалось слишком много противников, и Александр его отклонил. Свое поведение царь оправдывал следующим образом: "Я люблю конституционные учреждения и думаю, что всякий порядочный человек должен любить их. Но можно ли вводить их безразлично у всех народов? Не все народы готовы в равной степени к их приятию". Русский народ, по мнению Александра, ещё не был к этому готов. Можно еще было бы написать о мадам Крюденер и её влиянии на Александра, о Священном Союзе и последующих конгрессах, но это все не так уж и интересно. Правда на Аахенском конгрессе в 1818 году некий Фортюнид подал императору прошение о принятии его на службу в качестве придворного шута, ибо только таким путём русскому царю представится случай услышать некоторые истины весьма горькие, но полезные. На этом же конгрессе было решено вывести союзные войска из Франции. На последнем торжественном смотре союзных войск во Франции в конце того же года Александр строго сказал графу М.С. Воронцову: "Следовало бы ускорить шаг!" Воронцов на это ответил: "Государь! Мы этим шагом пришли в Париж!" На этом же конгрессе Александр выступил горячим сторонником запрещения торговли неграми! Вот так: русскими мужиками торговать можно, а неграми - нет! В последние годы жизни императора внешняя политика России стала заложницей Священного Союза и его трактовки хитрым Меттернихом, который потребовал строгих мер по борьбе с крамолой революционного движения, в первую очередь строгой цензуры. Александр вяло протестовал, но тут пошло одно за одним: Занд убивает Коцебу, Лувель убивает герцога Беррийского, в Испании вспыхивает восстание. Кошмар какой-то! Дальше - больше! На втором Варшавском сейме в 1820 году неблагодарные поляки стали требовать ответственности министров, реформы суда и отмены цензуры. Александр едет на конгресс в Троппау, а здесь надо обсуждать вопрос о революции в Неаполе. Меттерних всех пугал ростом террора и революционных настроений, но Англия и Франция были не склонны вмешиваться в неаполитанские дела. Александр тоже не спешил давать своё согласие, хотя Меттерних пугал его возможностью существования каких-нибудь карбонариев и в России.

Исаак Ангел был очень зол на графа Алдуина за его высокомерные послания и дерзкие ответы послам императора. В один из дней новый император собрал во Влахернском дворце высших сановников и военачальников государства, пригласил наиболее значимых представителей иностранных общин и приказал доставить сицилийских военачальников, закованных в цепи. Ричард Ачерра был спокоен и держался с достоинством, а граф Алдуин выглядел совершенно деморализованным. Исаак Ангел обратился к пленникам с такой речью: "Вы, которые так оскорбили меня, когда вам на минуту улыбнулось счастье, скажите мне, как я, помазанник Господа, должен поступить с вами, одержав над вами победу?" Ричард Ачерра молчал, а граф Алдуин поспешно дал подобострастный ответ: "О, великий монарх, я слишком поздно узнал, что бороться с Вами это то же, что противиться небу. Кто сильнее, славнее и могущественнее Вас?" Императору так понравился этот льстивый ответ, что он даровал пленникам жизнь (но не свободу). Более того, Исаак Ангел поклялся, что с этого дня он не будет казнить или увечить своих врагов. А всего-то он получил лишь несколько льстивых слов. В 1186 году Исаак Ангел занялся проблемой Кипра и предложил Исааку Комнину, провозгласившему себя императором Кипра, отказаться от своих претензий. Взамен Ангел предлагал узурпатору Комнину высшие должности в государстве, обширные земельные владения на континенте и большие суммы денег. После получения отказа, Исаак Ангел послал на Кипр сильный флот с экспедиционным корпусом на борту. Это мероприятие закончилось полным провалом, так как экспедиционный корпус византийцев был разгромлен силами островитян, а на их флот напала сицилийская эскадра под командованием великого адмирала Маргарита из Бриндизи (1149-1197). Византийский флот был разгромлен, а два адмирала и несколько византийских кораблей Маргарит с триумфом привёл на Сицилию. Алексей Врана всё это время тоже не бездельничал. Почти сразу после разгрома сицилийского воинства император отправил Врану на подавление восставших болгар и валахов. Свою армию Врана усилил значительным контингентом, состоявшим из пленных сицилийцев. За несколько скоротечных сражений в первой половине 1186 года Алексей Врана разгромил восставших и привёл край к повиновению. В том же 1186 году по неизвестным нам причинам Алексей Врана поднял мятеж против Исаака Ангела и двинулся к Константинополю. Возможно, он решил, что раз его женой является племянница императора Мануила, то у него больше прав на престол, чем у Исаака Ангела. В первом сражении Врана разбил войска императора и подошёл к стенам Константинополя, собираясь начать осаду столицы. Однако в новом сражении у стен города Алексей Врана погиб (то ли в конце 1186 года, то ли в начале 1187 года), и его армия разбежалась. Части сицилийцев удалось бежать, часть попала в плен, но за это время Вильгельму II удалось договориться с Исааком Ангелом о выкупе пленников, так что вскоре все пленные сицилийцы вернулись на родину. Послесловие 3. Судьба Анны Французской Чтобы завершить рассказ о жизни и смерти Андроника Комнина, я должен рассказать, как и обещал, о судьбе Анны Французской, ставшей в 1185 году вдовой двух императоров. Что с ней было в дни переворота, мы не знаем, но как только Исаак Ангел навёл в столице порядок, Анне были предоставлены все права, полагавшиеся в Империи вдовствующим императрицам, то есть ей была предоставлена "вдовья часть". Анна поселилась в одном из императорских дворцов, и ей было выделено щедрое содержание. Анне, напомню, тогда было только пятнадцать лет. Надзор за содержанием императрицы Анны был поручен Фёдору Вране, сыну известного полководца Алексея Враны. В 1186 году во время мятежа Алексея Враны Фёдор Врана находился в столице в рядах императорской армии. После гибели отца он никак не пострадал и продолжал исполнять свои обязанности. Вскоре между молодыми людьми возникла сильная симпатия, и они стали любовниками, так что уже в 1190 году в Константинополе открыто говорили о том, что Фёдор Врана и Анна Французская стали любовниками. Такое положение дел никого не шокировало и было всеми принято совершенно спокойно. Французский хронист Обри (Альберик) де Труа-Фонтен (?-1253) писал под 1194 годом: "Фёдор Врана содержал императрицу, сестру короля Французского, и хотя она получала свою вдовью часть как императрица, он держал её как свою жену. Но он не венчался с ней торжественно законным браком, так как по обычаю страны такой брак лишил бы её причитавшейся вдовьей части". Вскоре положение Фёдора Враны значительно упрочилось, так как он в 1195 году способствовал свержению императора Исаака Ангела и восшествию на престол его старшего брата Алексея III Ангела (1153-1211). Впрочем, об этом периоде жизни Анны Французской нам известно очень мало. Эта молодая женщина стала настоящей византийской принцессой и совершенно забыла свой родной язык: ей же не с кем было практиковаться. Французский королевский дом тоже забыл о своей далёкой родственнице и не проявлял никакого интереса к её судьбе. В 1196 году по пути в Святую Землю через Константинополь проезжала Маргарита Французская (1158-1197), вдова венгерского короля Белы III (1148-1196). Маргарита доводилась сводной сестрой Анне, так как она была дочерью французского короля Людовика VII от второго брака, а Анна – от третьего. Но сёстры так и не встретились. Размеренная жизнь Анны Французской продолжалась вплоть до 1203 года, когда в Константинополь прибыли европейские рыцари, участники IV крестового похода. Среди них было много французских рыцарей, занимавших высокое положение в своей стране, но Анна оказалась для них совершенно чужой. Анна даже общалась с французами через переводчика. Я не буду излагать здесь причины, по которым этот крестовый поход, даже вопреки папскому запрету, завершился взятием Константинополя. Отмечу лишь, что среди крестоносцев, которые в июле 1203 года свергли Алексея III и восстановили на престоле Исаака Ангела вместе с его сыном Алексеем IV (1183-1204), оказались и родственники Анны Французской. Это были граф Балдуин IX Фландрский (1171-1205), будущий первый император Латинской империи Балдуин I, женатый на одной из племянниц Анны; к тому же его сестра Изабелла (1170-1190) была первой женой французского короля Филиппа II Августа (1165-1223), который был родным братом нашей Анны. Другим знатным рыцарем был граф Людовик де Блуа (1171-1205), муж одной из кузин Анны, Катерины де Клермон (1175-1213). По другим сведениям, граф Людовик был сыном Алисы Французской (1151-1195), сводной сестры Анны, и, таким образом, приходился ей племянником. Уф! Немного освоившись в Константинополе, крестоносцы начали интересоваться судьбой французской принцессы, и узнали, что она ещё жива. Французский хронист Робер де Клари довольно простодушно описывает свидание рыцарей с овдовевшей императрицей: "Когда бароны привели Алексея [iV] во дворец, они спросили о сестре короля Франции, которую называли французской императрицей, жива ли она ещё, и им ответили “да”, и что она снова замужем, что знатный муж города Вернас [Фёдор Врана] женился на ней, и она живёт во дворце неподалеку отсюда. Тогда бароны пошли туда свидеться с нею, и приветствовали её, и горячо обещали служить ей, а она оказала им весьма худой приём, и она была сильно разгневана тем, что они явились сюда и что они короновали этого Алексея; и она не хотела разговаривать с ними, но она всё же говорила с ними через толмача, а толмач сказал, что она ни слова не знает по-французски. Однако графа Луи, который был её кузеном, она всё-таки признала". Это сообщение показывает, что к моменту прихода крестоносцев Анна стала настоящей византийкой, и это не удивительно – ведь она 24 года не слышала слова по-французски и не получала никаких вестей с родины. Однако, постепенно отношение Анны к соотечественникам, которые оказывали ей большое уважение, стало изменяться. Во время второго штурма Константинополя и взятия городских стен 12 апреля 1204 года Анна с другими знатными дамами находилась во дворце Вуколеон, который являлся частью Большого дворца. От ужасов разграбляемой столицы и от насилия императрицу защитил маркиз Бонифаций Монферратский (1150-1207), который вовремя подоспел со своими рыцарями. Жоффруа де Виллардуэн (1150-1218) так описал этот эпизод: "Маркиз Бонифаций Монферратский проскакал вдоль всего берега, прямо к дворцу Буколеон. Как только он появился перед ним, дворец был ему сдан на условии, что всем его обитателям сохранят жизнь. Среди них было много самых знатных дам, которые укрылись во дворце, включая императрицу Агнес, сестру короля Франции, и императрицу Марию, сестру короля Венгрии, и множество других знатных дам". С этого времени отношение Анны к соотечественникам стало кардинально меняться, а когда новым императором был избран её родственник Болдуин I, Анна окончательно вспомнила, что она француженка. Фёдор Врана, любовник Анны, принял сторону завоевателей, и был у них на хорошем счету. Так как теперь вдовья часть императрицы не имела никакого значения, то Фёдор Врана и Анна Французская заключили законный брак. Эта пара получила в Константинополе очень высокий статус – ведь Анна была родной (сводной) сестрой здравствующего французского короля. Фёдор Врана теперь получал доступ к высшим постам в Латинской Империи, и он был одним из немногих высокопоставленных византийцев, которые сотрудничали с новыми властями. Анна и Фёдор всеми силами старались добиться устойчивого примирения между греками (византийцами) и латинянами, и вскоре их усилия были вознаграждены. Вначале Врана получил в ленное владение небольшой город на границе с Болгарией, а в 1206 году Фёдор Врана вместе со своей женой императрицей получил в ленное владение целый округ с городами Адрианополь и Дидимотика. В соответствующем документе значилось, что эти земли предоставлены "благородному кесарю Фёдору Вране Комнину и императрице, супруге его". Для охраны нового княжества (и присмотра за Враной) в Адрианополе оставался отряд крестоносцев. Фёдор Врана честно выполнял все свои обязанности перед новыми властями и оставался верен Латинским императорам. О последних годах жизни императрицы Анны известно очень мало, сообщается лишь, что незадолго до смерти она выдала замуж одну из своих дочерей за какого-то французского барона.

Народное собрание одобрило предложение Демосфена и поручило ему самому заняться этим делом и забрать деньги у Гарпала. Почему-то эту процедуру перенесли на следующий день, а пока Демосфен выяснил у Гарпала, что тот привёз с собой 700 талантов. Рассказывают, что во время осмотра привезённых Гарпалом сокровищ Демосфен стал любоваться искусно сделанной золотой персидской чашей (или кубком). Гарпал предложил Демосфену определить на глаз, сколько весит этот золотой сосуд. Чаша оказалась очень тяжёлой, Демосфен сказал, что не может точно определить её вес, и поэтому просит Гарпала указать точный вес этого сосуда. Гарпал с улыбкой сказал: "Для тебя – двадцать талантов!" И поздно вечером Демосфен получил эту золотую (!) чашу вместе с двадцатью талантами денег. Вероятно, не только Демосфену Гарпал сделал подобные подарки, так что не стоит удивляться тому, что на следующий день на Акрополь было доставлено только 350 талантов, и никто не мог сказать, куда делись остальные деньги. Демосфен пришёл в народное собрание, обмотав шею шерстяной повязкой, и когда потребовали, чтобы он дал объяснение случившемуся, знаменитый оратор стал знаками показывать, что лишился голоса. Кто-то пошутил, что эта болезнь является следствием золотой лихорадки, которая трясла Демосфена всю ночь. Очень скоро все в городе узнали о полученной Демосфеном взятке, так что в собрании поднялся негодующий шум. Демосфен сразу же забыл о своей простуде и попытался выступить в свою защиту, но ему не давали говорить. Тут встал один горожанин и с насмешкой сказал: "Неужели, афиняне, вы не выслушаете того, в чьих руках кубок?" Ведь на пирах не полагалось перебивать того, кто держал в своих руках круговую чашу. Демосфен всё-таки получил слово, но не стал оглашать величину недостачи, а предложил провести расследование случившегося комиссии Ареопага и одновременно усилить охрану Гарпала. Следователи должны были обыскать все дома афинян в поисках сокровищ Гарпала, причём было обещано прощение тем, кто вернёт украденные/полученные деньги. Все граждане, кого Ареопаг признает виновными в получении денег от Гарпала, должны будут понести строгое наказание. Понятно, что гарпаловых денег на всех не хватило, и всем афинянам хотелось узнать, кто же их обскакал? Кроме того, афиняне стали осознавать, что Александр скоро потребует от них возвращения денег, и сопротивляться силе македонян город не в состоянии. В Афинах сразу же началось строгое расследование, сопровождавшееся поголовными обысками домов граждан города. В это же время Филоксен повторно потребовал от афинян выдачи Гарпала и его денег. Аналогичное требование поступило и от наместника Македонии Антипатра (397-319), а также Олимпиады, матери Александра. И в это время Гарпал внезапно исчез, несмотря на строгую охрану! Сразу же по городу поползли слухи о том, что к бегству Гарпала причастны Демосфен и другие граждане, подозреваемые в получении денег от Гарпала. В народном собрании было одобрено проведение нового следствия, предложение о котором выдвинул Демосфен и поддержал Филокл, и дело было передано Ареопагу. Однако работа этого следствия продвигалась очень медленно, так как у Ареопага были ещё и другие нерешённые дела. В частности, город разделился по вопросу о том, воздавать ли Александру божеские почести, как это стали уже делать в других греческих городах, и дозволить ли возвращение изгнанников, как того потребовал Александр. Демосфен активно участвовал во всех этих разбирательствах. Бежавший из Афин Гарпал поспешил вернуться на Тенар. Здесь он собрал наёмников, забрал свои денежки из храма и переправился на Крит. На этом острове он надеялся переждать гнев Александра, но события развивались стремительно и не по его плану. Предводителем наёмников был спартанец Фидрон, считавшийся другом Гарпала, и которому не очень понравилась складывающаяся ситуация. Он потребовал от Гарпала, чтобы тот рассчитался с наёмниками, у них произошла ссора, в ходе которой Фидрон убил Гарпала. Фидрон забрал оставшиеся денежки Гарпала и со своими наёмниками бежал в Кирену, что в Северной Африке, а остальные сотрудники Гарпала разбежались, кто куда мог. Фидрон через некоторое время погиб при штурме Кирены, и с ним затерялись таланты Гарпала. На Родосе вскоре был схвачен раб из ближайшего окружения Гарпала, который ведал его счетами, и выдан Филоксену. Этот раб сразу же рассказал всё, что знал о сделках Гарпала и о дальнейшей судьбе его сокровищ. Филоксен хотел выжать из Афин все деньги, привезённые туда Гарпалом, и прислал Ареопагу список афинян, получивших взятки, с указанием полученных сумм. Для облегчения ведения следствия Ареопагом. Имени Демосфена в этом списке не было. Как ни медленно шло следствие Ареопага, но через шесть месяцев оно закончилось, закончились и обыски в городе, и к суду были привлечены несколько видных граждан города, среди которых были представители самых различных партий – для придания делу видимости объективности. Под суд попали, например, промакедонски настроенный Демад (380-319), Харикл, сын Фокиона, стратег Филокл; привлекли к суду и Демосфена, врага македонян. Демада обвинили в получении взятки от Гарпала в размере трёх талантов, приговорили к денежному штрафу и изгнанию. В Афины он вернулся в 319 году. Харикл с Фокионом после смерти Гарпала взяли на себя заботу о его малолетней дочери. Когда же Харикла привлекли к суду за получение денег от Гарпала, то Харикл обратился за помощью к своему тестю, но Фокион высокомерно отказал ему: "Нет, Харикл, я брал тебя в зятья в расчёте лишь на честь, а не на бесчестье". Однако на суде смогли лишь доказать причастность Харикла к получению денег на строительство памятника Пифонике, то есть к более раннему эпизоду, и за это дело Харикл смог отчитаться, предъявив счета. Так что на этот раз он отделался лишь штрафом. За что штраф? Ну, как же, он ведь имел дела с Гарпалом. Но главным обвиняемым на этом суде был, безусловно, Демосфен. Хотя следствию и не удалось доказать, что Демосфен получил от Гарпала взятку в 20 талантов, он сам признал, что взял из средств Гарпала именно такую сумму. Но Демосфен так поступил, чтобы компенсировать ссуду, которую он в своё время одолжил фонду теорикона [зрелищные деньги], и об этом он не хочет распространяться. Обвинители сочли этот довод Демосфена недостаточным, и тогда он начал апеллировать к судьям и народу, утверждая, что его хотят устранить из желания угодить Александру. Чтобы разжалобить присутствующих, он даже привёл на заседание своих детей, но их мать он не поставил рядом с детьми, как это было в обычае на суде у афинян. Дело в том, что Демосфен был женат на гетере, стыдился этого и не хотел давать повода для нового скандала на суде. Но ничего не помогло, и доводы обвинения оказались сильней. Знаменитый оратор Гиперид (390-322), как и Демосфен бывший противником македонян, на этом процессе стал одним из главных обвинителей своего однопартийца. Гиперид так упрекал Демосфена: "Пока ты думал, что наступил момент, когда Ареопаг откроет имена подкупленных, ты сразу сделался воинственным и привел весь город в волнение, чтобы избавиться от этих разоблачений. Когда же Ареопаг отложил это объявление, потому что ещё не пришёл со своим следствием к концу, тогда ты начал советовать даровать Александру почести Зевса, Посейдона и какого только он захочет бога". Взятые без ведома Ареопага у Гарпала двадцать талантов перевесили все оправдания Демосфена, и его приговорили к штрафу в пятьдесят талантов. Так как таких денег у Демосфена не оказалось и быстро собрать их он не смог, то его посадили в тюрьму. Следует сказать, что не все афиняне, попавшие под следствие Ареопага и обвинявшиеся в получении взяток от Гарпала, были осуждены. Так, например, известный оратор и доносчик Аристогитон, сторонник промакедонской партии, был оправдан судом, хотя было доказано, что он тоже получил от Гарпала двадцать талантов. Судьи объявили, что Аристогитон сделал это по поручению Ареопага, чтобы изобличить взяточника. Полная чушь! Как будто требовалось уличать Гарпала в подкупе афинян? Были оправданы и ещё несколько человек, сторонников македонской партии. В тюрьме Демосфен провёл всего только шесть дней, а потом ему удалось бежать с помощью своих друзей, которые смогли подкупить стражников. Оправдывая своё бегство, Демосфен позднее писал, что он совершил этот поступок от стыда за свой проступок, а также по немощи тела, неспособного долго переносить тяготы заключения. Позднейшая легенда гласит, что, покидая Афины, Демосфен простёр руки к Акрополю [сейчас я расплачусь] и обратился к статуе Афины Паллады: "Зачем, о владычная хранительница града сего, ты благосклонна к трём самым злобным на свете тварям – сове, змее и народу?" Напомню, что сова и змея были священными животными Афины Паллады. Другая легенда говорит о том, что когда Демосфен был ещё достаточно близко от города, он заметил, как его догоняют несколько человек из числа его политических противников. Демосфен решил было спрятаться, но те его окликнули по имени, подошли ближе и попросили взять от них небольшую сумму денег на дорогу. Они и догоняли-то его, чтобы вручить ему эти деньги, собранные в их домах. Демосфен расплакался от радости и облегчения. Эти же люди стали уговаривать Демосфена сохранять мужество и спокойно относиться к случившемуся. Но Демосфен заплакал ещё сильнее и сказал: "Ну, как сохранить спокойствие, расставшись с городом, где у тебя даже враги такие, какие в ином месте навряд ли сыщутся друзья!" Изгнание Демосфен провёл, в основном, на Эгине и в Трезене, не проявив никакой силы духа. Очень часто его видели на берегу моря, глядящего в сторону Афин и плачущего о былом. Если его навещали молодые люди, то он уговаривал их никогда не заниматься государственными делами. Демосфен тогда говорил, что если бы перед ним лежали две дороги, одна из которых вела к Народному собранию и трибуне для ораторов, а другая – к гибели, то он без колебаний выбрал бы ту дорогу, что вела к смерти; ведь с государственными занятиями всегда сопряжены беды, зависть, страхи, опасности и клевета. После смерти Александра Демосфен вернулся в Афины, где его ожидала торжественная встреча. На этом факте настала пора закончить нашу историю. Что же стало с большей частью похищенных Гарпалом сокровищ – это науке неизвестно. Ведь в начале 323 года Александр умер, и наступило смутное время борьбы диадохов.

Летом 1236 года Фридрих II появился в Италии с тысячей швабских рыцарей. Шуму вокруг этого похода было поднято много, а реальных сил для борьбы с Лигой оказалось явно маловато, и поэтому боевые действия в этом году распались на ряд операций. Эццелино III помог передовому отряду немцев под командованием Гебхарда фон Арнштайна (1180-1256) захватить Верону и удержать её до подхода императора. Верона была важным пунктом в Северной Италии, так как позволяла контролировать перевал Бреннар. В августе силы Ломбардской лиги попытались помешать соединению сил императора с союзными ему городами северной Италии, но Фридриху II быстрым манёвром удалось взять под свой контроль марку Тревизо и важные дороги на Кремону. Пока император находился в районе Кремоны и внезапным манёвром захватил Виченцу, папа Григорий IX тоже не дремал и склонил Пьяченцу к отпадению от императора. Сложилась ситуация, которая не располагала к активным действиям, но так как император уверенно контролировал перевалы, то он решил перезимовать в Вене. В 1236 году в Австрии тоже было неспокойно. Король Богемии (Чехии) Вацлав I (1205-1253) и герцог Баварии Оттон II Светлейший (1206-1253), воспользовавшись тем, что Бабенберг воевал с венграми, с двух сторон вторглись в Австрию, но захватить герцога не сумели. Прихватив церковные сокровища, Бабенберг укрылся в замке Винер-Нойштадт, где и пережил смутное время. Когда в январе 1237 года император Фридрих II прибыл в Вену, он объявил о низложении герцога Фридриха II Бабенбергского, сделал Австрию и Штирию вымороченным леном, а Вену провозгласил имперским городом со всеми положенными правами и привилегиями. На самом деле император не имел права на такие действия, так как в 1156 году Фридрих I Барбаросса, наделяя Генриха II Бабенберга (1107-1177) Австрией, написал, что "маркграфство Австрийское становится герцогством, и это герцогство передаётся в лен Нашему возлюбленному дяде Генриху и его досточтимой супруге Феодоре и на все времена закрепляется законом, дабы они сами и после них их дети, как сыновья, так и дочери, владели упомянутым герцогством по праву наследования от короля". В феврале 1237 года в Вене начался последний рейхстаг, созванный Фридрихом II. Немецкие князья и архиепископы единодушно избрали новым германским королём девятилетнего сына Фридриха II от второго брака Конрада и подтвердили его [Конрада IV] наследственные права на императорскую корону. Никаких новых уступок и привилегий от императора собравшиеся князья не требовали – уже полученных ранее было вполне достаточно. Вопреки широко бытующему мнению, император не стал проводить церемонию коронации Конрада IV. Регентом королевства был назначен архиепископ Зигфрид III фон Эпштейн (1194-1249), архиепископ Майнцский, которого в 1242 году, после перехода архиепископа в лагерь папы, сменил ландграф Генрих IV Распе Тюрингенский (1204-1247). Весной 1237 года Фридрих II переехал в Шпейер и начал заниматься сбором войска для похода в Италию. Григорий IX попытался оттянуть войну с помощью переговоров, и его в этом поддержал Герман фон Зальца, который всячески хотел предотвратить окончательный разрыв между папой и императором. Фон Зальца считал, что окончательная победа одной из сторон приведёт к значительному ослаблению и другую сторону; и он оказался прав в своих предположениях. Переговоры сорвала Венеция, которая сочла успехи Эццелино III под Тревизо вторжением в сферу своих интересов и велела Пьяченце, которая находилась под контролем Венеции, заблокировать переговоры. Разочарованный Герман фон Зальца заболел от огорчения и поехал лечиться в Салерно, где и умер в марте 1239 года. На сборы и переговоры у императора ушло почти всё лето, и только в августе германское войско перешло через Альпы. Больше в Германию Фридрих II уже не вернулся. Поход 1237 года начался для императора очень удачно. Вначале ему без сопротивления покорилась Мантуя, и тогда Фридрих II попытался захватить Брешию. Но на защиту Брешии Ломбардская Лига выдвинула десятитысячную армию, основной контингент которой составляли миланцы. Командовал этой армией Пьетро Тьеполо, подеста Милана. Вам кажется знакомой эта фамилия? Да, Пьетро Тьеполо был сыном 43-го дожа Венеции Якопо Тьеполо (?-1249) и родным братом 46-го дожа – Лоренцо Тьеполо (?-1275). Художник Джованни Баттиста Тьеполо (1696-1770) к этой семейке дожей никакого отношения не имеет. Сражаться против значительно превосходящих сил противника император не стал, но применил хитрость. Так как стоял уже конец ноября, то Фридриху II удалось своими манёврами убедить противника, что он отправляется на зимние квартиры в Кремону. Командиры войск Лиги тем более легко поверили в этот обман, что итальянские союзники императора разошлись по домам. Лига тоже решила разместить свои войска на зимние квартиры, которые стали отходить от Брешии и остановились лагерем около деревушки Кортенуова. Вечером 27 ноября 1237 года рыцари Фридриха II при поддержке сицилийских лучников внезапно атаковали лагерь ломбардцев и устроили настоящую резню. Хотя миланцы отчаянно защищались, но с наступлением ночи началось паническое бегство солдат Лиги. Битвой это назвать трудно, так как миланцы потеряли убитыми несколько сот человек, а около тысячи рыцарей и трёх тысяч пехотинцев Ломбардской Лиги попали в плен. Попал в плен и раненый Пьетро Тьеполо, который вскоре умер в тюрьме. Казалось, что война с Лигой успешно завершена, тем более что многие города Ломбардии поспешили присягнуть императору. В Кремоне Фридрих II отпраздновал триумф по древнеримскому образцу, проведя по улицам города повозки с захваченными знамёнами и трофеями и колонны пленных. Часть знамён и трофеев император отправил в Рим. Милан тоже был готов подчиниться императору, принять императорского наместника и выдать заложников в знак своей покорности. Хронист Матвей Парижский (1200-1259) писал по этому поводу: "В те дни миланцы из страха к Императорскому Величеству послали [людей] к своему Господину и Императору и просили настолько настойчиво, как только могли, чтобы Он, открыто признанный ими настоящим и изначальным правителем, отвёл от них немилость, положил конец раздору и взял их, как своих верноподданных, под крыло могучей защиты и уберёг их, за что они в будущем хотели бы служить Ему, как своему Императору и Господину с должным почитанием. В знак бесконечной преданности они хотели, дабы пребывать в безопасности под рукой Его Милости и дабы Он более не вспоминал об их прежних восстаниях, добровольно отдать ему всю сокровищницу золота и серебра; а, кроме того, все свои знамёна, в знак покорности, послушания и Его победы сложить к Императорским стопам и сжечь. Далее, они хотели Ему, поскольку Он отправлялся в Святую землю на службу кресту, ежегодно выставлять десять тысяч вооруженных людей на нужды церкви и к Его чести при условии, что Он безоговорочно помилует и оставит их и их город без изменений". Фридрих II в этот момент ощущал себя на вершине могущества – ещё чуть-чуть, и все его враги будут повержены. Поэтому император высокомерно отверг предложения миланцев и потребовал, чтобы они вместе со всеми своими владениями безоговорочно подчинились его воле. Миланцы хорошо знали нрав императора и ответили категорическим отказом: "Наученные опытом, мы страшимся твоей жестокости. Лучше мы падём под нашими щитами от меча, копья или стрелы, чем погибнем на виселице, от голода или огня". Так Фридрих II упустил шанс отколоть Ломбардскую Лигу от пап, потому что, узнав про непокорность миланцев, и другие ломбардские города стали поднимать голову. Проводя зиму в Кремоне, победоносный император убедился в том, что из Германии он в ближайшее время никаких подкреплений не получит. Тогда Фридрих II решил призвать к битве с ненавистными ему городами (не только итальянскими) всех правителей Европы и разослал множество посланий, которые не остались без ответа. В 1238 году Фридрих II хотел разделаться с ещё непокорившимися ему городами, такими как Милан, Брешия, Пьяченца, Болонья и рядом других, тем более что весной к нему начали прибывать контингенты из Франции, Венгрии, Англии, Кастилии и ряда других мест. Прислал отряд даже египетский султан Малик Аль-Камил (1180-1238), старый приятель Фридриха II. Собралось огромное разношерстное войско, которое плохо поддавалось управлению, и вот такую громадную армию император двинул на маленькую Брешию. Результат осады Брешии оказался сенсационным: горожане отчаянно сопротивлялись более трёх месяцев и не позволили императорским войскам захватить город. В начале октября 1238 года на императорскую армию обрушилась непогода, в лагере началась сильная эпидемия, так что Фридрих II вынужден был снять осаду Брешии. Папа ликовал и праздновал снятие императорской осады с Брешии как свою великую победу. Да так оно в действительности и было: ведь император разом потерял множество союзников, партия его сторонников в Риме сразу ослабела, а Ломбардские города подняли голову и снова объединились. Не дожидаясь снятия осады, в августе 1238 года, Григорий IX послал своего легата Грегорио ди Монтелонго (1200-1269) в Ломбардию с поручением взбодрить и вновь объединить ломбардские города, и Монтелонго прекрасно справился с этим поручением. [Часто имя этого легата пишут как Грегор фон Монтелонго, что не совсем правильно.] В том же году Фридрих II совершил ещё один опрометчивый поступок: он женил своего сына Энцо на Аделазии ди Торре (1207-1259), вдове недавно умершего пизанца Убальдо II Висконти, которая имела ленные права примерно на половину Сардинии. Через некоторое время император провозгласил Энцо королём Сардинии, что вызвало резкую реакцию со стороны Григория IX: ведь папы считали Сардинию своим леном, как часть наследства маркграфини Матильды Тосканской (1046-1115). К тому же Григорию IX удалось примирить Геную и Венецию и направить их союз против Сицилии, чья торговая деятельность наносила серьёзный ущерб торговым интересам этих республик. А венецианский дож Якопо Тьеполо ещё хотел отомстить императору за смерть своего сына. Теперь папа Григорий IX чувствовал себя в Риме настоящим победителем и вскоре отважился нанести Фридриху II решительный удар. Тут я позволю себе небольшое отступление и вспомню про Бабенберга, который воспользовался длительным отсутствием императора и уже в конце 1237 года начал борьбу за восстановление контроля над своими владениями. Он вёл дела так успешно, что через год не только вернул все свои владения, но и прихватил ещё кое-что. Занятый своими делами в Италии Фридрих II поспешил заключить мир с Бабенбергом и восстановил все его права.

Гребень и есть, а вот по периоду не подскажу.