Yorik

Невнятность речи Граф Петр Андреевич Шувалов (1771-1808) одно время был генерал-адъютантом Павла I. Известно, что император в минуты гнева или сильного волнения нечетко произносил слова, а то и глотал их. Однажды Павел вышел в дежурную комнату весьма не в духе и быстро проговорил Шувалову: "Позови Винцингероде". Шувалову же послышалось, что император сказал: "Положи винную ягоду в рот". Он бросился в буфет, где спросил винную ягоду, положил ее в рот и вернулся обратно, полагая, что исполнил повеление императора. Через час Павел вышел из кабинета и спросил: "Где же Винцингероде?" Тут-то все и разъяснилось. Павел расхохотался, сказал Шувалову: "Экой дурак!" - и вернулся к себе в кабинет, а Шувалов смог наконец вынуть изо рта винную ягоду. Еще Муравьевы Однажды император Павел в сопровождении Михаила Никитича Муравьева (1757-1807) приехал в Первый кадетский корпус. Обходя корпус, он спросил у одного кадета: "Как твоя фамилия?" Тот ответил: "Приказный, Ваше величество". Павел повернулся к Муравьеву: "Терпеть не могу приказных, они мне вовсе не нужны. Мне нужно поболее таких людей, как ваше превосходительство: быть этому мальчику Муравьевым". На следующий день Павел подписал указ о переименовании кадета Приказного в Муравьева. Вот происхождение одной из ветвей многочисленной фамилии Муравьевых. Остатки - пажам! Когда заканчивался ужин во дворце, император Павел брал со стола вазы с остатками конфет и бисквитов и бросал их содержимое в угол комнаты. Ему нравилось смотреть, как пажи, прислуживавшие за столом, старались наперегонки набрать побольше сладостей. Павел-корабел На спуске корабля "Благодать" на Адмиралтейских верфях присутствовал император Павел и множество гостей. Вот корабль тронулся с места, но до воды не дошел и остановился на полпути. Все ожидали страшного гнева императора и жестоких кар для строителей корабля, но вышло все иначе. Павел спокойно объяснил своим спутникам причину случившегося, показав свое хорошее знакомство с кораблестроением. Уважение к народу Когда Павел I прибыл в Москву на коронацию, он проделал весь путь от Тверских ворот до Кремля верхом, держа свою шляпу в руке. Этим он выражал свое уважение приветствовавшему его народу. Ограничение роскоши В Москве же Павел обратил внимание на то, что многие московские вельможи и богачи имеют выезды богаче, чем его придворные. Тогда последовал указ, запрещавший частным лицам запрягать экипажи цугом, а также иметь сопровождающих экипажи гайдуков и скороходов. Почтительный Буксгевден Однажды Павел решил наложить эмбарго на все шведские суда, находившиеся в российских гаванях. Граф Федор Федорович Буксгевден (1750-1811) пытался отговорить императора от этого опрометчивого шага, но Павел вспылил: "Как, разве я не господин у себя в доме?" Буксгевден спокойно, но почтительно, возразил: "Нет, ваше величество, взаимные международные отношения утверждены торжественными договорами, которых вы не можете нарушать, не оскорбляя чувства вашей справедливости". Павел некоторое время помолчал, потом обнял Буксгевдена и отменил свое решение. Чей указ? Среди поданных императору на подпись бумаг Павел обнаружил одну, где было написано: "По указу императорского Величества". Павел очень рассердился, что пропущено слово "Его", ведь можно подумать, что "по указу Ея Императорского Величества".

Борис Слуцкий однажды на семинаре рассказывал слушателям о социальной роли современной поэзии, о пятидесятитысячных тиражах сборников, не удовлетворяющих читателей, и в качестве примера упомянул о сборнике Ахматовой "Вечер", который был издан всего пятьдесят лет назад тиражом триста экземпляров. Слуцкий упомянул, что об этом ему рассказывала сама Ахматова, которая перевезла его на извозчике одним разом. Узнав об этом, Ахматова возмутилась: "Я перевозила книжки!? Или он думает, у меня не было друзей-мужчин сделать это? И он во всеуслышанье говорит, будто это Я ему сказала?" В конце жизни Ахматова иногда говорила: "Я теперь мадам Лярусс, у меня спрашивают обо всем". Второй муж Ахматовой, Шилейко, иногда говорил о ней гостям: "Аня поразительно умеет совмещать неприятное с бесполезным". О браке с Шилейко Ахматова говорила: "Это все Коля и Лозинский:"ЕгИптянин, егИптянин!.." - в два голоса. Ну, я и согласилась". [Шилейко был известным ассириологом и египтологом, переводчиком древневосточных текстов.] Однажды Мандельштама пригласили прочитать какой-то доклад в общество поэтов "Физа". ["Физа" - название поэмы Бориса Анрепа.] После слушания доклада Ахматова с Н.В. Недоброво на извозчике ехала на вокзал, чтобы попасть в Царское село. Дорогой Недоброво сказал: "Бог знает, что за доклад! Во-первых, он путает причастия с деепричастиями. А во-вторых, он сказал:"Все двенадцать муз", - их все-таки девять". Вспоминая этот эпизод, Ахматова добавляла: "Мандельштаму вовсе необязательно было знать больше того, что он знал... Он оживлял все, к чему ни прикасался, на что ни бросил взгляд. Но "отравительницу Федру" он все-таки исправил, когда Гумилев и Лозинский сказали ему:"Кого же она отравила?" И не надо изображать его выпускником университета, когда он сходил в лучшем случае на восемь лекций. И не надо связывать его с Соловьевым, и делать из него и Блока каких-то близнецов, Додика и Радика". Об отношении к людям Ахматова говорила: "Это кому как на роду написано. Как бы гнусно Кузмин не поступал, - а он обращался с людьми ужасно, - все его обожали. И как бы благородно ни повел себя Коля [Гумилев], все им было нехорошо. Тут уж ничего не поделаешь". Факты из биографии Николай Владимирович Недоброво оказал на Ахматову очень большое влияние. Некоторые считают, что именно он и сделал Ахматову той Ахматовой, которую мы знаем. Он был последователем Вяч. Иванова и резким противником акмеизма, написал об Ахматовой первую серьезную статью, посвятил ей несколько стихотворений. Недоброво считал себя одной из центральных фигур современности и вел себя соответствующим образом. Он умер в Крыму в 1919 году от туберкулеза. В 1914 году Недоброво познакомил Ахматову со своим самым близким другом Борисом Анрепом. Вскоре между ними вспыхнул роман, и Недоброво отошел на второй план у обоих. В феврале 1917 года Анреп самовольно покинул фронт и отплыл в Англию. Там он получил известность как создатель мозаичных полотен. Встретились они еще один раз, в 1966 году, в Париже, и по словам Ахматовой: "Мы оба не поднимали друг на друга глаз – мы оба чувствовали себя убийцами".