Yorik

Асаро мудмен (англ. Люди с реки Асаро, покрытые грязью) — папуасский народ из города Горока, провинция Истерн-Хайлендс

Мережковский В двадцатых годах и начале тридцатых гостиная Мережковских была местом встречи всего русского зарубежного литературного мира. Причём молодых писателей там предпочитали маститым. Мережковский не был в первую очередь писателем, оригинальным мыслителем, он утверждал себя, главным образом, как актёр , может быть, гениальный актёр... Стоило кому-нибудь взять чистую ноту, и Мережковский сразу подхватывал. Пригибаясь к земле, точно стремясь стать на четвереньки, ударяя маленьким кулачком по воздуху над самым столом, он начинал размазывать чужую мысль, смачно картавя, играя голосом, убеждённый и убедительный, как первый любовник на сцене. Коронная роль его – это, разумеется, роль жреца или пророка. Поводом к его очередному вдохновенному выступлению могла послужить передовица Милюкова, убийство в Halles, цитата Розанова-Гоголя... Мережковскому все равно... Чуял издалека острую, кровоточащую, живую тему и бросался на неё, как акула, привлекаемая запахом или конвульсиями раненой жертвы. Из этой чужой мысли извлекал Дмитрий Сергеевич всё возможное и даже невозможное, обгладывал, обсасывал её косточки и торжествующе подводил блестящий итог-синтез: мастерство вапира! (Он и был похож на упыря, питающегося по ночам кровью младенцев.) Проведя длинную жизнь за письменным столом, Мережковский был на редкость несамостоятелен в своём религиозно-философском сочинительстве. Популяризатор? Плагиатор? Журналист с хлестким пером?.. Возможно. Но главным образом, гениальный актёр, вдохновляемый чужим текстом... и аплодисментами. И как он произносил свой монолог!.. По старой школе, играя "нутром", не всегда выучив роль и неся отсебятину, - но какую проникновенную, слезу вышибающую отсебятину! Мережковского несли "таинственные" силы, и он походил на отчаянно удалого наездника... Хотя порою неясно было, по чьей инициативе происходит эта бравая вольтижировка: джигит ли такой храбрый или конь с норовом? Собирались у Мережковских пополудни, в воскресенье, рассаживались за длинным столом в узкой столовой. Злобин, злой дух дома Мережкоских, подавал чай. Звонили, Злобин отворял дверь. Разговор чаще велся не общий. Но вдруг Дмитрий Сергеевич услышит кем-то произнесённую фразу о Христе, Андрее Белом или о лунных героях Пруста... и сразу набросится, точно хищная птица на падаль. Начнёт когтить новое имя или новую тему, раскачиваясь, постукивая кулачком по воздуху и постепенно вдохновляясь, раскаляясь, импровизируя, убеждая самого себя. Закончит блестящим парадоксом: под занавес, нарядно картавя. Однажды дама правых взглядов сообщила Мережковскому, что встретила Керенского в русской лавчонке, где тот выбирал груши. Она вопила: "Подумайте, Керенский! И ещё смеет покупать груши!" В другой раз обсуждалась тема очередного вечера "Зелёной лампы". Мережковский с обычным блеском сформулировал её так: "Скверный анекдот с народом Богоносцем..." Узнав о предстоящей теме вечера, объединились почти все: правые и эсеры, либералы и народники. Та же правая дама возмущалась: "Мы придём и забросаем вас тухлыми овощами. А может быть, и стрелять начнём". Из трусости пришлось уступить "общественному" мнению. Из старших у Мережковских бывали Керенский, Цетлин, Алданов и Бунин. Присутствие Керенского всегда создавало в гостиной праздничную атмосферу, но стоило ему заговорить, как его несло, но неизвестно куда и на небольшой глубине. Создавалось впечатление, что он попросту неумён. Как случилось, что его выпустили "уговаривать" солдатскую или мужицкую Русь, оставалось загадкой. Возможно, это объяснялось глупостью или недогадливостью целой эпохи. Мережковский был в своё время дружен с такими выдающимися революционерами, как Савинков. Считалось, что он борется с большевиками, но во время нэпа Мережковский вел переговоры об издании своего собрания сочинений в Москве.

Празднования появления наследника. Личность Анны Леопольдовны Необходимо сказать, что рождение Ивана Антоновича праздновалось при дворе особенно торжественно, и это празднование продолжалось несколько дней. В книге записей о придворных торжествах под 12 августа написано: "По полудни, в начале 5 часа, по данному сигналу имелась поздравительная пальба с обеих крепостей, а во время той пальбы знатнейшие и придворные обоего пола особы съезжались ко двору в покои государыни принцессы с поздравлением". На следующий день все знатные особы должны были опять прибыть во дворец, "ибо Ея Императорское Величество соизволит принять с оною Богом дарованною радостью поздравление". Оповещение с подобным приглашением было разослано и ко всем иностранным посланникам. Во всех присутственных местах в этот день заседаний не было “для нынешней всенародной радости”. 13 же августа поздравления приносили и принцу Антону, отцу новорожденного. В Воскресенье 17 августа в церкви св. апостолов Петра и Павла совершено было “публичное молебствие”, в собрании Правительствующего Синода, Сената, генералитета, высоких министров и прочих знатнейших персон, с прочтением манифеста, при чём произведена была пальба из пушек с крепости и Адмиралтейства. Манифест о провозглашении Ивана Антоновича Великим князем и наследником российского престола был объявлен 8 октября 1740 года в Петропавловском соборе, после чего прошёл торжественный молебен. Анна Леопольдовна с этого времени стала величаться Великой княгиней. Согласно другим источникам, величаться Великой княгиней она стала с 1733 года. После смерти императрицы Анны Иоанновны 17 октября 1740 года Иван III Антонович был в тот же день провозглашён Императором и Самодержцем Всероссийским, а регентом при ребёнке-императоре согласно воле умершей императрицы стал герцог Курляндский, Эрнст Иоганн Бирон (1690-1772). Бирон пробыл регентом всего 22 дня, но своим высокомерием сумел так восстановить всех против себя, что был арестован фельдмаршалом Минихом (с ведома и согласия Анны Леопольдовны) и отправлен новой Правительницей, которой стала теперь Анна Леопольдовна, в ссылку. [Христофор Антонович Миних (Бурхард Кристоф, 1683-1767) – генерал-фельдмаршал.] Что представляла собой Анна Леопольдовна в 1740 году, когда ей было всего 22 года? Молодая доброжелательная женщина, у которой не было никакого опыта государственного управления, и которая всегда была в стороне от дворцовых интриг, стала игрушкой в руках опытных царедворцев. Через некоторое время по наветам графа Андрея Ивановича Остермана (1687-1747) и некоторых других сановников она отправила фельдмаршала Миниха, доставившего ей правление, в отставку. Поэтому не стоит удивляться тому, что обиженный фельдмаршал оставил совсем нелицеприятное описание правительницы Анны Леопольдовны: "Характер принцессы раскрылся вполне после того, как она стала Великой княгиней и Правительницей. По природе своей она 6ьrлa ленива и никогда не появлялась в Кабинете; когда я приходил к ней утром с бумагами, составленными в Kа6инeтe или теми, которые требовали какой-либо резолюции, она, чувствуя свою неспoсo6нoсть, часто мне говорила:"Я хотела бы, чтобы мой сын был в таком возрасте, когда мог 6ы царствовать сам". Я ей всегда отвечал, что, 6удучи величайшей государыней в Европе, ей достаточно лишь сказать мне, если она чего-либо желает, и всё исполнится, не доставив ей ни малейшего 6eспoкoйствa. Она была от природы неряшлива, повязывала голову 6eлым платком, идучи к обедне, не носила фижм и в таком виде появлялась пy6личнo за столом и после полудня за игрой в карты с избранными ею партнёрами, которыми были принц её супруг, граф Линар, министр польского короля и фаворит Великой княгини, маркиз де Ботта, министр Венского двора, её доверенное лицо, оба враги прусского короля, господин Финч, английский посланник, и мой 6paт [Христиан Вильгельм фон Миних (1688-1768) – начальник монетной канцелярии 1740-1741; обер-гофмейстер 1742-1760]; другие иностранные посланники и придворные сановники никогда не допускались к этим партиям, которые собирались в апартаментах фрейлины Юлии Менгден, наперсницы Великой Княгини, и в то же время графа Линара, которому Великая княгиня собственноручно пожаловала орден св. Андрея, при этом наградила его поцелуем, находясь ещё в постели, хотя и была совершенно здорова. Она не ладила с принцем своим супругом и спала отдельно от него; когда же утром он хотел войти к ней, то обычно находил двери запертыми. Она часто имела свидания в Третьем дворцовом саду со своим фаворитом графом Линаром, куда отправлялась всегда в сопровождении фрейлины Юлии, принимавшей там минеральные воды, и когда принц Брауншвейгский хотел войти в этот же сад, он находил ворота запертыми, а часовые имели приказ никого туда не пускать. Поскольку граф Линар жил у входа в этот сад в доме Румянцева, Великая княгиня приказала выстроить поблизости загородный дом, ныне Летний дворец. Летом она приказывала ставить своё ложе на балкон Зимнего дворца со стороны реки; и хотя при этом ставились ширмы, чтобы скрыть кровать, однако со второго этажа домов соседних с дворцом можно было всё видеть".Карл Мориц Линар (1702-1768) – граф, посланник Саксонии в России. Антонио Отто Ботта д’Адорно (1688-1774) – маркиз, австрийский посланник в России. Эдвард Финч (1697-1771) – чрезвычайный посол Англии в России. Юлиана Магнусовна Менгден (1719-1787) – камер-фрейлина Анны Леопольдовны. В отличие от последующих историков и интерпретаторов фельдмаршал Миних ничего не говорит о необразованности Анны Леопольдовны, а лишь упирает на её неспособность заниматься важными государственными делами. Стоит отметить, что мемуары фельдмаршала Миниха заканчиваются восхвалением Екатерины II, вот ещё и поэтому автор воспоминаний постарался оставить негативное впечатление обо всём отстранённом от власти Брауншвейгском семействе. Как это ни странно, но сын фельдмаршала граф Сергей Христофорович Миних (Иоганн Эрнст, 1707-1788) рисует совсем другой портрет правительницы Анны Леопольдовны: "Прежде чем я приступлю к прочим происшествиям краткого правления сей принцессы, намерен я немногими словами описать личные её качества. Она сопрягала с многим остроумием благородное и добродетельное сердце. Поступки её были откровенны и чистосердечны, и ничто не было для неё несноснее, как толь необходимое при дворе притворство и принуждение, почему и произошло, что люди, приобыкшие в прошлое правление к грубейшим ласкательствам, несправедливо почитали её надменною и якобы всех презирающею. Под видом внешней холодности была она внутренно снисходительна и чистосердечна. Принуждённая жизнь, которую она вела от двенадцати лет своего возраста даже до кончины императрицы Анны Иоанновны (поелику тогда кроме торжественных дней никто посторонний к ней входить не смел, и за всеми её поступками строго присматривали), влияла в неё такой вкус к уединению, что она всегда с неудовольствием наряжалась, когда во время её регентства надлежало ей принимать и появляться в публике. Приятнейшие часы для неё были те, когда она в уединении и в избраннейшей и малочисленной беседе проводила, и тут бывала она сколько вольна в обхождении столько и весела в обращении. Дела слушать и решать не скучала она ни в какое время, и дабы бедные люди способнее могли о нуждах своих ей представлять, назначен был один день в неделю, в который дозволялось каждому прошение своё подавать во дворце кабинетскому секретарю. Она знала ценить истинные достоинства и за оказанные заслуги награждала богато и доброхотно. Великодушие её и скромность произвели, что она вовсе не была недоверчива, и многих основательных требовалось доводов, пока она поверит какому-либо, впрочем, и несомненному, обвинению. Для снискания её благоволения нужна была больше откровенность нежели другие совершенства. В законе своём она была усердна, но от всякого суеверия изъята. Обращение её было большею частью с иностранными, так что некоторые из чужестранных министров каждодневно в приватные её беседы приглашались ко двору. Хотя она привезена в Россию на втором году возраста своего, однако пособием окружавших её иностранцев знала немецкий язык совершенно. По-французски разумела она лучше, чем говорила. До чтения книг она была великая охотница, много читала на обоих упомянутых языках и отменный вкус имела к драматическому стихотворству. Она мне часто говаривала, что нет для неё ничего приятнее, как те места, где описывается несчастная и пленная принцесса, говорящая с благородной гордостью. Она почитала много людей с так называемым счастливым лиц расположением, и судила большей частью по лицу о душевных качествах человека. К домашним служителям своим была она снисходительна и благотворна. Я с моей стороны имею причину как за многие излиянные на меня милости, так и за дружественное обхождение, которым она меня удостаивала, почитать память её во всю жизнь мою с величайшей признательностью. Что касается до внешнего её вида: роста она была среднего, собою статна и волосы имела тёмноцветные, а лиценачертание хотя и нерегулярно пригожее, однако приятное и благородное. В одежде была она великолепна и с хорошим вкусом. В уборке волос никогда моде не следовала, но собственному изобретению, отчего большею частью убиралась не к лицу". Складывается такое впечатление, что сын фельдмаршала Миниха описывает совсем другую женщину. Ну, про Правительницу, наверно, хватит, тем более что все описания личности Анны Леопольдовны восходят к свидетельству одного из Минихов, но чаще почему-то склоняются к показаниям фельдмаршала. Идём дальше.

Убийство и похороны Эдуарда II В первой половине марта 1327 года была предотвращена первая попытка (возможно, вымышленная) освобождения Эдуарда II из Кенилворта. В Вестминстере Эдуард III и Изабелла разбирали обстоятельства этого дела, и по настоянию Мортимера 21 марта Генрих Ланкастер (по собственному желанию, разумеется) был освобождён от обязанностей охранника низложенного короля. Охрана Эдуарда II была значительно усилена, а его новые стражи, бароны Томас де Беркли (Berkeley, 1293-1361) и Джон Малтреверс (1290-1365), немедленно перевезли высокопоставленного узника в замок Беркли. По другим сведениям, новых тюремщиков Эдуард II получил только 3 апреля, и они перевезли его в замок Беркли 4 апреля. На содержание Эдуарда II и его прислуги правительство выделило 5 фунтов в сутки, а это была очень приличная сумма в те времена. Королю Эдуарду III, например, прижимистая мамаша с любовником выделили всего 1000 фунтов в год. Новые охранники немало пострадали в своё время от Деспенсеров и Эдуарда II, так что особо нежных чувств к своему пленнику они не испытывали. Кроме того, они были родственниками не только между собой, но и с Роджером Мортимером. Томас де Беркли с 1319 года был женат на Маргарет Мортимер (1304-1337), дочери Роджера Мортимера, а Джон Малтреверс был женат на Эле, родной сестре Томаса де Беркли. Третьим в этой компании оказался рыцарь Томас де Гурни (Gourney), который в своё время сидел в Тауэре вместе с Мортимером. В замке Беркли Эдуарда II продолжали содержать в хороших условиях, тюремщики были почтительны с низложенным монархом, питание и напитки были высшего качества, у него были свои слуги; экс-король лишь не мог покидать территорию замка, и вот за этим, а также за доступом к нему посторонних лиц следили очень строго. Тем более что летом и в начале сентября 1327 года были раскрыты ещё два заговора с целью освобождения Эдуарда II. Существуют легендарные версии событий лета 1327 года, в которых говорится о том, что заговорщикам удалось освободить Эдуарда II и увезти его из замка Беркли. По одной из версий беглого короля довольно быстро изловили и привезли обратно в Беркли. По другой версии, Эдуард II переоделся нищенствующим монахом, в таком виде перебрался на Континент и скитался по Альпам до конца своей жизни. Но это лишь легенды. Раскрытые заговоры не на шутку встревожили Мортимера, и он приказал ужесточить режим содержания короля и усилить его охрану, а сам стал вынашивать планы его устранения, то есть – убийства. Правда, достоверно неизвестно, что подразумевалось под ужесточением режима содержания Эдуарда II, и это породило массу слухов и легенд о жестокости тюремщиков, которые морили короля голодом и всячески издевались над ним. Однако Мортимеру надо было поспешить с устранением Эдуарда II, пока не случилось непоправимого, и по этой причине многие историки отрицают участие Изабеллы в разработке планов убийства своего мужа или обходят его молчанием, подразумевая, что королева ничего не знала о планах Мортимера. В это трудно поверить, учитывая, как тесно теперь были связаны судьбы любовников общими интересами. Так что Мортимер, скорее всего, действовал с согласия Изабеллы, и письменных свидетельств о делах подобного рода обычно стараются не оставлять. Часть заговорщиков удалось достаточно быстро арестовать и изолировать, некоторые затаились или бежали из страны, но проводить тщательное расследование было некогда. Сложилась очень удачная обстановка для убийства Эдуарда II: с 15 сентября в Линкольне в присутствии королевы Изабеллы и юного Эдуарда III начналась очередная сессия Парламента, и большинство видных деятелей Англии должны были там присутствовать. Сам Мортимер всё это время тоже оставался в Линкольне, но передал в замок Беркли недвусмысленные указания через некоего Уильяма Окли, доверенного человека своей семьи. Скорее всего, это было устное распоряжение, потому что никаких свидетельств о письменном приказе Мортимера не сохранилось. Почти все сходятся на том, что Эдуард II был убит 21 сентября, и что в этом убийстве активное участие принимали Малтреверс, де Гурни и приехавший Окли. По моему скромному мнению, подвыпившего и уснувшего короля просто задушили подушкой, поэтому видимых следов насилия на теле Эдуарда II и не оказалось. В ночь с 23 на 24 сентября уставший Томас де Гурни добрался до Линкольна и сообщил Изабелле и Эдуарду III о смерти Эдуарда II. Изабелла всплакнула, юный король ужаснулся, почуяв неладное, но своему кузену и другу Джону Боуну (Bohun, 1306-1336) он бесстрастно написал, что его отец “покинул нас и отошёл к Господу”. Джон Боун, 5-й граф Херефорд и 4-й граф Эссекс, занимал должность верховного констебля Англии и принимал активное участие в низложении Эдуарда II. Томас де Гурни получил приказ возвращаться в замок Беркли, особо не распространяться о наступившей смерти Эдуарда II и постараться ограничить доступ посторонних к телу короля хотя бы в течение месяца. Последнее указание было вызвано тем, что примерно такое время требовалось для бальзамирования тела покойного экс-короля. Кстати, забальзамированное сердце Эдуарда II в специальном серебряном сосуде было позднее передано королеве Изабелле. 28 сентября, в последний день заседаний Парламента в Линкольне, было официально объявлено о смерти бывшего короля, наступившей 21 сентября от некой случайной причины (болезни?). По всей Англии извещение о смерти Эдуарда II было разослано 1 октября. Пока в замке Беркли бальзамировали тело покойного короля, надо было решить вопрос о месте захоронения Эдуарда II. Королева Изабелла резко воспротивилась идее похоронить Эдуарда II в Вестминстере, считая, что её супруг своим неблаговидным поведением лишил себя подобной почести. Она настаивала на том, что похоронить Эдуарда II следует в достаточно удалённом от Лондона Глостере, где якобы хотел быть похороненным после своей смерти и сам покойный король. 21 октября забальзамированное тело Эдуарда II, облачённое в его коронационные одежды, было торжественно передано аббату Глостерского монастыря. Красиво задрапированный гроб с телом короля положили на повозку, украшенную траурными лентами, накрыли парчовым покрывалом с гербами, и торжественная процессия неспешно двинулась в Глостер. Малтраверс и де Беркли продолжали исполнять свои обязанности возле тела короля и во время этого путешествия. В Глостере гроб с телом покойного короля поместили в главном алтаре аббатства и установили возле него круглосуточный почётный караул из четырёх стражников. За то время, что гроб с телом короля находился в аббатстве, множество людей из Глостера и соседних городов приходили посмотреть на тело Эдуарда II, но никто из посетителей аббатства не заметил никаких следов насильственной смерти на лице короля. Впрочем, специалисты, занимавшиеся бальзамированием тела Эдуарда II и имевшие доступ даже к его внутренностям, тоже никогда и ничего не говорили о следах насильственной смерти. Распоряжения по организации торжественных похорон со всеми положенными покойному королю почестями были отданы Изабеллой 10 ноября, но так как это было довольно хлопотным делом, то похороны Эдуарда II состоялись только 20 декабря. Задержка была также вызвана и тем обстоятельством, что ещё летом 1327 года началась вторая серия мероприятий по заключению брака между Эдуардом III и Филиппой (1314-1369), дочерью Виллема I, графа Эно. Договор об этом браке, если вы помните, уважаемые читатели, был заключён ещё в 1326 году, и когда Эдуард III был провозглашён королём Англии, настала пора его реализовать. Помимо обычных приготовлений к бракосочетанию, довольно обширных и отнимающих массу времени, требовалось получить особое разрешение от папы, так как Эдуард и Филиппа состояли в троюродном родстве. Была также масса организационных вопросов, так что даже смерть Эдуарда II не смогла остановить запущенную машину организации свадебных мероприятий. Понятно, что Изабелле и Эдуарду III приходилось разрываться между организацией похорон Эдуарда II в Глостере и подготовкой к свадьбе, а ведь были и другие важные государственные дела, которые требовали безотлагательного принятия решений. Так что не было ничего удивительного в том, что оба торжественных мероприятия соседствовали во времени. К 19 декабря 1327 года в Глостер прибыло большинство представителей английской знати и прелатов, которые 20 декабря присутствовали на торжественной церемонии похорон Эдуарда II в аббатстве св. Петра. На специально изготовленном катафалке под балдахином поместили гроб с телом Эдуарда II и деревянную статую короля в парадных одеждах. Катафалк при огромном стечении народа проехал по Глостеру и остановился у кафедрального собора, в котором провели заупокойную службу. После казни Мортимера (декабрь 1330 г.) и отстранения Изабеллы от власти Эдуард III заказал для своего отца шикарную мраморную гробницу, украшенную резьбой, на которой сверху была расположена большая фигура Эдуарда II. Филиппа д’Эно прибыла в Лондон 23 декабря, а 24 января 1328 года в кафедральном соборе Йорка произошло венчание Эдуарда III и Филиппы. Это оказался на редкость счастливый брак, и королева Филиппа родила Эдуарду III 14 детей, правда, не все из них дожили до совершеннолетия. Ну, а теперь пришла пора немного поговорить о проблеме, которая вызывает самые ожесточённые споры среди историков уже почти семьсот лет, - об обстоятельствах смерти низложенного короля Эдуарда II.

Вы можете подумать, что Василий Петрович уже исчерпал все ресурсы своего вдохновения, описывая андалусиек. Как бы не так: "Действительно, южная андалузка вся состоит из женской прелести; её грация не есть следствие воспитания, это особенный дар природы, слившийся с их историей, с их нравами и принадлежащий только одним им, потому что он равно разлит в женщинах всех классов. Можно сказать, что андалузка не имеет нужды в красоте: особенная прелесть, которая обнаруживается в её походке, во всех её движениях, в манере бросать взгляд (ojear), в движимости их живых физиономий, — одна сама собою, помимо всякой красоты, может возбудить энтузиазм в мужчине."В твоей одежде нет ваты, нет подделок и крахмала, твоё тело всё из крепкого мяса", — говорит народная андалузская песня, и это совершенно справедливо; андалузки не нуждаются в подобных прикрасах женского туалета и не упускают случая посмеяться над ними, потому что у них одних только при изящно развитых формах стан тонкий, гибкий, можно сказать, вьющийся. Но это гибкое, как шёлк, тело лежит на стальных мускулах". Предыдущий отрывок, а также последующее описание дали друзьям Боткина повод для дружеских насмешек, но об этом чуть позже, а пока ещё несколько слов о танцах: "И для каких же других организаций возможны эти народные андалузские танцы, в которых танцуют не ноги, а всё тело, где спина изгибается волною, опрокинутый стан вьётся, как змея, плечи касаются почти до полу, где после поз томления, в которых ослабевшие руки, кажется, не в силах двигать кастаньетами, вдруг следуют прыжки раздраженного тигра!" Решив взять передышку своим восторгам, Боткин даёт слово какому-то средневековому арабскому писателю, который восторгался мусульманками Гранады: "Самое драгоценное наследие, которое оставили мавры своей милой Андалузии, заключается в этой удивительной породе её женщин. Я заключаю это из слов одного арабского писателя XIV века, которого описание гранадских женщин совершенно применяется к нынешним андалузкам:"Гранадинки красивы, но прелесть их всего больше поддерживается их грациею и особенною утончённостью, которыми они проникнуты. Рост их не досягает средней величины, но нельзя представить себе ничего прекраснее их форм и их гибкого стана. Чёрные их волосы спускаются ниже колен, зубы белы, как алебастр, и самый свежий пурпуровый рот. Большое употребление тонких духов придает их телу свежесть и лоск, каких не имеют другие мусульманки. Их походка, их пляски, все их движения дышат ловкостью, непринужденностью, которые восхищают в них больше всех их прелестей". Если уж Василий Петрович восторгается андалусийками, то до самого конца; в них ему нравится абсолютно всё, и даже их необразованность и их уличное остроумие он ставит выше образованности других европейских дам: "Андалузка, к какому бы званию ни принадлежала она, никогда не затруднится в ответе, не смешается ни от какого разговора: на любой вопрос отвечает она с быстротою и смелостью, которые во всякой другой земле назовут бесстыдством. Так относительны понятия о приличиях! Конечно, здесь женщины необразованны; но эта живость и веселость ума, богатство фантазии, это меткое остроумие — как охотно можно отдать за них книжную образованность самых образованных дам! Дочь всякого немецкого бюргера, без сомнения, знает в тысячу раз больше любой самой образованной андалузской дамы; но андалузка обладает удивительным искусством не нуждаться во всех этих знаниях, постоянно владеть разговором и вести его как ей вздумается. Никакого понятия они не имеют о лицемерной стыдливости (pruderie). Свободно и откровенно говорят они о самых недвусмысленных предметах, но это с таким простодушием и, так сказать, наивностью чувства, что вам не пришло бы и в голову найти тут что-нибудь предосудительное". На солнце тоже есть пятна, вот и Боткин отмечает как бы незначительные недостатки андалусиек, но делает это так нежно, как любящая хозяйка поглаживает кошку, стащившую кусок колбасы: "Романтизма, этой болезни северных мужчин и женщин, в них нет даже тени, и ничего им так не противно в мужчинах, как сентиментальность. Андалузка кокетлива; но она и не думает скрывать своего кокетства; оно в природе её, и как расхохоталась бы здешняя девушка, если б вздумали упрекать её, называя кокеткой! Вероятно, вследствие этого они не любят заниматься хозяйством; да южные женщины вообще очень плохие хозяйки и всё своё время проводят в визитах, стоянье на балконе, в прогулках или просто сидят в своих комнатах в совершенном бездействии; рукоделья они очень не любят. В Европе женщина большею частью разделяет труды мужчины; испанец, напротив, любит, чтоб жена его держала себя знатной дамой, не заботясь ни о чём. От этого, может быть, они такие охотницы говорить. Но всего более поражает их наивная доверенность: если вы приняты в какое-нибудь семейство, то в течение одной недели женщины расскажут вам всё, что делается в этом семействе, посвятят вас во все семейные тайны и обращаются с вами как с близким родственником. И со всем этим этикет испанский запрещает на гулянье предложить руку даже близко знакомой даме; рука об руку здесь могут ходить только муж с женой. Равным образом здесь считается неприличным женщине идти одной". Грация испанок ярче всего проявляется, естественно, по вечерам: "Вечернее гулянье для здешних женщин так же необходимо, как воздух и вода. Они знают, что здесь всего более могут они обнаружить грацию своих движений — соль свою. В самом деле, их лёгкая, медленная, зыблющаяся походка, эта мантилья, которой прозрачность скорее обнаруживает, нежели скрывает пластические формы их стана и груди, эта быстрая, уклончивая игра веера, из-за которого они всего больше любят бросать свой впивающийся взгляд, эта смелость и свобода движений — всё это действует необычайно, увлекательно, отрывает от европейской рутины и переносит в совершенно оригинальный, обаятельный мир, точно так же как Мурильо отрывает от рутины классической итальянской школы, перенося в очаровательно простую и всегда поэтическую сферу задушевной жизни". Допустим, я соглашусь с Боткиным, но червячок сомнения всё же остаётся – сам же Василий Петрович писал, что днём увидеть испанок практически невозможно. А вдруг при ярком солнечном свете всё их очарование пропадёт? Наблюдал Боткин за андалусийками и в церквах, где увидел картину, сильно отличающуюся как от российских церквей, так и от остальной Европы: "В андалузских церквах нет ни стульев, ни скамеек, пол всегда из гладкого белого мрамора и тщательно метётся по нескольку раз в день. Мужчины присутствуют при службе, всегда стоя; женщины, коснувшись пальцами святой воды, тотчас же становятся на колени и, прошептав небольшую молитву, принимают особенную, небрежную, полулежачую позу, в которой складки их полных, чёрных платьев лежат удивительно живописно. Концы мантильи складываются тогда перекрёстно под подбородком, руки лежат на груди крестом, чётки в одной руке, в другой веер, который не успокаивается ни на минуту. Южная андалузка представляет собою самый совершенный тип женской артистической натуры. Может быть, вследствие этого здесь на женщин смотрят исключительно с артистической стороны. Но ведь это безнравственно! — заметите вы мне. Что же делать! Подите убедите южного человека в том, что духовные отношения выше чувственных, что недостаточно только любить женщину, а надобно ещё уважать её, что чувственность страх как унижает нравственное достоинство женщины... Увы! ничего этого не хочет знать страстная натура южного человека". Только выехав из большого города, Боткин обратил внимание и на девушек из простонародья: "В венте, куда мы приехали, был только чёрствый хлеб и ветчина; вино сильно отзывалось кожаным мешком. Мужчин в ней не было, и прислуга состояла из трёх девушек, дочерей хозяйки. Андалузки низших сословий не отличаются красотой: лицо как зардевшийся на солнце жёлтый персик; взгляд больших чёрных глаз — дик и жёсток; манеры смелые и отрывистые; но они обладают удивительным мастерством говорить и особенным тактом в обращении. Эти три девушки выросли почти в пустыне, общество их состоит Бог знает из какого народа, и со всем тем они держали себя с такою уверенностью и простотою, разговор их был так свободен и вместе приличен, что, поверьте, если где особенно бросается в глаза аристократизм испанской крови, так это всего больше в безыскусственных детях природы". Вента в Испании – это постоялый двор или корчма, стоящие на большой дороге. Последние впечатления Василия Петровича об Испании относятся к цветам, которых нельзя отделить от женщин: "Нигде я не видал такой страсти к цветам, как в Гранаде. Кроме того, что каждая женщина непременно носит в волосах свежие цветы, здесь даже принадлежит к хорошему тону по праздникам выходить из дому с хорошим букетом в руках и дарить из него по нескольку цветов встречающимся знакомым дамам. По праздникам бочонки продавцов воды обвиты виноградными ветвями, а те, которые возят их на осле, даже и ослов убирают виноградом". Заканчивая этот цикл очерков, я хочу коротко отметить тот след, который “Письма об Испании” оставили в русской литературе. По поводу испанских женщин, о которых Василий Петрович Боткин говорит с таким энтузиазмом в своей книге, почти каждый из его друзей и знакомых непременно делал какое-нибудь шутливое замечание. Александр Иванович Герцен (1812-1870) писал в “Былом и думах”: "Да, ты прав, Боткин, — и гораздо больше Платона, — ты, поучавший некогда нас не в садах и портиках (у нас слишком холодно без крыши), а за дружеской трапезой, что человек равно может найти “пантеистическое” наслаждение, созерцая пляску волн морских и дев испанских, слушая песни Шуберта и запах индейки с трюфлями. Внимая твоим мудрым словам, я в первый раз оценил демократическую глубину нашего языка, приравнивающего запах к звуку. Недаром покидал ты твою Маросейку, ты в Париже научился уважать кулинарное искусство и с берегов Гвадалквивира привез религию не только ножек, но самодержавных, высочайших икр, soberana pantorilla!" А самому Василию Петровичу Герцен дал прозвище "Гюльем Пьер Собрано-Пантарыльев". Описывая прощальный вечер накануне отъезда Герцена за границу, писательница Татьяна Алексеевна Астракова (1814-1892) в своих “Воспоминаниях” пишет: "В. П. Боткин несколько раз пел Pantorilla... Впоследствии в шутку так его и прозвали". Под словами “пел Pantorilla” Астракова подразумевает испанскую песню о маноле, а мы о ней уже говорили раньше. Франц Петер Шуберт (1797-1828) – австрийский композитор. Книгу В.П. Боткина стоит дополнить наблюдением, которое сделал Хуан Валера в Германии: "Я бывал в некоторых публичных садах, с оркестром, где дамы вяжут и пьют со своими кавалерами баварское пиво, слушая с восхищением глубочайшую музыку Бетховена. Мы этого не понимаем, потому что мы отделяем и отличаем с кощунством душу от тела. А немцы, которым кажется, что у них они связаны теснее, чем у кого бы то ни было, и это действительно так, не могут вести себя иначе. Поэтому они так прекрасно себя чувствуют, будучи и мудрыми и весёлыми одновременно. Единственный недостаток этого: тяготение души к пантеизму или вера в одно вещество. Между горбушками хлеба, намазанными маслом, которые они поглощают, и гармоничными вздохами оркестра, между поэтичными и меланхоличными незабудками и ветчиной из Вестфалии они находят совершенную идентичность". Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883) писал Павлу Васильевичу Анненкову (1813-1887) 9 сентября 1867 г.: "Как прелестнейший казус, имею сообщить Вам, что в № 34 “Revue et Gazette musicale”, от 25 августа, стоят следующие строки:"Живой образец, легко переходящий от предмета к предмету разговора, изумительный симфонист беседы, Боткин, к великому восхищению своих друзей, разъяснял, в каком соотношении находится удовольствие, доставляемое пляской волн, с удовольствием от танца молодых испанок с мощными икрами". В своем романе “Новь” Тургенев цитирует устами Паклина отрывок из книги Боткина: "Увидишь этих львиц, этих женщин с бархатным телом на стальных пружинах, как сказано в „Письмах об Испании"; изучай их, брат, изучай!". Текст Боткина из письма VI воспроизведен неточно; в подлиннике: "Это гибкое, как шёлк, тело лежит на стальных мускулах". Стоит отметить, что В.П. Боткин сам позаимствовал этот отрывок из книги Теофиля Готье: "В Испании ноги еле отстают от земли... Тело танцует, спина изгибается, бока гнутся, талия вьется с гибкостью египетской танцовщицы или ужа. В опрокинутых позах плечи танцовщицы почти касаются земли; руки, расслабленные и мёртвые, становятся гибкими и вялыми, как развязанный шарф; кисти рук как будто еле могут поднять и заставить лепетать кастаньеты из слоновой кости со шнурками, переплетёнными золотой нитью; однако, когда приходит время, прыжки молодого ягуара следуют за этой сладострастной вялостью, свидетельствуя, что эти тела, мягкие как шёлк, лежат на стальных мускулах". Иван Александрович Гончаров (1812-1891), огибавший южные берега Испании на фрегате “Паллада”, весело восклицал, перефразируя гётевскую Миньону: "Dahin [туда] бы, в Гренаду куда-нибудь, где так умно и изящно путешествовал эпикуреец Б[откин], умевший вытянуть до капли всю сладость испанского неба и воздуха, женщин и апельсинов, — пожить бы там, полежать под олеандрами, тополями, сочетать русскую лень с испанскою и посмотреть, что из этого выйдет... Но фрегат мчится... Прощай, Испания, прощай, Европа!" Академик М.П. Алексеев справедливо замечает в своей статье о Боткине, что стилем этого произведения Гончаров обязан литературной манере боткинских писем. В заключение напомню, что Николай Александрович Добролюбов (1836-1861) писал: "Испанки, как известно всем, даже не читавшим писем В. П. Боткина, — страстны и решительны".

:D

Лот «ДОСПЕХИ» Описание: целые чешуйки отличные , меньшую покрывала чуть большая а потом самая большая , так лежали те которые не достал плуг ,70 шт круглых и 70 разных нужно выравнивать и куски

Анекдоты о Н.И. Панине Никита Иванович Панин (1718-1783), воспитатель Павла, был человеком ленивым и медлительным. Екатерина II однажды сказала о нем, что он когда-нибудь умрет оттого, что поторопится. Когда граф Воронцов заболел от излишнего злоупотребления постной пищей (не только во время постов), Н.И. Панин написал ему, что закон требует не разорения здоровья, а разорения страстей "еже одними грибами и репою едва ли учинить можно". Н.И. Панин был довольно добрым человеком. Когда при вступлении Павла в брак ему было пожаловано 9000 душ, он половину из них роздал своим секретарям, Фонвизину, Убри и Бакунину. В письме Гриму Екатерина II как-то сравнивала Панина с Григорием Орловым и ставила Панина гораздо выше. Она говорила, что у Панина много крупных недостатков, но он умеет их скрывать. Панин был одним из образованнейших людей своего времени. Так что Екатерина II даже называла его энциклопедией. Новые фрейлины При Елизавете Петровне было всего три фрейлины. При Екатерине II их добавилось еще шесть. Это получилось из-за решения новой императрицы отблагодарить шесть главных заговорщиков, возведших ее на престол. Она решила сделать шесть драгоценных вензелей для ношения на шее. Однако Никита Иванович Панин заметил, что это будет своеобразной вывеской, и посоветовал императрице не делать этого. Екатерина II согласилась с его мнением, но не пропадать же уже изготовленным вензелям. Тогда было решено пожаловать ими новых фрейлин. Знакомство с фон-Визиным Однажды Екатерина приболела, заскучала, и граф Никита Иванович Панин решил ее развеселить. Он доложил императрице, что служащий при нем Денис Иванович фон-Визин обладает редким даром – он может точно имитировать голоса различных лиц. Приглашенный фон-Визин разыграл сцену, в которой фельдмаршал граф Кирилл Григорьевич Разумовский, вице-канцлер князь Александр Михайлович Голицын, генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский и Филипп Алексеевич Кар (1734-1809) играли в вист и постоянно спорили за игрой. С ними присутствовал и Иван Иванович Бецкий (1704-1795), который рассуждал о различных казенных заведениях (воспитательном доме, ломбарде и обществе благородных девиц), постоянно вмешивался в игру и останавливал ее. Все разговоры были представлены так натурально и похоже, как будто вы находились с ними в одной комнате. Императрица развеселилась и сказала фон-Визину, что довольна новым с ним знакомством. С графом д’Артуа Когда граф д’Артуа (будущий король Карл X) в 1793 году посетил Россию, то Екатерина II довольно ласково приняла его. Однажды она пригласила его в свою карету. Граф д’Аваре, капитан гвардии принца, хотел последовать за ним [а он имел на это право по своему положению], императрица ему сказала: "На этот раз я сама буду капитаном гвардии графа д’Артуа". На свое место! Граф А.Н. Самойлов, племянник Потемкина, за отличие и храбрость при взятии Очакова получил Георгия на шею (второй степени). Однажды во дворце Екатерина II увидела, что граф затерялся в толпе придворных и генералов. Тогда императрица сказала ему: "Граф Александр Николаевич, ваше место здесь впереди, как и на войне".

От приезда в Россию до рождения сына Перед тем как перейти к описанию некоторых сторон дворцового хозяйства и быта, я хочу остановиться на основных вехах жизни принцессы Анны Леопольдовны и её недолгого правления. Елизавета Катарина Кристина фон Мекленбург-Шверин (1718-1846) была родной внучкой царя Ивана II Алексеевича (1666-1696) и с мая 1722 вместе со своей матерью, Екатериной Ивановной (1691-1733), проживала в России; девочку перетащили в Россию так, на всякий случай. Этот случай пришёл, когда на российский престол в 1730 году взошла её родная тётка Анна Иоанновна. Новая императрица детей иметь не могла, но стремилась сохранить власть за потомками Ивана II Алексеевича, и с этой целью обратила пристальное внимание на воспитание и образование своей племянницы, чтобы потом выдать её замуж за какого-нибудь немецкого принца и получить от этого брака наследника мужского пола. В мае 1733 года Елизавета Катарина Кристина официально приняла православие и с тех пор стала именоваться Анной Леопольдовной. В том же 1733 году леди Джейн Рондо (1699-1783), жена английского посланника, так описывает девочку: "Дочь герцогини Мекленбургской, которую царица удочерила, и которую теперь называют принцессой Анной, дитя. Она не очень хороша собой и от природы так застенчива, что ещё нельзя судить, какова она станет". [Джейн Рондо (1700-1783), в девичестве Гудвин, в 1728 году вышла замуж за Томаса Уорда, который в феврале 1731 года умер в Петербурге. В ноябре того же года эта дама вышла замуж за Клавдия Рондо (1695-1739), английского консула в Петербурге. В 1740 году после смерти второго мужа эта любвеобильная дама вернулась в Лондон и вышла замуж за крупного коммерсанта Уильяма Вигора. Жаль, что она не стала свидетельницей последних дней правления Анны Леопольдовны!] Леди Рондо тогда ещё не знала о планах императрицы Анны Иоанновны передать престол наследнику мужеского пола, который появится на свет от будущего брака своей племянницы Анны Леопольдовны с приехавшим в Россию в том же 1733 году Антоном Ульрихом (1714-1774) герцогом Брауншвейг-Беверн-Люнебургским. Увы, выбор жениха оказался крайне неудачным, так как принц Антон Ульрих произвёл очень неприятное впечатление на принцессу Анну, и даже не сумел понравиться императрице. В 1735 году леди Рондо уже знала о планах императрицы и потому в своих письмах больше внимания уделяет юной Анне Леопольдовне: "Принцесса Анна, на которую смотрят как на предполагаемую наследницу, находится сейчас в том возрасте, с которым можно связывать ожидания, особенно учитывая полученное ею превосходное воспитание. Но она не обладает ни красотой, ни грацией, а ум её ещё не проявил никаких блестящих качеств. Она очень серьёзна, немногословна и никогда не смеётся; мне это представляется весьма неестественным в такой молодой девушке, и я думаю, за её серьёзностью скорее кроется глупость, нежели рассудительность". Вскоре принцесса Анна стала причиной скандала в императорском семействе. Эта молодая, не слишком привлекательная и диковатая девушка открыто презирала своего предполагаемого жениха, принца Антона Ульриха, но влюбилась в светского красавца, саксонского посланника в Петербурге графа Линара, который был на шестнадцать лет старше её. Граф ответил взаимностью на чувства принцессы Анны, а способствовали этому роману воспитательница принцессы госпожа Адеркас (вдова прусского генерала?) и камер-юнкер принцессы Иван Брылкин. Об этой связи вскоре стало известно императрице, и она приняла решительные меры: графа Линара немедленно отозвали на родину, госпожу Адеркас посадили на корабль и отправили в Пруссию, а Ивана Брылкина лишили камер-юнкерства и простым армейским капитаном отправили в Казань. Карл Мориц Линар (1702-1768) – граф, посланник Саксонии в России. Иван Онуфриевич Брылкин (1709-1788). После смерти Анны Иоанновны Брылкин был сразу же призван ко двору и пожалован в камергеры, а вскоре получил назначение на должность обер-прокурора Правительствующего Сената. Этот Брылкин учёл уроки своей опалы и сумел удержаться на своём посту и при следующих правителях России. Яков Петрович Шаховской (1705-1777), князь, сенатор, в те дни полицмейстер Петербурга, так в своих мемуарах отзывается о Брылкине: "Сей был господин Брылкин, который мне до того являлся хорошим приятелем, и так же как и я, любимец был графа Головкина, коего стараниями и в обер-прокуроры в Сенат произведён, а при дворе имел чин действительного камергера, в падение же оного своего благотворителя, Бог про то знает, каким способом не только остаться в том месте и в том своём чине, но ещё и любимцем у генерал-прокурора быть усчастливился". [Михаил Гаврилович Головкин (1699-1754) – граф, вице-канцлер, был женат на Екатерине Ивановне (1700-1791), урождённой Ромодановской, двоюродной сестре императрицы Анны Иоанновны.] Французский посланник маркиз Жоакен Шетарди (1705-1759) в своём послании немного приоткрывает тайну подобной благосклонности Правительницы к Брылкину: "Камергер Брылкин в то же время назначен обер-прокурором Сената. Сей последний, хоть и безобразен лицом, был заподозрен с большим вероятием в том, что он нравился Правительнице и покровительствовал затем выказанной ею склонности к графу Линару. За подозрением последовало и наказание, так как он был сослан в бывшее Казанское царство при прежнем правительстве. Благосклонность к нему Правительницы стала затем выказываться ещё заметнее, и именно благодаря его содействию по возвращению его ко двору она и стала пользоваться присвоенною ею верховной властью". Ай, да Ваня! Ай, да сукин сын! Хорошо, от графа избавились, но ведь надо же, наконец, выдать Анну Леопольдовну замуж для производства на свет желанного наследника престола. Герцог Курляндский в своих мемуарах утверждает, что императрица Анна Иоанновна однажды сказала ему: "Никто не хочет подумать о том, что у меня на руках принцесса, которую надо отдавать замуж. Время идёт, она уже в поре. Конечно, принц не нравится ни мне, ни принцессе; но особы нашего состояния не всегда вступают в брак по склонности". Примерно в это же время английский посланник Клавдий Рондо доносил в Лондон: "Русские министры полагают, что принцессе пора замуж; она начинает полнеть, а, по их мнению, полнота может повлечь за собою бесплодие, если замужество будет отсрочено на долгое время". Леди Рондо в своих письмах подробно описывает предысторию заключения брака между Анной Леопольдовной и принцем Антоном, но делает это только 20 июня 1739 года, то есть накануне свадьбы: "Мы все заняты приготовлениями к свадьбе принцессы Анны с принцем Брауншвейгским. Кажется, я никогда не рассказывала вам, что его привезли сюда шесть лет тому назад с целью женить на принцессе. Ему тогда было около четырнадцати лет, и их воспитывали вместе, чтобы вызвать [взаимную] привязанность. Но это, мне думается, привело к противоположному результату, поскольку она выказывает ему презрение – нечто худшее, чем ненависть. Наружность принца вполне хороша, он очень белокур, но выглядит изнеженным и держится довольно-таки скованно, что может быть следствием того страха, в котором его держали с тех пор, как привезли сюда; так как этот брак чрезвычайно выгоден для принца, ему постоянно указывали на его место. Это, да ещё его заикание затрудняют возможность судить о его способностях. Он вёл себя храбро в двух кампаниях под началом фельдмаршала Миниха. Утверждают, что причиной отправки принца [в армию], было намерение герцога Курляндского женить на принцессе [Анне] своего сына. Во всяком случае, когда она выказала столь сильное презрение к принцу Брауншвейгскому, герцог решил, что в отсутствие принца дело будет истолковано в более благоприятном свете, и он сможет наверняка склонить её к другому выбору. В соответствии с этим на прошлой неделе он отправился к ней с визитом и сказал, что приехал сообщить ей от имени Её Величества, что она должна выйти замуж с правом выбора между принцем Брауншвейгским и принцем Курляндским. Она сказала, что всегда должна повиноваться приказам Её Величества, но в настоящем случае, призналась она, сделает это неохотно, ибо предпочла бы умереть, чем выйти замуж за любого из них. Однако если уж ей надо вступить в брак, то она выбирает принца Брауншвейгского. Вы догадываетесь, что герцог был оскорблён, а принц и его сторонники возликовали. Теперь последние говорят, будто её отношение к принцу было уловкой, чтобы ввести в заблуждение герцога, но мне кажется, она убедит их в том, что не помышляла ни о чём, кроме того, чтобы, коли её принуждают, таким способом нанести удар по ненавистному ей герцогу. Она действительно никого не любит, но поскольку не выносит покорности, то более всех ненавидит герцога, так как в его руках самая большая власть и при этом принцесса обязана быть с ним любезной. Однако делаются большие приготовления к свадьбе, которую отпразднуют со всей возможной пышностью, и никто не говорит ни о чём ином". Легко видеть, что почти все историки черпают сведения об этих событиях из письма леди Рондо, так как других источников почти нет. Подробно описывать саму церемонию бракосочетания я не буду, так как это выходит за рамки данного очерка, и ограничусь лишь констатацией самого факта этого события. Леди Рондо, конечно же, была в числе гостей и потом сообщала в очередном письме, что "каждый был одет в наряд по собственному вкусу: некоторые - очень красиво, другие - очень богато. Так закончилась эта великолепная свадьба, от которой я ещё не отдохнула, а что ещё хуже, все эти рауты были устроены для того, чтобы соединить вместе двух людей, которые, как мне кажется, от всего сердца ненавидят друг друга. По крайней мере, думается, что это можно с уверенностью сказать в отношении принцессы: она обнаруживала весьма явно на протяжении всей недели празднеств и продолжает выказывать принцу полное презрение, когда находится не на глазах императрицы". В Петербурге поговаривали даже, что в первую брачную ночь принцесса Анна убежала от мужа в Летний сад. Вот так летом 1739 года принцессу Анну Леопольдовну выдали замуж за Антона Ульриха (1714-1774) герцога Брауншвейг-Беверн-Люнебургского, который жил в России с 1733 года, но добиться взаимности от Анны Леопольдовны так и не сумел – она всегда презирала своего супруга. Тем не менее... 12 августа 1740 года в начале 5-го часа пополудни герцогиня Брауншвейг-Люнебургская Анна Леопольдовна, племянница императрицы Анны Иоанновны, исполнила свой династический долг и разрешилась от бремени сыном. Государыня была очень обрадована этим событием, и 28 августа из Правительствующего Сената были разосланы указы, которыми предписывалось: "О рождении и тезоименитстве внука Ея Императорского Величества, благоверного Государя, принца Иоанна, надлежащее торжествование ежегодно в августе месяце отправлять с будущего 1741 года, а именно, о рождении 12, а о тезоименитстве в 29 число". Английского чрезвычайного посла в Петербурге Эдварда Финча (1697-1771) это событие застало врасплох: "В то самое время, как я занят был шифрованием этого донесения, огонь всей артиллерии возвестил о счастливом разрешении принцессы Анны Леопольдовны сыном. Это заставило меня немедленно бросить письмо, надеть новое платье... и поспешить ко двору с поздравлением. Сейчас возвратился оттуда. Принцесса вчера ещё гуляла в саду Летнего дворца, где проживал двор, спала хорошо; сегодня же поутру, между пятью и шестью часами, проснулась от болей, а в семь часов послала известить Её Величество. Государыня прибыла немедленно и оставалась у принцессы до шести часов вечера, то есть ушла только через два часа по благополучном разрешении принцессы, которая, так же как и новорожденный, в настоящее время находится, насколько возможно, в вожделенном здравии".

Низложение Эдуарда II и провозглашение новым королём принца Эдуарда О согласии народа Англии ещё с 8 января 1327 года начал заботиться Томас Уэйк, который активно сновал по всему Лондону и различными методами убеждал горожан в необходимости провозгласить новым королём принца Эдуарда. 13 января в Вестминстер-Холле заседал Парламент, а вокруг здания собралась внушительная толпа горожан, убеждённых Уэйком в необходимости перемен. Вначале Мортимер от имени знати объявил причины, по которым следует низложить короля Эдуарда II. Сам Уэйк после речи Мортимера громко заявил, что не признаёт Эдуарда II своим королём. Его поддержали одобрительные выкрики большинства присутствующих. Но ведь для низложения законного короля требуется “согласие всего народа”. Тогда епископ Стратфорд пригласил в зал большую группу горожан, собравшихся вокруг Вестминстера, повторил им причины, побудившие знать и прелатов выступить против короля, и пояснил, что требуется согласие всего народа для низложения Эдуарда II и провозглашения принца Эдуарда новым королём; лорды и прелаты, мол, уже согласились с этими предложениями. Перед плотно забитым людьми Вестминстер-Холлом епископ Орлетон произнёс пламенную речь, смысл которой свёлся к тому, что принца Эдуарда следует признать новым королём, а Эдуарда II – отвергнуть. Он закончил свою обвинительную речь словами: "Неразумный король губит свой народ!" Тут все присутствующие закричали: "Долой короля!" После Орлетона с аналогичной проповедью выступил епископ Стартфорд, который плавно перешёл к преступлениям Эдуарда II и зачитал весь длинный список провинностей короля перед народом Англии. Архиепископ Рейнолдс заявил, что народ страны должен защищать себя и своё государство, даже если опасность исходит от законного короля, ибо “глас народа – глас Божий”. Потом он официально, - от имени знати, духовенства и народа, - провозгласил, что Эдуард II отрекается от короны в пользу своего сына. Толпа радостно закричала, а архиепископ сказал: "Ваш голос был явственно слышен здесь". Тогда Томас Уэйк [опять этот Уэйк!] встал и вопросил: "Это ли желание народа? Хочет ли народ низложения короля, и чтобы королём стал его сын?" Раздались крики: "Да будет так! Пусть правит сын! Этому человеку больше не править!" Против низложения короля из присутствующих были только архиепископ Йоркский Уильям Мелтон (?-1340) и ещё три епископа. Если в зале были и другие сторонники короля, то они предпочли открыто не выказывать своих взглядов. Перед Парламентом ещё раз был зачитан длинный список преступлений и провинностей короля, а также причин, по которым Эдуард II был низложен. Среди них основное место занимала неспособность Эдуарда II к управлению государством, его некомпетентность. Также он позволял править вместо себя другим лицам, что принесло большой вред Англии и её церкви, в частности, были утеряны Шотландия, земли в Аквитании и Ирландии. Вступая на трон, Эдуард II поклялся осуществлять правосудие, а сам невинно осудил и приговорил к смерти или изгнанию множество людей, следуя не закону, а для своей выгоды; также он позволял поступать и своим фаворитам. После всех этих речей в зал привели принца Эдуарда, которого представили, как нового короля, и все присутствующие приветствовали его кличем: "Ave, Rex!" Королева Изабелла всё это время заливалась слезами, то ли от горести, то ли от радости, чем чуть не испортила всю интригу. Принц Эдуард, конечно же, ненавидел Деспенсеров; возможно, он понимал необходимость низложения отца из-за его неспособности управлять государством, хотя и сопротивлялся получению короны при живом отце. Но принц очень любил свою мать и неправильно истолковал причину её слёз: он стал утешать королеву Изабеллу и пообещал ей, что не примет корону до тех пор, пока отец добровольно не передаст её ему. Это был неожиданный удар для всех сторонников королевы, и в течение трёх следующих дней никто так и не сумел переубедить принца Эдуарда. Можно только догадываться, что переживали в эти дни Мортимер и Изабелла, и какими словами они называли простодушного принца Эдуарда. Пока ещё простодушного... Чтобы успокоить принца Эдуарда и дать ему возможность взойти на престол, следовало как-то убедить короля Эдуарда II отказаться от короны в пользу сына. Такой шаг короля как бы косвенно подтверждал законность решений Парламента. 20 января в Кенилворт прибыла внушительная делегация во главе с епископом Орлетоном, чтобы сообщить королю “волю народа” и добиться от него “добровольного” отречения. Предварительно с королём побеседовали только епископы Орлетон, Стратфорд и Бергерш, которые сначала в резкой форме напомнили королю обо всех его преступлениях, потом донесли до него волю народа, который пожелал видеть на престоле принца Эдуарда, и предложили Эдуарду II добровольно передать корону сыну. Они предупредили короля, что в случае его отказа, народ может вообще отказать его потомкам в праве наследования и передать власть в руки другого семейства, например, Мортимеров. Однако, добавил Орлетон, если король уступит воле народа, корона перейдёт в руки его родного сына, а сам он будет в почёте доживать свои дни. Воля короля и так была уже надломлена непривычным ограничением его свободы и казнью фаворитов, а намёк на возможность восшествия на престол ненавистных Мортимеров окончательно сломил монарха. Заливаясь горькими слезами, Эдуард II согласился со всеми предложениями епископов ради будущего своего сына. Выйдя к остальным членам парламентской делегации, король от волнения упал в обморок, но Стратфорд и Ланкастер быстро привели его в чувство, а Орлетон резко потребовал от короля отречения, которое он только что обещал. Эдуард II снова зарыдал и сказал, что наказание это послано ему за его многочисленные грехи, но он благодарит всех за то, что они избрали его старшего сына своим королём, и передаёт себя его милости. Тогда сэр Уильям Трессел обратился к королю: "Я, Уильям Трессел, представитель графов, баронов и других, имея на то полные и достаточные полномочия, возвращаю и отдаю назад Вам, Эдуард, бывший король Англии, присягу и верность лиц, названных здесь, и разрушаю и освобождаю их от этого наилучшим образом, предписываемым законом и обычаем. И теперь я объявляю от их имени, что они не будут больше Вашими верными подданными и не желают владеть чем-нибудь от Вас как от короля, а будут считать Вас впредь частным лицом без всякого следа королевского достоинства". Потом сэр Томас ле Блаунт (1265?-1346), гофмаршал и мажордом короля, сломал свой жезл, что делалось только в случае смерти государя, и объявил об освобождении от их обязанностей всех лиц, состоявших на службе у короля. Закончив эти церемонии, парламентская делегация поспешила вернуться в Вестминстер, прихватив с собой корону и другие королевские регалии. 24 или 25 января 1327 года герольды по всему Лондону возвещали: "Сэр Эдуард, некогда король Англии, по доброй воле и по общему совету и с согласия прелатов, графов, баронов и других благородных людей и общин королевства, уступил управление королевством Эдуарду, своему старшему сыну, который должен править, властвовать и быть коронованным, для чего все магнаты принесли оммаж. Мы провозглашаем мир [царствование] нашего господина, сэра Эдуарда-сына, и повелеваем под страхом лишения наследства и лишения жизни, чтобы никто не нарушал мир нашего господина короля". Однако Эдуарду III было ещё только пятнадцать годочков, так что первые несколько лет реальная власть в Англии принадлежала королеве Изабелле и Роджеру Мортимеру. Впрочем, 28 января Эдуарду III вручили Большую Государственную Печать, а 29 января новый король официально объявил об отречении своего отца, Эдуарда II, и произвёл многочисленные новые назначения. 1 февраля в Вестминстерском аббатстве состоялась торжественная церемония коронации Эдуарда III. Перед началом этой церемонии Генрих Ланкастер Кривая Шея в качестве старшего представителя королевской семьи посвятил принца Эдуарда в рыцари, а затем руководство церемонией перешло к архиепископу Рейнолдсу. Королева Изабелла, вся в чёрном, проплакала длительную церемонию коронации. В самом конце церемонии коронации новый король Эдуард III посвятил в рыцари троих сыновей Роджера Мортимера. Своего отстранённого от власти мужа Изабелла никогда больше не видела, но получала от него множество жалостливых посланий, и сама писала ему ласковые письма, сопровождая их различными подарками и деликатесами. Она создавала впечатление, что охотно навестила бы мужа, если бы не строгий запрет Парламента. На самом деле королева не только не хотела видеть мужа, причинившего ей столько страданий, но и опасалась, что церковь заставит её вернуться к мужу. 3 февраля был образован регентский совет во главе с Томасом Ланкастером, который был назначен главой совета и опекуном короля. Регентский совет состоял из двенадцати человек, и в него входили высшие прелаты церкви и первые лорды Англии, однако ни королева Изабелла, ни Мортимер не вошли в этот совет. Да им это было и не нужно; ведь так создавалась видимость, что Англией управляет юный король под наблюдением самых достойных людей страны. На самом же деле, регентский совет находился под влиянием Изабеллы и Мортимера, так как их сторонники составляли там большинство, и на все высшие административные должности в Англии они поспешили назначить своих людей. Одновременно Изабелла стала ограничивать доступ нежелательных людей к королю, что создавало почву для недовольства.

Не смог Василий Петрович избежать пространного сравнения между женщинами Севильи и Кадиса: "Между севильянками и женщинами Кадиса есть некоторая разница: здесь они не так смуглы, как севильянки; их лица цвета белого полированного мрамора, при котором особенно выступают их тонкие изящные черты; кроме того, они несколько полнее и выше севильянок. Говорят, что в свободе нравов Кадис далеко превосходит Севилью; не знаю, насколько это справедливо, по крайней мере и здесь также по ночам беспрестанно встречаешь novios (женихов), разговаривающих у окон с своими любезными; иной стоит с гитарой; когда подходишь, разговор прерывается и раздаются аккорды гитары; отойдёшь несколько шагов, аккорды умолкают и беседа начинается снова. Я ещё в письме моём из Севильи говорил, что в южной Андалузии проводить девушке ночи у окна в разговорах с молодым человеком считается самым обыкновенным делом, на которое здесь вовсе не обращают внимания, и обычай этот существует равно в низшем, как и в высшем классе, где тоже девушке дозволяется иметь своего ночного novio и даже менять его сколько её душе угодно". Утверждая, что жители Кадиса являются настоящими андалузцами, В.П. Боткин, тем не менее, сразу же начинает говорить об их особенностях: "Во всём остальном жители Кадиса — истинные андалузцы: они веселы, в высшей степени общительны; кофейные и гулянья здесь всегда полны народу. Даже, я думаю, нигде столько не гуляют, как в Кадисе, особенно женщины, которые, я и забыл вам сказать, слывут самыми грациозными во всей Испании, los cuerpos más salerosos de España. Нигде лучше их не умеют носить мантильи, владеть веером. Утром гуляют здесь за Puerta de tierra, единственные ворота, которыми сообщается город с твёрдою землёю; в половине дня — под аркадами plaza de San Antonio; по закате солнца и до поздней ночи — на очаровательной Alameda, на берегу моря. В обществах здесь самая любезная, свободная простота, и иностранец тотчас становится как бы членом семейства. Поговорив немного с хозяйкою, гость, если хочет, может выбрать себе место возле какой-нибудь дамы или девушки, где-нибудь в углу, и просидеть с ней целый вечер: это никому не бросится в глаза". Понимая, что приведённые выше панегирики дамам Кадиса могут вызвать у читателей сомнения в их безупречной нравственности, Василий Петрович, как настоящий рыцарь, становится на защиту чести этих дам, и даже берёт в свидетели самого Байрона: "Мне случалось слушать о нравственности Кадиса не очень лестные отзывы; правда, что я слыхал их здесь только от людей пожилых или угрюмых. Не знаю, до какой степени отзывы эти справедливы, но мне кажется, тот очень ошибается, кто так называемую безнравственность Кадиса примет за бездушную легкость нравов, которая так обыкновенна в Париже. В этом отношении между парижскими женщинами и андалузскими такая же разница, какая между комическою оперою Обера и лирическою Россини или Беллини, между вдохновением и капризом, энтузиазмом и простым ощущением". Даниэль-Франсуа-Эспри Обер (1782-1871) – французский композитор, мастер французской комической оперы. Джоаккино Антонио Россини (1792-1868) – итальянский композитор. Винченцо Беллини (1801-1835) – итальянский композитор. Перед тем как Боткин начал цитировать Байрона, следует заметить, что Василий Петрович приводит прозаический перевод стихотворения “Девушка из Кадиса”: "Послушайте, что говорит Байрон о женщинах Кадиса, и называйте их после этого безнравственными, если можете:“О, не говорите мне больше о климатах севера и английских дамах! Вам не суждено было, как мне, видеть милую (lovely) девушку Кадиса. Нет у ней голубых глаз и белокурых английских локонов; но как превосходит её выразительный взор — лазурь томных очей! Как Прометей, она похитила у неба огонь, тёмным блеском сверкающий сквозь длинные шелковистые ресницы её глаз, которые не могут удержать своих молний. Смотря, как на белую грудь её падают волнующиеся пряди её чёрных волос, вы сказали бы, что каждый их локон одарён чувством и, змеясь по этой груди, ласкает её. Прелести наших молодых англичанок обольстительны на вид, но уста их очень медленны на признание в любви. Рожденная под более пламенным солнцем, испанка создана для любви, и если вас полюбила она, — кто восхитит вас так, как девушка Кадиса! Молодая испанка не кокетлива; она не наслаждается трепетом своего любезного: в любви ли, в ненависти ли — она не знает притворства. Её сердце не может быть ни куплено, ни продано: если оно бьётся, оно бьется искренно, и хотя его нельзя купить золотом, — оно будет вас любить долго и нежно. Молодая испанка, которая принимает вашу любовь, не огорчит вас никогда притворными отказами, потому что каждая мысль её устремлена к тому, чтоб доказать вам всю свою страсть в час испытания (in the hour of trial). Если чужеземные солдаты угрожают Испании, она бросается в бой, разделяет опасности, и когда любезный её падает, она схватывает копьё и мстит за него. Когда, при вечерней звезде, она вмешивается в весёлое болеро или поёт под звонкую гитару о христианском рыцаре и мавританском воине или когда, при мерцающих лучах Геспера, перебирает она прекрасною ручкою свои чётки или присоединяет голос свой к набожному хору, поющему сладостные, священные гимны вечерни... Словом, что бы она ни делала, невозможно видеть её без сердечного волнения. Пусть же женщины, менее её прекрасные, не порицают её за то, что грудь её не наполнена холодом! Я бродил под разными климатами, видел много милых, чарующих женщин, но нигде в другой земле (и очень мало в моей родине) не встречал подобную черноокой девушке Кадиса”. Джордж Гордон Байрон (1788-1824). Чтобы добавить поэтичности к пассажу Боткина, я приведу это стихотворение в переводе русского поэта Льва Александровича Мея (1822-1862): "Не говорите больше мне О северной красе британки; Вы не изведали вполне Все обаянье кадиксанки. Лазури нет у ней в очах, И волоса не золотятся; Но очи искрятся в лучах И с томным оком не сравнятся. Испанка, словно Прометей, Огонь похитила у неба, И он летит из глаз у ней Стрелами чёрными Эреба. А кудри - ворона крыла: Вы б поклялись, что их извивы, Волною падая с чела, Целуют шею, дышат, живы... Британки зимне-холодны, И если лица их прекрасны, Зато уста их ледяны И на привет уста безгласны; Но Юга пламенная дочь, Испанка, рождена для страсти - И чар её не превозмочь, И не любить её - нет власти. В ней нет кокетства: ни себя, Ни друга лаской не обманет; И, ненавидя и любя, Она притворствовать не станет. Ей сердце гордое дано: Купить нельзя его за злато, Но неподкупное - оно Полюбит надолго и свято. Ей чужд насмешливый отказ; Её мечты, её желанья - Всю страсть, всю преданность на вас Излить в годину испытанья. Когда в Испании война, Испанка трепета не знает, А друг её убит - она Врагам за смерть копьём отмщает. Когда же, вечером, порхнёт Ока в кружок весёлый танца, Или с гитарой запоёт Про битву мавра и испанца, Иль четки нежною рукой Начнёт считать с огнём во взорах, Иль у вечерни голос свой Сольёт с подругами на хорах - Во всяком сердце задрожит, Кто на красавицу ни взглянет, И всех она обворожит, И сердце взорами приманит... Осталось много мне пути, И много ждёт меня приманки, Но лучше в мире не найти Мне черноокой кадиксанки!" Лев Александрович, как и многие его современники, писал и выговаривал название города как Кадикс. Ну, уж если дело дошло до Байрона, то следует упомянуть, что в первой песне своего “Дон Жуана” он тоже вспоминает девушек из Кадиса [в прекрасном переводе Татьяны Григорьевны Гнедич (1907-1976)]: "Итак, поехал в Кадис мой Жуан. Прелестный город; я им долго бредил. Какие там товары южных стран! А девочки! (Я разумею - леди!) Походкою и то бываешь пьян, Не говоря о пенье и беседе, - Чему же уподобит их поэт, Когда подобных им на свете нет! Арабский конь, прекрасная пантера, Газель или стремительный олень - Нет, это всё не то! А их манеры! Их шали, юбки, их движений лень! А ножек их изящные размеры! Да я готов потратить целый день, Подыскивая лучшие сравненья, Но муза, вижу я, иного мненья. Она молчит и хмурится. Постой! Дай вспомнить нежной ручки мановенье, Горячий взор и локон золотой! Пленительно-прекрасное виденье В душе, сияньем страсти залитой! Я забывал и слезы и моленья, Когда они весною при луне Под “фаццоли” порой являлись мне". "Под “фаццоли”" в данном случае означает “под вуалью”. Да, вероятно в девушках из Кадиса есть что-то такое, чего в других местах не найти. Надо бы съездить в Кадис и посмотреть. Но без жены. Переехал Василий Петрович из Кадиса в Малагу, но и здесь лучшими достопримечательностями города он считает местных, андалузских, женщин. Для описания их красоты Боткин пытается отыскать новые слова и новые сравненья: "Я хотел уже кончить это письмо, как вспомнил, что я ещё не сказал вам о самом лучшем украшении Малаги — о её женщинах, составляющих вместе с гадитанками (женщинами Кадиса) аристократию женщин Андалузии, которую народная пословица истинно недаром зовёт “страною красивых лошадей и красивых женщин — el país de buenos caballos y buenas mozas”. Но, как я уже говорил вам, здешняя красота вовсе не походит на ту условную красоту, которую признают только в греческом профиле и правильных чертах. Совершенно противоположна античному и европейскому типу красота андалузских женщин: они не имеют того величавого и несколько массивного вида, каким отличаются итальянки; все они очень небольшого роста, гибкие и вьющиеся, как змейки, и более приближаются к восточной, нубийской породе, нежели к европейской". Однако больше всего в андалузских женщинах Боткина восхищает их грация, особенно у жительниц Кадиса и Малаги: "Но самая главная особенность андалузской женской породы состоит в совершенной оригинальной грации, в этом неопределимом нечто, которое андалузцы называют своим многозначительным словом sal — солью, и вследствие этого женщин — sal del mundo, солью мира. Под этим словом андалузец разумеет всё, что делает женщину привлекательною, помимо её красоты, — её остроумие, ловкость её походки, несколько удалую грацию её движений, скромную, наивную и вместе вызывающую, которую имеют только женщины Кадиса и Малаги. Отсюда слово salero, которое в Андалузии слышится беспрестанно между простонародьем; даже простой народ здесь до такой степени любит эту женскую, если можно сказать, замысловатую грацию, так чувствителен к ней, что если по улице идет молодая женщина, которой походка отличается этою особенною, андалузскою ловкостью, то со всех сторон слышится ей вслед: ¡qué salero! ¡qué salero! Отсюда выражение cuerpo salado (солёное тело), doña salada (солёная женщина) и проч."