Yorik

30 тысяч лучников Когда Агесилаю пришлось прервать свой победоносный поход в Малую Азию и вернуться в Грецию, он сказал, что его изгоняет персидский царь с 30 тысячью лучников. Дело в том, что на персидских монетах тогда изображался лучник, и именно столько золотых монет привез Тимократ от царя и раздал демагогам в Афинах, Фивах и других городах, чтобы они выступили против Спарты. Приходите сами! Когда Агесилай с войском возвращался в Спарту через Фракию, он обращался к местным племенам с вопросом, будут ли они враждебны или дружественны его войску. Большинство племен дружелюбно пропускало спартанцев, но племя траллов потребовало от Агесилая за проход плату в сто талантов серебра и сто женщин. Агесилай в насмешку спросил их послов, почему же они не пришли сами, чтобы забрать все это. После чего спартанцы напали на траллов, уже стоявших в боевом порядке, разбили их и спокойно прошли через их страну. Пусть думает! Аналогичный вопрос Агесилай задал и македонскому царю Аэропу. Желая выиграть время, тот ответил, что должен подумать. На что Агесилай сказал: "Пусть думает, а мы пойдем вперед". Аэроп испугался и дал разрешение на проход спартанцев. Горе Элладе! В июле 394 года до Р.Х. у Коринфа произошла битва спартанцев с союзными греческими войсками. В этой битве погибло всего восемь граждан Спарты, но довольно много афинян, коринфян и их союзников. Агесилай же не обрадовался таким итогам сражения, а с глубокой печалью сказал: "Горе Элладе, своими руками погубившей так много людей. Ведь их было бы достаточно, чтобы уничтожить всех варваров". Киниска - победительница Олимпиады На древних Олимпийских играх победителем в гонке колесниц, самом престижном виде программы, считался не возница колесницы, а владелец упряжки. Агесилай заметил, что многие граждане Спарты стали чрезмерно гордиться и чваниться тем, что держали племенных коней. Тогда Агесилай убедил свою сестру Киниску также послать свою колесницу для участия в Олимпийских играх. И она одержала там победу! Киниска оказалась первой женщиной, победившей в состязании колесниц. Этим Агесилай хотел показать своим соплеменникам, что участие в играх требует от человека не доблести, а только богатства и щедрости. Счастливые спартанцы Когда Агесилая спросили, почему спартанцы счастливее всех других народов, он ответил: "Потому что больше всех других упражняются в искусстве повелевать и подчиняться". Справедливые друзья Один человек, отправлявшийся в Малую Азию, попросил у Агесилая письменную рекомендацию к его друзьям, чтобы его там хорошо приняли и оценили его достоинства. Агесилай удивился: "Но зачем? Мои друзья поступают справедливо и хорошо и без моих писем". Стена для женщин Однажды Агесилаю показали высокую крепостную стену, окружавшую какой-то город. И спросили, нравится ли она ему. Царь ответил: "Клянусь Зевсом, стена прекрасна, но она должна окружать город, в котором живут не мужчины, а женщины".

Персидские страдания В отеле "Доганов" Бажанову и Максимову готовили номер, а пока им принесли кофе. Бажанов сразу уловил лёгкий аромат миндаля, и пить такой кофе не стал, отставив чашку в сторону. Он посоветовал Максимову сделать то же самое, так как кофе был с цианидом. Когда Бажанов попал в свой номер, то обнаружил, что внутренняя задвижка на двери отсутствует. Другой номер нашим беглецам получить не удалось, хотя в отеле и было много пустых номеров, но все они оказались уже забронированными для неких важных гостей. Тогда Бажанов с Максимовым забаррикадировали дверь своего номера изнутри различной мебелью и сумели поспать несколько часов. В этом отеле работал армянин по фамилии Колтухчев, который был платным агентом советского консула Плате. Он подмешал яд в ужин для беглецов, но те оказались предусмотрительными и ничего есть не стали. Тогда Колтухчев взял револьвер и стал ночью ломиться в номер Бажанова, однако на этот раз персидская полиция оказалась на высоте и арестовала Колтухчева, так как возле номера беглецов была устроена полицейская засада. Никто так и не узнал, кто приказал устроить подобную охрану номера Бажанова и руководил действиями персидской полиции в данном эпизоде. Бажанов предполагал, что за их чудесным спасением в Мешхеде стояли англичане, но когда документы английской разведки были рассекречены, стало ясно, что генеральный консул Великобритании в Мешхеде в это время ещё ничего не знал о двух беглецах из СССР, и тем более он не мог знать, каким важным лицом был один из них. После этого инцидента персы перевели наших беглецов в здание, которое одновременно было полицейским участком и тюрьмой, и имело один единственный вход и выход. Бажанову, как более важному беглецу (кто-то неведомый это уже установил), был устроен ночлег в кабинете начальника полиции, и это его немного успокоило. Целых шесть недель провели Бажанов и Максимов в этом здании, а советские агенты вели круглосуточную осаду местной тюрьмы в надежде застать беглецов без вооружённой охраны. Консул Плате тоже не сидел без дела и пытался убедить персидскую полицию в том, что укрываемые ими беглецы из СССР не кто иные, как крупные воры, укравшие и захватившие с собой много драгоценностей и денег. Однако при беглецах никаких значительных сумм денег персидские полицейские не обнаружили. Бажанов не был уверен в том, что отношение полиции к нему не изменится, и добился свидания с военным генерал-губернатором провинции Хорасан. Он показал генерал-губернатору выдержки из секретных советских документов относительно советско-персидских отношений. В частности там была стенограмма доклада Чичерина (август 1927 года) об организации государственного переворота в Персии. Кроме того Бажанов дал доказательства наличия обширной советской агентуры в Персии, а также сообщил о том, что министр двора Абдулхусейн Теймурташ (1883-1933), близкий друг шаха, тоже является платным советским агентом. Эту информацию генерал-губернатор вежливо выслушал, но проигнорировал – уж больно влиятельной фигурой при шахе был Теймурташ. Ведь ещё в 1926 году шах Реза Пехлеви (1878-1944) объявил: "Слово Теймурташа – моё слово". Чуть позже эту же информацию Бажанов сообщил командующему Хорасанским военным округом генералу Шахзаде Аманулла Мирзе. Генерал немедленно довёл полученную информацию до сведения шаха, и было проведено короткое следствие, подтвердившее все сведения Бажанова. Теймурташа быстро отдали под суд и вскоре казнили. Вот как в виде диалога с Эмилякшером (так Бажанов назвал командующего Хорасанским военным округом, вероятно, приняв это звание за личное имя) описал эту историю Бажанов в своих воспоминаниях: ”Теперь перейдём к очень важному делу, по которому я хотел вас видеть. Я прошу вас немедленно отправиться в Тегеран, повидать лично шаха и лично, наедине, сказать ему, что министр Двора Теймурташ – советский агент”. “Это совершенно невозможно. Теймурташ – самый влиятельный член правительства и личный друг шаха”. “Тем не менее, это верно”. И я привел ему все доказательства. На другой же день Эмилякшер вылетел в Тегеран и сделал доклад шаху. Шах произвел следствие – проверку моих доказательств. Проверка их полностью подтвердила. Теймурташ был арестован и предан военному суду по обвинению в государственной измене. Суд приговорил его к смертной казни". Очень красивая история, но вся она состоит из, мягко выражаясь, недостоверных сведений. В первом издании воспоминаний Бажанова этот эпизод отсутствует. Ведь если бы он в 1930 году написал такое, его просто обвинили бы во лжи и некомпетентности, и на репутации Бажанова можно было бы ставить крест. Дело в том, Абдулхусейн Теймурташ исполнял свои министерские обязанности до самого конца 1932 года. Проводя много времени в Европе, Теймурташ занялся бизнесом, в том числе и делами Англо-Персидской нефтяной компании (APOC), напортачил в финансах (или проворовался?), был отозван из Лондона и в начале 1933 года арестован. До суда Теймурташ не дожил и умер в тюрьме в октябре 1933 года. Если он и был советским агентом, то это никому, кроме Бажанова, не известно. Сам же Бажанов включил эту сцену в дополненное и расширенное издание своих воспоминаний, изданных в конце семидесятых годов XX века, а кто тогда помнил про Теймурташа. Возможно, что Бажанов и сообщал в 1928 году про какого-то агента в окружении шаха, но на старости лет спутал его с Теймурташем; возможно этим агентом был Акакий Мефодиевич Хоштария (ум. 1931), нефтепромышленник и банкир, в прошлом один из руководителей Российско-Персидского банка. Неизвестно, что сыграло главную роль, но персы решили избавиться от беглецов в Мешхеде, и 28 февраля на небольшом грузовике в сопровождении четырёх солдат и унтер-офицера их отправили в маленький городок Дуздап на юге Персии, неподалёку от границы с Британской Индией. Местные власти не знали, что им делать с беглецами из СССР, но поселили их в домике возле железнодорожной станции и предоставили им полную свободу передвижения. Агентов ОГПУ в Дуздапе ещё не было, но и никакой охраны теперь у беглецов не было. Правда, как выяснилось позднее, о существовании в Персии важных беглецов из СССР уже знала британская разведка и колониальные власти в Нью-Дели. Ещё 22 февраля британский генеральный консул в Мешхеде сообщал: "Двое русских, арестованных в Мешхеде, куда они прибыли из Туркестана, уже более двух месяцев находятся в тюрьме. Пока нам не удалось установить их подлинные имена. Они заявляют, что принадлежат к партии Троцкого и хотели бы проследовать в Европу. Вначале местный генерал-губернатор намеревался отправить их в Тегеран, но 18-го числа он неожиданно информировал нашего атташе, что направляет их в Дуздап, откуда, по всей вероятности, они отправятся в Индию. Хотя атташе сообщил генерал-губернатору, что в Дуздапе визы на въезд в Индию не могут быть выданы без санкции британского консула в Мешхеде, губернатор игнорировал это обстоятельство и отправил русских под охраной в Дуздап 20-го числа". Из Нью-Дели был получен очень краткий ответ: "Сообщите, смогут ли русские оплатить проезд". Англичане не знали, что это за беглецы, а раздавать визы на въезд в Британскую Империю и оплачивать проезд неизвестно кого просто так они не собирались. Через несколько дней с Бажановым и Максимовым встретился местный британский вице-консул МакАнн и доложил об этой встрече в Нью-Дели: "Они владеют исключительно важными политическими секретами, которые хотели бы сообщить правительству Его Величества, но отказываются раскрыть их, находясь в Персии. Они готовы полностью сделать это, как только окажутся в Индии. Можно ли разрешить им проследовать в Кветту?" Ответ из Нью-Дели оказался отрицательным, так как утверждения беглецов о ценности их информации кажутся сомнительными, а создавать нежелательные прецеденты британские власти не хотят. Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба Бажанова, если бы 3 апреля в Дуздапе не появился Клермонт Персиваль Скрайн (1888-1974), британский консул в Систане и Кайне. Скрайн уже давно с интересом следил за беглецами из СССР, возможно, именно его вмешательству беглецы обязаны жизнью в начальный период своей одиссеи, но теперь он решил вмешаться в эту историю и лично пообщаться с беглецами. Скрайн уже достаточно хорошо представлял себе, что какое-то значение имеет только Бажанов, и провёл с ним две встречи, продолжавшиеся в общей сложности больше пяти часов. Увидев заинтересованного человека, Бажанов решил раскрыть себя, своё настоящее имя и положение, которое он занимал в СССР. Бажанов также сообщил Скрайну некоторые важные секреты, но предупредил, что остальную информацию англичане получат от него в Нью-Дели (о планах СССР в отношении Индии). Однако наиболее важную информацию Бажанов собирался передать только членам британского правительства в Лондоне. На этих встречах Бажанов показал несколько важных и совершенно секретных документов, которые подтверждали его положение в советской иерархии. Он также сообщил, что располагает сведениями о планах СССР по захвату власти в Афганистане и Персии, об организации военных действий в Центральной Азии, направленных против Индии, о советско-китайских отношениях и много другой ценной информации. Скрайн первым понял, какая важная фигура оказалась у него в руках, и решил, что такого человека надо срочно переправить на территорию, контролируемую британскими властями. 4 апреля Скрайн телеграфирует в Нью-Дели: "В результате допроса Бажанова... я пришёл к выводу, что он говорит правду, и что его с Максимовым побег из России и намерение пробраться в Европу означают для правительства Его Величества уникальную возможность получить актуальную информацию касательно внутренней политики советского правительства, его военной подготовки и военных планов". Одновременно Скрайн отправил телеграмму в Мешхед британскому военному атташе майору Стивени с просьбой о помощи. Большевики тоже не теряли времени даром. Ещё в середине марта в Мешхед из Москвы прибыл один из высокопоставленных деятелей ОГПУ, который устроил консулу Плате настоящую головомойку и потребовал быстрейшей ликвидации Бажанова. Плате лично возглавил операцию по поиску беглецов. Вскоре они выяснили, что Бажанов с Максимовым переправлены в Дуздап.

Генрих Плантагенет и Алиенора Аквитанская Следующие два года в Англии протекали относительно спокойно, но существенные перемены произошли на Континенте. В 1150 году герцог Жоффруа Плантагенет передал управление Нормандией своему старшему сыну, так что Генрих стал герцогом Нормандии (точная дата этого события не установлена). Людовик VII совсем недавно вернулся из Крестового похода, закончившегося бесславными поражениями от неверных. В мае 1147 года он с женой отправился на Восток, переполненный предчувствиями о свершении великих дел, король даже дал обет воздерживаться от супружеских отношений. Алиенору Аквитанскую такое положение дел совсем не устраивало, она уезжала из Парижа в поисках развлечений и приключений, так что муж в виде монаха королеву раздражал. Большую часть пути до Сирии Алиенора проделала верхом и, вполне естественно, что вокруг красивой молодой женщины вились толпы рыцарей и трубадуров. Все прекрасно знали про обет Людовика VII, и молва наградила королеву изрядным количеством любовников за время этого похода. Осенью 1149 года отношения между супругами были на грани разрыва, но тут на их пути оказался Рим. Папа Евгений III (?-1153, папа с 1145) утешал королевскую чету и даже попытался их примирить. Иоанн Солсберийский в своём труде “Historia Pontificalis” так пишет об этом: «Папа запретил впредь всякое упоминание о родстве между ними, утвердил их брак на словах и письменно и воспретил под страхом анафемы слушать того, кто будет на него нападать, а также расторгать под каким бы то ни было предлогом. Это повеление, по-видимому, очень понравилось королю, ввиду того, что он сильно, как мальчишка, любил королеву. Папа заставил их спать на одной кровати, украшенной за его счёт самыми драгоценными материями. В каждый из этих коротких дней прощения он старался дружескими беседами возобновить их нежность. Он почтил их подарками и, когда они прощались с ним, он, несмотря на то, что был человек суровый, не мог удержать слёз». Поясню, что общим предком супругов был аквитанский герцог Тибо Кудельная Голова [или Гийом Патлатый (910-963)], который приходился тестем Гуго Капету (940-996, король с 987). Миссия папы вроде бы удалась, так как Алиенора вернулась во Францию беременной, но вскоре принесла Людовику VII вторую дочь, что очень огорчило короля. Враги королевы возобновили свои нападки на неё после смерти аббата Сугерия (1081-13.01.1151), могущественного советника французского короля. Они потребовали развода с королевой, которая не может принести наследника престола, и король вопреки советам умершего советника прислушался к их мнению. В том же 1151 году двор французского короля для принесения оммажа в качестве герцога Нормандии и графа Анжу, Тура и Мэна посетил Генрих Плантагенет. Его отец, Жоффруа Плантагенет, умер 7 сентября, и теперь Генрих стал единственным владельцем всех этих земель. Этот молодой человек своей богатырской внешностью произвёл очень сильное впечатление на Алиенору, которая была на десять лет старше. Как они смогли сговориться между собой, науке неизвестно; возможно это был один из случаев телепатии. Молодой герцог был не только пленён красотой королевы, но и сразу же оценил все выгоды от возможного союза с Алиенорой. Если раньше Людовик VII благосклонно смотрел на столкновения между своими вассалами, то теперь он уже с беспокойством косился на молодого герцога Генриха, чьи владения уже были сопоставимы с королевским доменом. Кроме того, у герцога Генриха были вполне реальные шансы на английский трон, а такой мощный вассал королю Франции был совершенно не нужен. Поэтому в том же 1151 году Людовик VII активно поддержал экспедицию Эсташа IV на Континент, который попытался отвоевать Нормандию для своего отца. По другой версии, военные действия в Нормандии начал Людовик VII, а Эсташ IV поддержал французского короля в надежде вернуть континентальные владения своего отца. В первом же столкновении герцог Генрих разбил войско Эсташа IV, и тому пришлось возвращаться в Англию. Людовик VII намного более удачно действовал против своего вассала и добился того, что герцог Генрих запросил мира. Король согласился на мир при условии, что анжуйцы уступят ему нормандскую часть Вексена и Жизор. Условия мира были очень тяжёлыми и унизительными, но герцог Генрих согласился на них, чтобы избежать ещё более крупных потерь. Впрочем, вскоре герцог Генрих возьмёт убедительный реванш у Людовика VII. Вскоре враги Алиеноры добились своего, и 21 марта 1152 года в Божанси собрался собор, который объявил о расторжении брака между Людовиком VII и Алиенорой Аквитанской ввиду их близкого родства (вернее, о признании их брака недействительным). Дочери от этого брака, впрочем, оставались с королём. Папа, вероятно, был в курсе планов Алиеноры и на этот раз промолчал, а уже 18 мая 1152 года Генрих и Алиенора обвенчались. К этому времени Людовик VII уже завершил вывод своих войск из Аквитании и отозвал оттуда своих чиновников. Алиенора тоже быстро собрала свои вещички и отправилась в Пуатье. Её путешествие оказалось достаточно опасным, так как на такую золотую рыбку сразу же нашлись охотники (или рыбаки?). По дороге Алиенору Аквитанскую пытались захватить граф Тибо V де Блуа (1130-1191) и граф Жоффруа VI Анжуйский (1134-1158), второй сын императрицы Матильды. Алиенора удачно избежала всех ловушек и благополучно добралась до Пуатье, где её уже поджидал нетерпеливый возлюбленный. 18 мая 1152 года Алиенора Аквитанская и Генрих Плантагенет сыграли в Пуатье довольно скромную свадьбу. Присутствовали только самые близкие родственники и друзья, хотя на событие такого масштаба полагалось приглашать всех вассалов обоих супругов. Свадьба оказалась такой скромной не от жадности молодых, а просто время поджимало – надо было успеть опередить реакцию Людовика VII. Ведь король Франциии вполне обоснованно мог ожидать, что его вассалы испросят высочайшего разрешения на свой брак, однако герцог Генрих и Алиенора Аквитанская даже не поставили его в известность о такой возможности. Людовик VII почувствовал себя обманутым, пытался протестовать и угрожал своим вассалам, но стало ясно, что обширную Аквитанию он упустил. Первое время молодожёны провели в Аквитании, а в конце июня 1152 года Генрих стал готовиться к новой экспедиции в Англию. В порту Барфлёра он собрал приличную флотилию для переброски своего войска на Остров, но, к счастью(!), этому помешала непогода. Дело заключалось в том, что Людовик VII пришёл в себя от полученного удара, собрал армию и двинулся на Нормандию, чтобы покарать строптивого вассала. Ну, как же! Ведь Генрих и Алиенора как вассалы Людовика VII не получали королевского разрешения на брак и не явились по вызову короля на его суд. На этот раз в свои союзники Людовик VII взял Жоффруа VI, младшего брата герцога Генриха, который тоже хотел урвать свой кусок отцовского наследия, так как старший брат не выразил никакого желания поделиться с родственниками. В этой кампании Генрих Плантагенет проявил себя хорошим полководцем. Он призвал своих верных нормандских баронов и за полтора месяца полностью очистил Нормандию от французских войск. Для этого герцогу понадобилось лишь несколько раз сразиться с королевскими отрядами, и эти схватки были не слишком продолжительными. Замки и города, занятые французами, открывали свои ворота уже при вести о приближении герцога Генриха. К 1 сентября 1152 года Генрих Плантагенет приказал разместить гарнизоны по всей границе своих владений с королевским доменом и решил, что настала пора заняться младшим братцем. Графство Анжу очень быстро подчинилось своему повелителю, а Жоффруа VI сначала укрылся в замке Монсоро, но вскоре сдался на милость своего старшего брата и господина. Людовик VII ещё попытался атаковать Нормандию, но делал это довольно вяло и бестолково. Вскоре под влиянием французских епископов из пограничных земель король заключил мир с герцогом Генрихом, который поспешил вернуться к своей жене в Аквитанию. К январю 1153 года Генрих Плантагенет подготовил новую экспедицию в Англию, чтобы ещё раз предъявить свои права на корону. Он опять собирался отплыть из Барфлёра, но брал с собой совсем небольшой отряд для достижения такой большой цели. Вильям Ньюбургский объясняет это так: «Опасаясь, однако, что после его отъезда на Нормандию может быть сделано нападение короля Франции, ... он счёл необходимым должным образом тщательно укрепить свои границы, расставив там гарнизоны. И из-за этого случилось так, что когда он повёл свою армию в Англию, то она была многочисленна, поскольку он рассудил, что плохо поступит, если ослабит защиту своих заморских земель, которыми в это время спокойно владел, тем, что выведет оттуда свои войска, и полагая, что у него не будет недостатка в необходимой поддержке внутри самой Англии, хотя это последнее было пока только предположением, а не свершившемся фактом. Ещё сообщалось, что в Англию его сопровождало не более 140 рыцарей и 3000 пеших воинов. Как только о его прибытии стало известно, к нему устремились все ещё сохранившиеся сторонники его матери». Итак, 6 января 1153 года Генрих Плантагенет высадился в Англии, стал собирать сторонников своей матери, императрицы Матильды, а затем двинулся к Малмсбери и начал осаду местного замка, который недавно захватили люди короля. Король Стефан опасался, что немногочисленный гарнизон не выдержит осаду, и привёл к Малмсбери армию, состоявшую, по большей части, из фламандских наёмников. Сражаться за непопулярного короля охотников находилось всё меньше и меньше. Ведь в 1152 году вновь обострились отношения между королём Стефаном и церковью. Стефан всё ещё пытался сделать своего друга Уильяма Фиц-Герберта (?-1154) архиепископом Йоркским. Уильям Йоркский папским указом был лишён своего поста в 1147 году. С тех пор Стефан не признавал полномочия нового архиепископа Йоркского, а папа Евгений III был настроен против Уильяма Йоркского. Тогда Стефан сделал предложение: он признает нового архиепископа Йоркского, если архиепископ Кентерберийский Теобальд (ум. 1161) согласится короновать его старшего сына Эсташа де Блуа. Теобальд с 1150 года был ещё и папским легатом в Англии и всё больше склонялся на сторону противников короля Стефана. Ссылаясь на папский запрет, Теобальд отказался от проведения подобной церемонии, что вывело Эсташа из себя, и он начал грабить владения архиепископа Кентерберийского. Такое поведение плохо закончилось для вспыльчивого молодого человека, и он умер в августе 1153 года. Сведения о его смерти довольно противоречивы: погиб во время набега на земли Теобальда, на охоте, отравлен, заболел и умер от лихорадки. Но мы забежали несколько вперёд. Армии Генриха Плантагенета расположились на противоположных берегах реки Эйвон, которая вздулась от непрерывных дождей с мокрым снегом. Малмсбери был уже в руках Генриха, но его армия значительно уступала по численности королевским войскам. Однако никто из противников не решался переправиться через бушующую реку; с каждым днём боевой дух королевской армии падал, и вскоре Стефан был вынужден увести своё деморализованное войско. В эти дни архиепископ Теобальд и Генрих де Блуа, епископ Винчестера, стали опять давить на короля, чтобы он заключил мир с Генрихом Плантагенетом - страна, мол, устала от непрерывных войн и анархии. Стефан колебался, а его сын, Эсташ де Блуа, был категорически против перемирия.

Вскоре на Мальту с более чем двухнедельным опозданием прибыл Драгут со своей эскадрой. Менять план боевых действий было уже поздно, но он, как опытный артиллерист, сразу же увидел все промахи Мустафа-паши при организации осады форта, в частности, он отметил несовершенство в расстановке орудий. Драгут приказал удвоить количество батарей, обстреливавших форт, и изменил их расстановку, для нанесения максимального ущерба христианским защитникам форта. Вскоре турки начали почти ежедневные атаки на форт, но мужественные защитники форта отражали все турецкие приступы. Артиллеристы залпами картечи умело рассеивали ряды атакующих, а остальные со стен форта обливали турок кипящей смолой, крушили штурмовые лестницы и вели ответный огонь из всех видов оружия. В промежутках между штурмами мальтийцы ремонтировали свои укрепления, и эти работы продолжались круглые сутки. Через несколько дней атак туркам удалось захватить внешний равелин у стен форта, но ворваться в сам форт турки не смогли. Турки продолжали свои попытки захватить форт, но несли при штурмах такие тяжёлые потери, что вскоре ров у стен форта оказался полностью заполнен трупами атаковавших турок. Не смогли турки и наглухо заблокировать форт св. Эльма, так что по ночам мальтийцы на лодках пробирались в форт, доставляя продовольствие, боеприпасы и свежих воинов, а с собой забирали раненых. 8 июня защитники форта вскоре обратились к великому магистру за разрешением сдать уже довольно сильно разрушенный форт, но Жан де Валетт велел им защищать форт до самой смерти. Если же они не могут больше сражаться, то он найдёт им замену и лично возглавит защиту форта. Больше этот вопрос не поднимался. 10 июня после сильного артиллерийского обстрела Мустафа-паша организовал решительный штурм форта св. Эльма, однако защитники форта удалось отразить все приступы с помощью огня аркебуз и лучников, а также используя такие защитные средства, как кипящая смола, камни и горящие обручи. Турки продолжали свои атаки и в последующие дни, но уже не такие интенсивные. Очередной сильный приступ турки произвели 16 июня, но были отбиты с большими потерями. Правда, и защитники форта во время этого боя потеряли 150 человек. Зато 17 июня турки окончательно перерезали связь между фортом св. Эльма и Биргу, построив защитные сооружения на том берегу, к которому обычно причаливали лодки из Биргу. Теперь форт был обречён на быстрое взятие. После захвата равелина Драгут произвёл новую перестановку батарей, чтобы усилить суммарную мощь обстрела. 18 июня, когда Драгут наблюдал за очередной атакой на форт, рядом с ним упало каменное ядро, и одним из осколков этого ядра Драгут был смертельно ранен. До сих пор историки спорят, чьё это было ядро — мальтийское или турецкое? Свидетельства современников дают основания для любого вывода, но это не так важно. Важно было то, что теперь опять на первое место выходило соперничество между турецкими командующими, а турецкая армия осталась без талантливого руководителя. Мустафа-паша приказал накрыть раненого Драгута своим плащом и отнести его в свою палатку, чтобы вид полумёртвого полководца не подорвал боевой дух турецких солдат. Драгут прожил ещё несколько дней, успел 23 июня узнать о захвате форта св. Эльма и в тот же день испустил дух. Тело Драгута после окончания осады доставил в Триполи его друг Ульдж-али и захоронил у ворот Баб Аль-Бахр. Великого полководца до наших дней почитают и мусульмане, и христиане. Последний и решающий штурм форта св. Эльма Мустафа-паша назначил на 22 июня. С самого утра турки начали интенсивный артиллерийский обстрел форта. К нему присоединились пушки с галер, которых привёл Пиале-паша из бухты Марсашлокк; они обстреливали форт и со стороны моря. Семь часов подряд турки атаковали форт, но не смогли ворваться на его территорию, несмотря на то, что часть стены уже обвалилась. Турки с большими потерями отошли, но среди уцелевших защитников форта не было ни одного человека без ранений. Только 23 июня после нового сильнейшего артиллерийского обстрела турки ворвались внутрь почти полностью разрушенного форта св. Эльма. Всех оставшихся в живых защитников форта, около пятидесяти человек, турки обезглавили, оставив в живых только девять рыцарей-иоаннитов, за которых надеялись получить выкуп. Тела обезглавленных мальтийцев турки прибили к деревянным крестам и пустили их вплавь в воды Большой бухты, чтобы их смогли увидеть защитники Биргу. В ответ на это де Валетт приказал обезглавить всех пленных турок, зарядить их головами две самые большие пушки и сделать залп в сторону развалин форта св. Эльма. Турки только убитыми за время осады форта св. Эльма потеряли несколько тысяч человек, около 20% своих сухопутных сил; потери мальтийцев составили примерно 150 человек. Теперь Пиале-паша смог спокойно разместить свой флот в бухте Марсамшетт. Все исследования, рассказывающие об осаде Мальты, содержат историческую фразу, которую якобы произнёс Мустафа-паша после захвата форта св. Эльма, глядя на укрепления Биргу и Сенглии: "Если этот маленький сын стоил нам так дорого, то сколько же мы заплатим за отца?" На самом деле, Мустафа-паша высказался немного резче. Мустафа-паша подсчитал потери, вспомнил уроки осады Родоса и 29 июня предложил Жану де Валетту капитуляцию на почётных условиях, как в 1523 году на упомянутом Родосе. Великий магистр сделал встречное предложение генералу – наполнить трупами янычар рвы возле Биргу и Сенглии. После 30 июня у защитников Мальты окрепла надежда на успешный исход войны, так как к острову прорвались несколько кораблей с Сицилии, которые доставили ещё 42 рыцарей, 650 солдат, а также некоторое количество продовольствия и боеприпасов. Высадившийся отряд сумел избежать встречи с турками, пробрался в Мдину, а затем успешно присоединился к защитникам Биргу в ночь на 3 июля; корабли же поспешили вернуться на Сицилию. Мустафа-паша решил атаковать одновременно укрепления Биргу и Сенглии с их хорошо укреплёнными фортами св. Ангела и св. Михаила. Чтобы атаковать эти укрепления со стороны моря, он перебазировал в Большую бухту несколько галер. Кроме этого, он приказал перетащить посуху вокруг горы Шиберрас около 70 лодок, чтобы иметь возможность атаковать Биргу и с другой стороны Большой бухты. Защитники острова построили боновое заграждение между двумя мысами, чтобы турки не смогли провести свои галеры в маленькую бухту, где под защитой фортов находились мальтийские галеры. Мустафа-паша несколько раз посылал отряды сапёров под охраной янычар для разрушения этого заграждения, но спецотряды мальтийцев во время ночных боёв отстояли свою преграду для турецких галер. Почему в ночных боях? Днём пушки мальтийцев просто не подпустили бы турок к этим укреплениям в бухте. Обстрел Сенглии и форта св. Михаила турки начали 4 июля, но решительных штурмов до времени не предпринимали, так как их орудия пока ещё не причинили укреплениям существенных разрушений. 15 июля Мустафа-паша попытался атаковать мыс Сенглия со стороны моря, высадив десант с галер под прикрытием корабельной артиллерии. Одновременно началась атака турок и со стороны суши. Жан де Валетт заранее предусмотрел такую возможность и разместил на берегу хорошо замаскированную батарею. В жарком бою мальтийцы почти полностью уничтожили турецкий десант и потопили все десантные лодки – спасибо “богам войны”! Только в этом бою турки потеряли около четырёх тысяч человек, так как наличие замаскированной батареи оказалось полной неожиданностью для Мустафа-паши. Получил в этом бою тяжёлую контузию и Пиале-паша, выбыв из строя на несколько дней. 30 июля де Валетт отправил очередное письмо вице-королю Сицилии с просьбой о немедленной присылке помощи. Дон Гарсиа де Толедо в это время активно собирал флот, и к началу августа у него уже было 65 галер. Он мог бы попытаться отправить десант на Мальту, но только на свой страх и риск, так как был связан строгим запретом короля Филиппа II, панически боявшемся потерять свой флот. Король хорошо помнил Джербу! Примерно в эти же дни Пиале-паша получил донесение о том, что испанцы собирают на Сицилии сильный флот. Он на несколько дней вывел свой флот для патрулирования в воды Мальтийского канала [пролив между Мальтой и Сицилией], но турецкие солдаты решили, что флот их бросил. Началась паника, которую Мустафа-паша смог ликвидировать с большим трудом. В течение двух месяцев турки по указаниям Мустафа-паши обстреливали и изредка атаковали укрепления Сенглии и Биргу в районе Большой бухты, но чёткого плана кампании у них не было. Они стремились просто измотать силы противника. Да, их пушки постоянно обстреливали позиции мальтийцев, грохот артиллерийской канонады был слышен даже на Сицилии; да, турки проводили множество атак на позиции мальтийцев, но добиться решающего успеха они не смогли, хотя и несли огромные потери, в разы превышающие потери защитников острова. Попытки турок сделать подкопы под стены Сенглии, чтобы заложить пороховые заряды, также окончились неудачей. На 7 августа Мустафа-паша назначил генеральный штурм.