Yorik

Ну, хоть так, пока

Да, над ним никто и не смеется. Каждый волен в своих фантазиях и тараканах. А вот куда смотрят эксперты и модераторы данного ресурса...

Да, конские фалары, думаю конец РЖВ-раннее средневековье

Не с хвостиком, это более поздние. А вот о скорости стрельбы https://www.youtube.com/watch?v=AD6SbAzdvc8

https://rg.ru/2016/06/01/reg-urfo/zaderzhali-torgovca-pticeidolami.html

Курган был давно разграблен, но "ящик" с золотом остался цел Как стало известно, золото скифов из Крыма после выставки «Крым: золото и тайны Черного моря» в Голландии будет возвращено… Украине. И вот словно по иронии судьбы на территории России археологи еще в прошлом году нашли скифскую «чашу Грааля». В Ставропольском крае российские ученые неожиданно обнаружили сенсацию последних 50 лет — шедевры древней торевтики: изделия высокого мастерства были созданы греками по заказу скифов. Их царство с центром в Крыму просуществовало до II в. до н. э. (формально - до III века н.э., когда было сметено готами). Уникальные артефакты спасла от разрушения наблюдательность искателей. Ученые допустили научкора «МК» к сенсационной находке. Фото: ГУП "Наследие"/А. БЕЛИНСКИЙ. В прошлом году в 20 км от Ставрополя исследователи случайно сделали уникальные открытия периода расцвета Скифии в кургане, который, казалось бы, не предвещал ничего особенного. Дело в том, что на этой территории работы проводились уже в течение многих лет — было раскопано несколько десятков курганов. В основном это курганы эпохи бронзы. И казалось, что и этот курган высотой немногим более 3 метров ничего в себе не таит. Между тем…. Фото: Игорь Кожевников/ГУП "Наследие"/А. БЕЛИНСКИЙ. — Памятник я не буду называть пока — его исследование продолжается, а «черные копатели» не дремлют... Укажу только район — Шпаковский, — посвящает «МК» в научные тайны Андрей Белинский, руководитель ГУП «Наследие» (открытие принадлежит именно его исследователям). Пока неизвестно, к кому эти золотые шедевры «прилагались». Они были спрятаны на периферии кургана, в тайнике, а сам курган был полностью "выграблен". Свидетельство тому — огромная яма. Но парадокс — золото как-то и не заметили... В «секретном» каменном ящике оказались: гривны, перстень и сами шедевры древней торевтики. Самая крупная находка (на фото выше и ниже) - предмет конусовидной формы со сценами: с одной стороны — два грифона терзают жеребца и с другой — два грифона терзают оленя. «Работа невероятно тонкая, — водит пальцем по поверхности находки археолог Белинский. — Эти вещи первично можно датировать V–IV веками до н.э.». Фото: Игорь Кожевников/ГУП "Наследие"/А. БЕЛИНСКИЙ. Самое удивительное, что историки ранее считали, что на территории Ставрополья находок периода, к которому принадлежит найденное золото, быть не может. Однако удача команды искателей под руководством Белинского опровергла эти предубеждения. Теперь стало понятно, что на территории Ставропольской возвышенности есть скифская культура, которая соотносится с широко известной в Крыму. Найденные на юге России археологами древние работы по золоту невероятно высокого качества: на изделиях можно разглядеть мускулатуру у людей и сделанные насечками пятна на шкуре у оленей — так неизвестный мастер обозначал вид этого животного. Золотых дел греческие мастера выделили у грифонов и у оленя отчетливые половые признаки. На втором шедевре торевтики мы видим три парные фигуры, формирующие батальную сцену. У воинов можно рассмотреть складки на одежде, швы, обувь, типы луков и колчанов. В нижней части «картины» еще две фигуры. Один лежит, а у второго, по всей видимости, отсечена голова (рядом с ним лежит, вероятно, скальпированный череп). Ярко выражен и образ одного участника сцены — лицо пожилого человека испещрено филигранными морщинами, а голова "украшена" тонко проработанной прической. Фото: Игорь Кожевников/ГУП "Наследие"/А. БЕЛИНСКИЙ. — Как специалисты интерпретируют эти изображения? Справка МК "Белинский нашел мечту жизни" - археолог В.Трифонов в частной беседе с автором статьи. Совершенно точно — это два ритуальных предмета. Один из них это своего рода скифская «чаша Грааля». Изображения грифонов, терзающих оленя и жеребца, скорее всего, связаны с нижним уровнем скифской модели мира. То есть с подземным миром. Один из наиболее реальных вариантов толкования — это описанный еще греком Геродотом сюжет из скифской мифологии о возвращении скифов из походов по Передней Азии, когда их встретили дети, нажитые женами с рабами в их отсутствие, вследствие чего произошла схватка скифов с собственными рабами. Но помимо лежащего на поверхности пикантного сюжета может быть гораздо более глубокая интерпретация изображений. Одно несомненно: шедевры древней торевтики, выполненные настолько искусно, бесспорно достойны оказаться в первой десятке известных золотых шедевров скифского искусства, которые хранятся или хранились в Гохране в Киеве и которые были найдены на территории Украины в период Советского Союза. — Как эти предметы могли использоваться при жизни? — Эти два ритуальных предмета использовались в очень специальных церемониях: они, несомненно, могли применяться жрецами высочайшего уровня. Все говорит о том, что, скорее всего, они принадлежали царю или номарху, который одновременно являлся и верховным жрецом — в скифской культуре совмещение этих функций естественное явление. — Когда вы собираетесь знакомить общественность с этими удивительными артефактами? — Первый этап — изучение вещей. Делается химический и другие анализы находок, которые уже дают нам Справка МК "Если бы я не знал тебя лично, я бы подумал что это - какое-то недоразумение" - питерский археолог Ю.Пиотровский в разговоре с А.Белинским про новые находки. многообещающие данные. В дальнейшем находки ждет процедура, необходимая для Государственного музейного фонда, — это их апробация и так далее. В дальнейшем эти вещи выйдут уже на публику. Но даже в Эрмитаже или любом другом музее подобные драгоценности показываются не в открытом экспонировании, а в специальной кладовой с определенным режимом. Фото: Игорь Кожевников/ГУП "Наследие"/А. БЕЛИНСКИЙ. По словам Андрея Белинского, «теперь никакая выставка по скифскому золоту не будет полной без этих вещей: ведь такие предметы можно пересчитать по пальцам. Все они обогатили сокровищницу Государственного музейного фонда России и мира». http://www.mk.ru/sci...oto-skifov.html

Кредо Герца Генрих Герц (1857-1894) отличался редкой добросовестностью в научных исследованиях; он снова и снова проверял свои экспериментальные наблюдения и уточнял их результаты. Герц всячески противился любой попытке представить научные мнения неколебимыми. Один из его научных принципов гласил: "Что возникло из опыта, может быть опытом же и уничтожено". Уравнения Максвелла Джеймс Клерк Максвелл (1831-1879) очень продуктивно трудился во многих областях физики, но всемирное признание ему принесли уравнения, охватывавшие всё многообразие электромагнитных явлений и ставшие основой классической электродинамики. Уравнения Максвелла до сих пор ценятся физиками и математиками за их простоту, вызывая восхищение своей красотой. В своё время Людвиг Больцман (1844-1906) говорил о них словами гётевского Фауста: "Начертан этот знак не Бога ли рукой?" Атомы и кристаллы Физик из Фрейбурга Людвиг Август Зеебер (1793-1855) в 1824 году предположил, что атомы в кристаллах расположены в центрах определенных геометрических фигур. Это была очень смелая мысль. Ни один естествоиспытатель до него не пытался перенести в минералогию понятие “атом”, введенное в химию Амедео Авогадро (1776-1856) и Джоном Дальтоном (1766-1844), и увидеть в атомах своего рода кирпичики кристаллической решетки. Белая перчатка На Вюрцбургском съезде физиков в 1933 году Макс фон Лауэ (1879-1960, NP по физике 1914) вошёл в аудиторию в белой хлопчатобумажной перчатке, надетой на правую руку. Вальтер Мейснер (1882-1974) удивленно спросил, не поранился ли он, но Лауэ прошептал ему на ухо: "Вот ещё. Здесь есть всякие, которым я не хотел бы подавать руку". Лауэ подразумевал Филиппа фон Ленарда (1862-1947, NP по физике 1905), введшего в оборот понятие “арийская физика”, и поддержавшего его Йоханесса Штарка (1874-1957, NP по физике 1919). Нильс Бор Нильс Бор (1885-1962, NP по физике 1922) был физиком до мозга костей. По мнению Эйнштейна, он обладал гениальной интуицией в области физики и необычайной силы внутренним видением. Вместе с тем, во владении математическим аппаратом Бор во многом уступал своим коллегам. В разговоре с Вольфгангом Паули (1900-1958, NP по физике 1945) он однажды признался, что его интерес к физике это интерес не математика, а, скорее, ремесленника и философа. Эйнштейн о Боре Эйнштейн познакомился с Бором ещё 1920 году в Берлине, быстро отметил особенности его незаурядной личности и написал о нём Паулю Эренфесту (1880-1933): "Это необычайно чуткий ребенок, который расхаживает по этому миру как под гипнозом". Математика Бора Карл Фридрих фон Вайцзеккер (1912-2007) одно время работал у Бора и позднее написал о творце современной теории атома: "Выдающиеся математические способности или даже виртуозность в той мере, в какой ими обладают многие из его учеников, ему не даны. Он мыслит наглядно и с помощью понятий, но не собственно математически". Вайцзеккер также сообщал, что среди учеников и сотрудников Бора ходила шутка о том, что их учитель знает будто бы только два математических знака: “меньше, чем...” и “приблизительно равно”. Слишком большой череп В 1943 году из Швеции Нильс Бор вместе со своим сыном Оге Бором (1922-2009, NP по физике 1975) направился на самолете в Англию, откуда затем вылетел в Соединенные Штаты Америки. О перелёте в США вспоминал Джеймс Франк (1882-1964, NP по физике 1925): "Этот полёт имел свои опасности: череп Бора был слишком велик для дужек, с помощью которых в этих самолетах прижимали к ушам необходимые для связи микрофоны. Поэтому он не слышал требования пилота надеть кислородную маску и потерял сознание. Он пришел в себя лишь после того, как Оге Бор указал пилоту на его состояние и тот перевёл самолет в нижние слои атмосферы". Талант Франка Джеймс Франк с 1922 по 1933 год был профессором экспериментальной физики в Гёттингене. Вместе с Максом Борном (1882-1970, NP по физике 1954), выдающимся представителем теоретической физики, он стал центром той блестящей школы исследований атома, которая создала Гёттингену мировую славу в этой области. Студенты больше всего поражались необычайной способностью Франка к чисто наглядному методу рассмотрения, позволявшему ему понимать и объяснять труднейшие физические проблемы, при решении которых другие не могли обойтись без “костылей математики”.

Дочери пастора Глюка Екатерина I, когда она была ещё Мартой Скавронской, прислуживала в доме пастора Эрнста Глюка (1654-1705) в Мариенбурге (ныне Алуксне в Латвии). Став любовницей Петра I, Екатерина поселила Глюков в Москве и создала им обеспеченную жизнь. С тремя дочерями Глюка Екатерина обращалась, как со своими сёстрами, и довольно удачно выдала их всех замуж. Маргарита Ивановна вышла замуж за Родиона Михайловича Кошелева (1683-1760), который стал шталмейстером двора после коронации Екатерины в 1724 году. Елизавета Ивановна (?-1757) вышла замуж за Никиту Петровича (Франсуа) Вильбуа (1681-1760), который был адъютантом Петра I и дослужился до звания вице-адмирала российского флота. Дарья Ивановна (?-1768) вышла замуж за Дмитрия Андреевича Шепелева (1681-1759), которого Екатерина I сделала гофмейстером, а Елизавета Петровна - обер-гофмейстером и доверила ему руководство строительством Зимнего Дворца. Первый муж Марты Скавронской Незадолго до взятия Мариенбурга русскими, Марта Скавронская вышла замуж за шведского драгуна Йохана Крузе. Судьба этого драгуна неизвестна. По одной версии он погиб при штурме Мариенбурга. По другой версии он пропал без вести. Князь Пётр Владимирович Долгоруков (1816-1868), ссылаясь на Дмитрия Андреевича Шепелева (1681-1759), утверждает, что драгуна Крузе сослали в отдалённое место в Сибири. При условии полного молчания шведу был гарантирован довольно приличный пансион. Вначале пансион выплачивался через Матвея Дмитриевича Олсуфьева (1695-1750), обер-гофмейстера, а потом эта обязанность легла на плечи Шепелева. Сколько лет прожил Крузе, точно установить невозможно. Одни считают, что Крузе пережил свою жену на 20 лет; по другим сведениям он умер в 1721 году. Крещение В православное вероисповедание Марта Скавронская перешла в 1707 году и стала Екатериной Алексеевной Михайловой. Михайловой, понятно почему. Ведь сам царь пользовался этой фамилией, если хотел оставаться инкогнито. Так как крестным отцом неофитки был царевич Алексей Петрович, то она и стала Алексеевной. Родственники Считается, что у Екатерины I было два брата и три (или две?) сестры, но она ничего не делала, чтобы их найти и помочь им. Её семейство случайно обнаружили в Лифляндии люди фельдмаршала Аникиты Ивановича Репнина (1668-1726), который был генерал-губернатором Лифляндии и Эстляндии. Их выкупили из крепостного состояния, в начале 1726 года привезли в Петербург и как-то устроили. Правда, Репнин вскоре разочаровался в этих родственниках и советовал выслать их подальше, называя все их свидетельства и воспоминания “враками”. Не всякую жену можно бить Марфа (1727-1754), дочь младшей сестры Екатерины I, Кристины, вышла замуж за камергера Михаила Ивановича Сафонова (?-1782). Однажды во время бурной семейной сцены Марфа получила от мужа оплеуху и побежала жаловаться императрице Елизавете Петровне. Императрица приказала посадить Сафонова на три дня под арест на хлеб и воду и добавила: "Конечно, всякий муж может бить жену, но никто не смеет поднять руку на двоюродную сестру императрицы!" Успокоительница Известно, что Пётр I часто страдал от приступов головной боли. Приступы могли длиться 2-3 дня, во время которых царь приходил в состояние бешенства и был совершенно неуправляемым. Ничто не помогало царю. Ситуация переменилась с появлением Екатерины. Когда у Петра начинался приступ, она укладывала его в постель, клала голову царя себе на колени, гладила его волосы и что-то ласково нашёптывала. Вскоре царь засыпал, а проснувшись через час или два крепкого сна, он был совершенно здоров. Это было одной из причин, по которым Екатерина стала необходимой не только Петру, но и его окружению. Свадьба Считается, что Пётр I и Екатерина поженились в 1712 году, но никаких документальных свидетельств этого события не найдено, кроме гравюры Алексея Фёдоровича Зубова (1682-1741), да и та хранится в США. Почти все историки считают изображённую Зубовым картину большого брачного торжества совершенно неправдоподобной, так как по свидетельствам современников, если это бракосочетание и имело место в действительности, то оно было практически тайным. Версию о том, что никакого бракосочетания не было, косвенно подтверждает и датский посланник Юст Юль (1664-1715), который в своём дневнике записал (21 марта 1711 года): "Я ездил в Измайлово — двор в 3 верстах от Москвы, где живет царица, вдова царя Ивана Алексеевича, со своими тремя дочерьми, царевнами. [Поехал я к ним] на поклон. При этом случае царевны рассказали мне [следующее]. Вечером незадолго перед своим отъездом царь позвал их, [царицу и] сестру свою Наталью Алексеевну в один дом в Преображенскую слободу. Там он взял за руку и поставил перед ними свою любовницу Екатерину Алексеевну. На будущее [время], сказал царь, они должны считать её законною его женой и русскою царицей. Так как сейчас ввиду безотлагательной необходимости ехать в армию он обвенчаться с нею не может, то увозит её с собою, чтобы совершить это при случае в более свободное время. При этом царь дал понять, что если он умрет прежде, чем успеет [на ней] жениться, то все же после его смерти они должны будут смотреть на неё, как на законную его супругу. После этого все они поздравили [Екатерину Алексеевну] и поцеловали у неё руку". Коронация Официально о предстоящей коронации Екатерины Алексеевны Пётр I объявил в середине ноября 1723 года специальным манифестом, в котором отмечались её великие заслуги. В этом манифесте Пётр I назвал Екатерину “любезнейшей супругой” и “государыней императрицей”, хотя торжественная коронация состоялась только 7(18) мая 1724 года в Успенском соборе московского кремля.

Как попасть в здание ООН? После того как режиссёр Максвелл Шейн (1905-1983) в 1953 году снял фильм “Стеклянная стена”, генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршельд (1905-1961) запретил все съёмки в здании ООН для художественных фильмов. И даже съёмки в непосредственной близости от здания. А Хичкоку для одного из фильмов хотелось изобразить соответствующие интерьеры. Тогда в павильонах киностудии соорудили точную копию холла здания ООН, а для этого пришлось провести парочку “шпионских” операций. Сначала помощники Хичкока тайком из кузова грузовичка сняли план-эпизод с Кэри Грантом (1904-1986), входящим в здание ООН, хотя охрана здания и осмотрела сотрудников Хичкока на предмет наличия киношного оборудования. Потом сотрудник Хичкока получил разрешение сделать несколько цветных снимков внутри здания, и мэтр, сопровождая сотрудника, шёпотом указывал тому, что снимать и с каких ракурсов. Всё это было использовано для постройки декораций в павильоне студии, что позволило в точности воспроизвести место действия одного из эпизодов фильма. 50 канареек В газетах однажды появилось сообщение о том, что актёр Петер Лорре (1904-1964) прислал Хичкоку 50 канареек на пароход, на котором отплывал режиссёр, и попросил ежедневно сообщать ему о состоянии здоровья этих птичек. Альфред Хичкок всегда опровергал эту историю, потому что сам обожал устраивать различные розыгрыши. Неизвестная Однажды он устроил вечеринку в ресторане по случаю дня рождения жены, Алмы Ревилл (1899-1982). Хичкок заранее нанял одну женщину очень благородного вида, усадил её на почётное место, а потом в течение всего вечера не обращал на неё никакого внимания. Когда кто-нибудь из гостей спрашивал у Хичкока, кто это, тот отвечал: "Понятия не имею". Официантов Хичкок тоже посвятил в свой замысел, поэтому когда один из гостей обратился с вопросом “А кто эта дама?” к одному из них, тот ответил: "Леди сказала, что она гостья мистера Хичкока". Хичкок же продолжал утверждать, что он не знает, кто она такая. Любопытство гостей возрастало до тех пор, пока один из сценаристов не догадался, в чём дело, и, стукнув кулаком по столу. Закричал: "Да это же гэг!" Все гости обернулись и посмотрели на старушку, а разошедшийся сценарист ткнул пальцем в какого-то молодого человека и громко продолжил: "Клянусь честью, и ты тоже гэг!" Неосуществлённая мечта Хичкоку так понравилась его шутка, что ему хотелось бы развить этот сюжет, и он поделился с одним из журналистов своими мечтами: "Мне хотелось продлить эту шутку. Нанять женщину вроде этой и представить на каком-нибудь обеде в качестве своей тетки. Лже-тётя спросила бы:“А нельзя ли мне выпить?” А я при всей честной компании рубанул бы: “Ни в коем случае. Ты ведь знаешь, что с тобой бывает, когда ты надерёшься!” И она отошла бы в уголок, внушая всем жалость. И все почувствовали бы за меня неловкость. А потом тётушка опять подошла бы ко мне с ясным взглядом, а я бы так резко ей заметил: “Нечего эдак умильно на меня смотреть и всех смущать”. И старушка зарыдала бы, а гости не знали, куда глаза девать. И я бы сказал: “Видишь, ты портишь всем праздник. Будет. Ступай к себе в комнату”". От осуществления подобного замысла Хичкока удержала только боязнь, что кто-нибудь из гостей поколотит его. Смешное в газетах Хичкок часто утверждал, что единственной газетой, которую он регулярно просматривает, является лондонская “Таймс”, но и в этой сухой и респектабельной газете он отыскивал смешные заметки. Однажды ему на глаза попалась заметка под названием “Рыбки отправляются в тюрьму”. Правда, в статье речь шла лишь о том, что некто пожертвовал в лондонскую женскую тюрьму аквариум с рыбками, но заголовок Хичкок нашёл превосходным. Вот почему я не читаю! Хичкок утверждал, что он никогда не читает романов и практически не читает никакой художественной литературы. Круг его чтения ограничивался биографиями современников и книг о путешествиях. На вопрос о причинах такого самоограничения, Хичкок отвечал примерно так: "Я не читаю художественную литературу потому, что не могу отделаться от тайной мысли – а получится из этого кино или нет? Меня не волнует литературный стиль, за исключением, пожалуй, Сомерсета Моэма, которого я обожаю за простоту. Меня не влечет цветистая литература, вычурный стиль. У меня зрительный склад мышления, и когда я читаю детальное описание городской улицы или сельской местности, выхожу из себя. Всё это я гораздо лучше показал бы с помощью камеры". Молчание Хичкока Во время съёмок фильма “Человек, который слишком много знал” актриса Дорис Дей (1924-) много нервничала из-за того, Хичкок не делал ей никаких замечаний. Она не была начинающей актрисой, но считала, что Хичкок взял её лишь из-за вокальных данных, а предпочёл бы видеть на её месте Грейс Келли (1929-1982), которая уже бросила сниматься. Однако после окончания съёмок Хичкок рассказал актрисе о причинах подобной молчаливости: "Я молчал, потому что ты всё правильно делала. Иначе я бы непременно что-нибудь сказал". Волшебная машина Когда шли съёмки одного из его последних фильмов “Топаз”, Хичкок постоянно был чем-то недоволен: недоработками сценария, капризами и отказами актёров и т.д. Дошло до того, что французскому журналисту Пьеру Бийяру Хичкок мечтательно говорил: "Для меня 95 процентов работы над фильмом заканчивается вместе с отработкой режиссёрского сценария. Я бы предпочёл вообще ничего не снимать. Ты вынашиваешь замысел, фильм оформляется в голове и вдруг все рассыпается. Актеры, которых ты имел в виду, обдумывая характеры, отказываются сниматься. Я мечтаю о такой машине, в которую можно было бы вложить сценарий и на выходе получить готовый фильм". Я думаю, что не он один мечтал о подобной машине. “Топаз” Хотя Хичкок почти всегда старался избегать явной политической подоплёки в своих фильмах, “Топаз” носит явно антикоммунистический характер. В основе фильма лежит реальный случай разоблачения трёх французских разведчиков, оказавшихся советскими агентами. Особенно достаётся в картине людям из окружения Фиделя Кастро, которые даже пытают своих противников.

Ещё о сигарах и ядах В начале 1941 года в МИД Великобритании с интервалом в пару месяцев были получены две посылки с кубинскими сигарами для Черчилля, которые вызвали сильное волнение в окружении премьер-министра. Первую посылку с сигарами передали в Скотленд-Ярд, где их исследовал на предмет обнаружения ядов крупнейший специалист в этой области доктор Джеральд Линч (1889-1957). Позднее Линч вспоминал: "Несмотря на проведение стандартных тестов, для меня не представлялось возможным проверить сигары на все известные яды, к тому же они могли содержать экзотический тропический яд, неизвестный в нашей стране". Доктор Линч провёл обследование выбранных образцов сигар на наличие вредоносных бактерий в той части сигар, которую держат во рту, и проанализировал табак во внутренней части сигар для обнаружения различных ядов. После этого доктор Линч провёл непосредственный анализ подозрительных сигар, выкурив по одной штуке из каждой коробки. Так как никаких неприятных последствий он не ощущал, то доктор Линч с чистой совестью смог написать в своём отчёте, что никаких следов яда в сигарах не обнаружено. Привлечение к сигарам МИ5 Если первая посылка с сигарами вызвала столько беспокойства в окружении Черчилля, то вторая произвела там сильнейший переполох. Личный секретарь Черчилля Джон (“Джок”) Руперт Колвилл (1915-1987) в разговоре с первым секретарём премьер-министра Эриком Силом (Eric Seal) даже предположил: "Когда премьер узнает о сигарах, мы уже не сможем избавиться от них. Скорее всего, он спросит, что стало с его подарком, представляющим для него большую ценность. Может лучше попросить мистера Брекена или миссис Черчилль, чтобы они попытались убедить премьера в небезопасности курения этих сигар". [Брендан Брекен (1901-1958) – министр информации в правительстве Черчилля.] Такой разговор не успокоил Сила, который обратился за советом к профессору Фредерику Линдеманну (1886-1957), приятелю Черчилля и его советнику по научным вопросам. Линдеманн в свою очередь обратился к лорду Виктору Ротшильду (1910-1990), который работал в MI5 [Military Intelligence, Section 5]. Ротшильд подошёл к этому вопросу со всей серьёзностью и сказал Колвиллу: "Лично я считаю подобные проверки обязательными. Но все исследования следует проводить в обстановке строгой секретности, а то премьер будет очень рассержен, если узнает, чем мы тут с вами занимаемся". Колвилл решил подстраховаться и предложил: "Не могла бы MI5 взять на себя анализ всех коробок с шоколадом и сигарами, присылаемыми на имя премьер-министра?" Ротшильд с самым серьёзным видом отклонил это предложение: "Нет, это невозможно. К тому же я считаю предательством отнимать шоколад у Скотланд-Ярда: они кормят им своих сотрудников и собак". Колвилл всё-таки уговорил Ротшильда, и MI5 взялась за исследование кубинских сигар. Исследования проводились на мышах, которым вводился экстракт из сигарного табака и которых окуривали табачным дымом. Хотя результаты исследования показали практическую безвредность исследованных образцов, специалисты из MI5 рекомендовали проверять каждую сигару на наличие уколов и подозрительных пятен. Подобную проверку должен был осуществлять личный телохранитель премьер-министра. Внимание публики Уинстон Черчилль всегда стремился быть на виду у публики, и с годами это желание становилось всё сильнее. Вот лишь некоторые свидетельства современников. Дэвид Ллойд Джордж (1863-1945) так говорил о своём более молодом коллеге: "Его ноздри раздувались лишь от аплодисментов палаты общин. Он настоящий актёр, обожающий быть в центре внимания". О пожилом Черчилле есть свидетельство его зятя [с 1947 года] Кристофера Сомса (1920-1987): "Не странно ли, чем старее становится Уинстон, тем ему больше нравится проявление людской любви. У нас масса работы, мы трудимся, не покладая рук, до двух, иногда и до трёх часов ночи, Уинстон же каждый день тратит целый час на чтение газет. Он внимательно просматривает каждую полосу с одной-единственной целью – найти что-нибудь о себе. Это становится как наркотик". Где тут я? В 1952 году Черчилль надписывал вместе с президентом США Гарри Трумэном (1884-1972, президент США 1945-1953) фотографии с Потсдамской конференции [1945 г.] и пожаловался ему, что на большинстве фотографий он виден со спины или частично. Смущённый Трумэн пообещал прислать ему другие фотографии. Домой! Во время коронации Елизаветы II в июне 1953 года Черчилль выкинул экстравагантный номер. Согласно протоколу премьер-министр должен был ехать во время церемонии в специально подготовленной карете. Черчилль ещё до церемонии выражал своё недовольство слишком маленькими окнами кареты, так как опасался, что его почти никто не увидит: "Было бы гораздо лучше использовать большую машину с огромными стёклами, чем оказаться спрятанным от внешнего мира в этой ужасной каретной коробке". Черчиллю пришлось подчиниться требованиям протокола, но его опасения оказались не напрасными. Вот кортеж приближается к Букингемскому дворцу, толпа неистовствует при виде молодой королевы, а на Черчилля никто не обращает никакого внимания. Этого престарелый премьер-министр вынести никак не мог: возле арки Адмиралтейства он стал стучать своей знаменитой тростью по крыше кареты и потребовал, чтобы кучер повернул домой. В своей резиденции Черчилль обнаружил, что никто не последовал его примеру, и все его сотрудники и родственники присутствовали на празднестве. Отличительные знаки Я упомянул о трости Черчилля, но у него было ещё несколько таких фирменных знаков. Недаром в конце жизни Черчилль признавался: "Одной из самых обязательных вещей каждого публичного человека должен стать некий отличительный знак, по которому его всегда будут узнавать, как, например, монокль Чемберлена, завиток Дизраэли или трубка Болдуина". Однако во время своей длинной политической жизни Черчилль публично отрицал наличие у себя подобного знака. Кокетничал он, что ли? Невилл Чемберлен (1869-1940), премьер-министр Великобритании в 1937-1940 гг. Бенджамин Дизраэли (1804-1881), премьер-министр Великобритании в 1868 г. и в 1874-1880 гг. Стенли Болдуин (1867-1947), премьер-министр Великобритании в 1923-1924, 1924-1929 и 1935-1937 гг. О сигарах, одном из самых значимых отличительных знаков Черчилля, я уже упоминал. Шляпы Черчилля На шляпу Черчилля журналисты обратили внимание ещё в 1910 году, когда на его голове странно сидел головной убор, несколько маловатый своему владельцу. С тех пор журналисты придавали большое значение различным головным уборам Черчилля; то есть он своего добился. Значительно позднее Черчилль говорил: "Именно с этих пор многочисленные карикатуристы стали жить за счёт моих шляп. Как много их у меня, насколько они странны и несуразны, как часто я их меняю? Некоторые даже стали утверждать, что я придаю всей этой шляпной палитре какое-то специальное значение. На самом деле это всё чушь. Все эти вымыслы и догадки основаны на одной-единственной фотографии. Впрочем, если распространение подобных слухов помогает этим достопочтенным джентльменам в их тяжёлой работе, я нисколько не возражаю. Я даже сам готов превратить данную легенду в правду, купив для этой цели еще одну шляпу". Галстук-бабочка Следует отметить и знаменитые галстуки-бабочки в мелкий горошек, тоже ставшие одним из отличительных знаков Черчилля. Французский писатель Андре Моруа (Эмиль Эрцог, 1885-1967), близко знавший Черчилля, писал: "Уинстон Черчилль – большой знаток основных законов психологии и весьма умело обыгрывает свою диковинную шляпу, непомерно толстые сигары, галстуки бабочкой и пальцы, раздвинутые буквой “V”. Я знал одного французского посла в Лондоне, который не мог произнести ни слова по-английски, но зато носил галстук в горошек, завязанный пышным бантом, что необыкновенно умиляло англичан, а ему в течение длительного времени позволяло сохранять свой пост". Знак “V” Считается, что знак “V” пальцами руки Черчилль продемонстрировал впервые в 1940 году, и этот знак стал означать “Мы победим!”, так как буква “V” является первой в слове “victory” – “победа”. Я не буду углубляться в этот вопрос, отмечу только, что на BBC увидели совпадение между кодировкой буквы “V” в азбуке Морзе (три точки и тире) и начальными тактами темы Судьбы из 5-й симфонии Бетховена. Вот так “стук Судьбы” и стал позывным радиопередач на BBC. Опоздания Для привлечения ещё большего внимания к своей персоне Черчилль станет часто опаздывать на различные мероприятия, что не всегда давало ожидаемый эффект. Так в 1896 году он опоздал на обед к принцу Уэльскому, будущему королю Англии Эдуарду VII (1841-1910, король с 1901), и получил нагоняй от последнего. Однако когда сэр Уинстон Черчилль в 1947 году опоздал на свадебную церемонию принцессы Елизаветы, то его встретили всеобщей овацией.

Не совсем лучники, но тоже интересно

Вот такой интересный акиночек выскочил. Мне видится, что на гарде изображение грифона или лося, а навершие - морда зверя в фас :)

Из эпохи Людовика XIII “Дворец бутылки”? Однажды Леон де Бутийе, граф де Шавиньи (1608-1652), захотел переименовать дворец Сен-Поль в дворец Бутийе и сделать соответствующую надпись над воротами. Кардинал де Ришелье (1585-04.12.1642) высмеял намерение своего приятеля: "Все швейцарцы станут ходить туда пьянствовать: они решат, что это значит “Дворец бутылки”". Игра созвучий: Bouthiller – фамилия графа; bouteille – бутылка; bouteiller – виночерпий. Стихи! Александр Дюма-отец в своих романах несколько раз отмечал любовь кардинала де Ришелье к сочинению стихов. Известный французский драматург Жан Демаре (1595-1676), один из первых членов французской Академии (кресло № 4), с 1626 года стал доверенным лицом кардинала Ришелье. Однажды, застав кардинала за написанием каких-то бумаг, он получил неожиданный вопрос от Ришелье: "Как вы думаете, что доставляет мне наибольшее удовольствие?" Демаре не мог видеть, над чем работает кардинал, и решил на всякий случай подольститься: "Печься о благе Франции". Довольный Ришелье оторвался от бумаг: "Отнюдь! Сочинять стихи". Неуклюжий сторонник Однажды на заседании Парижского Парламента некий господин Талон, помощник прокурора, в присутствии короля Людовика XIII (1601-14.05.1643) стал вовсю расхваливать деятельность кардинала Ришелье. Раздосадованный такой неуклюжей услугой, Ришелье, выходя из палаты, сказал: "Господин Талон, вы не сделали сегодня ничего ни для себя, ни для меня". Я – судейский! Адвокат Парижского Парламента Мишель Ланглуа (?-1668) однажды докладывал кардиналу Ришелье какое-то дело, и всё время обращался к нему “сударь”. Льстецы из окружения кардинала начали подсказывать ему: "Говорите Монсеньёр!" Ланглуа, однако, словно не слыша, продолжал говорить с прежним обращением к кардиналу. Ришелье внимательно слушал адвоката, однако ему с трудом удавалось сдерживать смех, видя неудачные попытки людей из своего окружения. Закончив изложение своего дела, Ланглуа сказал: "В суде, при обращении, мы всегда говорим только “сударь”. Я – судейский и другого обращения не знаю". Пора отваливать Луи д’Астарак де Фонтрай (1605-1677), маркиз де Марестан, был близким другом маркиза Анри де Сен-Мара (1620-12.09.1642) и участвовал в составлении заговора против Ришелье. Он первым почувствовал надвигающуюся на заговорщиков опасность и предложил Сен-Мару: "Сударь, пора вам спасаться". Сен-Мар не поверил Фонтрею, так как был уверен в твёрдости своего положения, и отказался бежать. Фонтрай на это с горькой усмешкой сказал: "Что до вас, сударь, вы будете ещё достаточно высокого роста и после того, как вам снесут голову с плеч, а я, право же, слишком мал для этого". Он переоделся в одежду капуцина и успел бежать до начала арестов. Де Тревиль Когда король Людовик XIII лично допрашивал Сен-Мара, тот заявил, что заговорщики стремились устранить кардинала Ришелье. Король указал на стоявшего неподалёку де Тревиля (1598-1672) и гневно сказал: "Господин Главный! Вот человек, который избавит меня от кардинала, как только я этого захочу". [Сен-Мар был главным конюшим при дворе короля, и его многие называли господин Главный. Де Тревиль был капитан-лейтенантом роты конных мушкетёров, командиром которой считался сам король.] Отставка де Тревиля Кардиналу Ришелье немедленно донесли о подобном высказывании короля, и он решил удалить де Тревиля от двора. Кардинал плохо себя чувствовал и поручил графу де Шавиньи добиться от короля смещения де Тревиля с его должности. Король довольно спокойно возразил посланнику кардинала: "Но, господин де Шавиньи, поймите же, что это может пагубно отразиться на моей репутации: де Тревиль хорошо мне служил, он носит на теле рубцы – следы этой службы, он мне предан". Шавиньи попытался настаивать: "Но, Государь, поймите также и вы, что кардинал тоже хорошо вам служил, что он предан, что он необходим вашему государству, что не подобает класть на одни весы де Тревиля и его". Однако король не хотел лишаться верного служаки и отказал Шавиньи. Когда кардинал узнал о неудаче миссии Шавиньи, он гневно сказал своему порученцу: "Как, господин де Шавиньи! И это всё, чего вы добились от Короля? И вы ему не сказали, что это необходимо? У вас закружилась голова, господин де Шавиньи, голова у вас закружилась". Как ни уверял кардинала Шавиньи, что он сделал всё возможное, чтобы убедить короля принять нужное кардиналу решение, Ришелье ему не поверил. Пришлось кардиналу вставать с постели и лично явиться к королю для объяснений. Только после этого король уступил и отправил де Тревиля в отставку. Однако буквально на следующий день после смерти Ришелье король вернул де Тревилю должность капитан-лейтенанта роты королевских конных мушкетёров. Кому верить? Когда герцогиня д’Эгийон (1604-1675), племянница Ришелье, вошла к умирающему кардиналу, она с волнением сказала ему: "Сударь, вы не умрёте: одной благочестивой монахине, доброй кармелитке, было о том явление". Ришелье только усмехнулся на эти слова: "Полноте, племянница, всё это смешно. Надобно верить только Евангелию". Почти кентавр Антуан де Плювинель (1552-1620) считается создателем французской школы верховой езды, которую он создавал во время правления королей Генриха III и Генриха IV. Он был назначен одним из воспитателей дофина, будущего короля Людовика XIII, и обучал его верховой езде. Про пожилого Плювинеля в шутку говорили, что он похож на кентавра Хирона – из-за его огромной задницы.

Имя Михаила Александровича Дмитриева (1796-1866) во времена СССР, в основном, просто замалчивалось, и современным читателям оно практически неизвестно. Ну, ещё бы, этот камергер и писателишка осмеливался критиковать Грибоедова и даже (о, ужас!) Пушкина, нападал на Белинского, полемизировал с Добролюбовым, враждовал с Вяземским. Большевикам не нужен был такой поэт и писатель. Консерваторы тоже не слишком жаловали М.А. Дмитриева за его независимость суждений и нежелание лаять вместе со стаей. Вот и был прочно, но совершенно незаслуженно, позабыт этот талантливый литератор. Только после 1985 года о нём вспомнили и напечатали “Мелочи из запаса моей памяти” с избранными стихотворениями, а в 1998 году - “Главы из воспоминаний моей жизни”. Некоторые фрагменты из этих мемуаров я и предлагаю вашему вниманию. Кстати, стихи, басни и переводы М.А. Дмитриева хорошо позабыты, хотя, на мой взгляд, они превосходят произведения многих поэтов “золотого века”, которые были изданы в “Библиотеке поэта”. Немного о Дмитриевых Начнём издалека и пройдёмся по некоторым предкам М.А. Дмитриева. Его отец, Александр Иванович Дмитриев (1759-1798), был родным братом Ивана Ивановича Дмитриева (1760-1837), известного баснописца и государственного деятеля. Так как Михаил Александрович ещё в раннем детстве остался без отца [Александр Иванович Дмитриев (1759-1798) скончался на службе, находясь вдали от семьи], то он воспитывался в семье своего деда Ивана Гавриловича Дмитриева (1736-1818), женой которого была Екатерина Афанасьевна (1737-1813), урождённая Бекетова. Марья Александровна Дмитриева (урождённая Пиль, ?-1806) после смерти мужа слегла и лишь на восемь лет пережила его, так что Миша остался на попечении деда и тёток. Перейдём теперь к воспоминаниям М.А. Дмитриева об известных людях и его характеристикам русских писателей. Тредиаковский Понятно, что Василия Кирилловича Тредиаковского (1709-1769) М.А. Дмитриев не мог знать лично. Более того: "О Тредьяковском я слыхал мало и никого не встречал, кто бы знал его лично". Единственные сведения о Тредиаковском М.А. Дмитриев получил от своего двоюродного дяди Платона Петровича Бекетова (1761-1836), который подтверждал справедливость многих сплетен об известном поэте и говорил, что "когда при торжественном случае Тредьяковский подносил императрице Анне свою оду, он должен был от самых дверей залы до трона ползти на коленях". У М.А. Дмитриева не было оснований не верить своему родственнику, и он в мемуарах чуть ли не с удовольствием пишет: "Я думаю, хороша была картина! Судя по всем об нём рассказам, кажется, что Лажечников в своем романе “Ледяной дом” изобразил его и его характер очень верно". Платон Петрович Бекетов был сыном Петра Афанасьевича Бекетова (1734-1796), родного брата Екатерины Афанасьевны. Иван Иванович Лажечников издал роман “Ледяной дом” в 1835 году. Кстати, Александр Сергеевич Пушкин, наоборот, достаточно высоко ценил Тредиаковского: "Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел в русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков. Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывают необыкновенное чувство изящного. В “Тилемахиде” находится много хороших стихов и счастливых оборотов..." Ломоносов О Михаиле Васильевиче Ломоносове (1711-1765) М.А. Дмитриев рассказывал со слов своего деда, Ивана Гавриловича, который Ломоносова только видел, но знаком с ним не был. И.Г. Дмитриев всегда с уважением говорил о Ломоносове и оправдывал его в рассказах о ссорах последнего с Сумароковым. Михаил Александрович написал со слов деда: "Ломоносов был неподатлив на знакомства и не имел нисколько той живости, которою отличался Сумароков и которою тем более надоедал он Ломоносову, что тот был не скор на ответы. Ломоносов был на них иногда довольно резок, но эта резкость сопровождалась грубостью; а Сумароков был дерзок, но остер: выигрыш был на стороне последнего! Иногда, говорил мой дед, их нарочно сводили и приглашали на обеды, особенно тогдашние вельможи с тем, чтобы стравить их". Сумароков Сделал Михаил Александрович записи и об Александре Петровиче Сумарокове (1717-1777), с которым во времена своей молодости были знакомы Иван Гаврилович и Екатерина Афанасьевна; но ближе всех знал Сумарокова Никита Афанасьевич Бекетов (1729-1794), по словам которого "Сумароков очень, любил блистать умом и говорить остроты, которые нынче, вероятно, не казались бы остротами, и любил умничать, что тогда принималось за ум, а ныне было бы очень скучно. Например, однажды за столом у моего деда [имеется в виду Иван Гаврилович] подали кулебяку. Он, как будто не зная, спросил: “Как называют этот пирог?” – “Кулебяка!” – “Кулебяка!” – повторил Сумароков: - “Какое грубое название! А ведь вкусна! Вот так-то иной человек по наружности очень груб, а распознай его: найдёшь, что приятен!”" Иван Гаврилович и познакомился-то с Сумароковым благодаря Никите Афанасьевичу Бекетову или благодаря его прошлым связям. Сумароков часто обедал у Дмитриевых, и Екатерина Афанасьевна "знала наизусть лучшие места из трагедий Сумарокова и восхищалась его песнями". Это подтверждает и Иван Иванович Дмитриев в своих воспоминаниях: "Матушка очень любила стихотворения А.П. Сумарокова. Живучи в Петербурге, она лично знала его. Поэт был в коротком знакомстве с родным братом её, Никитою Афанасьевичем Бекетовым. Не считая трагедий “Гамлета”, “Хорева”, “Синава и Трувора” и “Аристоны”, полученных ею в подарок от самого автора, она знала наизусть многие из других его стихотворений". Платон Петрович Бекетов тоже знал Сумарокова, и Михаил Александрович с его слов написал: "Под конец своей жизни Сумароков жил в Москве, в Кудрине, на нынешней площади... Сумароков уже был предан пьянству без всякой осторожности. Нередко видал мой дядя, как он отправлялся пешком в кабак через Кудринскую площадь, в белом шлафроке, а по камзолу, через плечо, Анненская лента Он женат был на какой-то своей кухарке и почти ни с кем не был уже знаком".

Не надо статуй! Когда малоазиатские греки приняли решение поставить Агесилаю статуи в самых главных городах, царь написал им: "Пусть не рисуют моих изображений, пусть не ваяют и не воздвигают мне памятников". Возможно, причиной этого запрещения была не скромность, а суеверие. Агесилай-политик Рассказывают, что Агесилай не пытался открыто сокрушать своих противников на политической арене, но устраивал таким образом, чтобы кое-кого из них назначили стратегами или другими начальниками, а потом уличал их в корыстолюбии или недобросовестности. Когда дело доходило до суда, Агесилай помогал им, поддерживая бывших противников, и таким образом привлекал на свою сторону и добивался от них преданности; так что в результате у него не оставалось ни одного противника. Какая добродетель важнее? Когда Агесилая спросили, что считать более важной добродетелью — храбрость или справедливость, Агесилай ответил, что при отсутствии справедливости храбрость бесполезна; но если все люди станут справедливыми, в храбрости не будет нужды. “Персофил”? После заключения Анталкидова мира (387 г. до Р.Х.) некий человек в присутствии царя сказал, что спартанцы уподобляются персам, “персофильствуют”. Агесилай на это ответил: "Наоборот, это персы оспартаниваются (лаконствуют)". У Агесилая были все основания для подобного утверждения, так как в это время именно Спарта следила за сохранением мира в Элладе, а военные союзы между полисами были запрещены, что только усиливало гегемонию Спарты. Как добыть славу? Когда Агесилая спросили, как вернее всего добиться у людей доброй славы, он ответил: "Говорить самое лучшее и делать самое доблестное". В суде Однажды, когда Агесилай заседал в судилище, обвинитель блистал красноречием, а защитник выступал плохо, повторяя каждый раз: "Агесилай как царь должен поддержать соблюдение законов". На это Агесилай сказал: "Что же, если кто-нибудь сломает твой дом или отберёт у тебя плащ, ты станешь ждать, что на помощь придёт строитель дома или ткач, выткавший гиматий?" Советы при Мантинее Перед битвой при Мантинее (5 июля 362 г. до Р.Х.) Агесилай убеждал спартанцев не обращать внимания на остальных врагов и сражаться только против Эпаминонда. Если только удастся устранить Эпаминонда, будет легко разбить всех остальных, ибо они глупы и ничего не стоят. Почти так всё и произошло. Когда победа склонялась на сторону фиванцев, и спартанцы уже обратились в бегство, Эпаминонд повернулся, чтобы ободрить своих, и в этот момент один из спартанцев нанёс ему смертельный удар. Считается, что смертельный удар Эпаминонду нанёс некий Антикрат. Когда Эпаминонд упал, воины Агесилая, прекратив бегство, устремились на врага, добиваясь победы; при этом оказалось, что фиванцы значительно слабее, чем предполагали, а спартанцы – сильнее. Впрочем, ни фиванцы не сумели добиться победы в этом сражении, ни спартанцы – разгромить противника. В результате на поле боя были воздвигнуты два трофея в честь победы. Агесилай в Египте В Египте Агесилай со своим войском был на службе у фараона Нехтанеба II (правил 360-343), когда там началась гражданская война. Противник фараона собрал огромную, говорят – стотысячную, армию, и хотел сразиться с Агесилаем. Агесилай со своим немногочисленным войском укрылся в укреплённом лагере, который сразу же осадили египтяне. Враги стали окружать лагерь греков глубоким рвом, и Нехтанеб II начал требовать, чтобы Агесилай вывел войско из лагеря и сразился с противником. Агесилай на это ответил, что он не будет мешать врагам уравнивать свои силы с силами защитников лагеря. Когда между концами рва оставался лишь узкий промежуток, Агесилай выстроил там своё войско, и получилось, что спартанцы постоянно сражались с таким же количеством врагов. Так как греки были лучше вооружены, да и воинским искусством они владели намного лучше, то они сумели истребить огромное количество египтян, и добились сокрушительной победы.

Моррис Англичане очень гордятся свои старинным танцем с мечами под названием “моррис”, во время исполнения которого танцоры наряжаются в странные одежды, украшенные колокольчиками и бубенцами, и пляшут на деревянных лошадках. Но ведь название этого танца происходит от слова “Moorish” или “Morisk” – “мавританский”. Мосарабы После мусульманского завоевания Пиренейского полуострова, многие жившие там христиане были так очарованы и увлечены арабской культурой и арабским языком, что во всём (кроме религии) восприняли арабскую культуру. Таких людей стали называть “мосарабы”, то есть - “арабизированные”. Засилье арабского языка Алвар Кордовский (ок. 800-961), которого некоторые даже считают епископом этого города, в 854 году в сочинении, направленном против ислама, с возмущением писал: "Многие из моих единоверцев читают стихи и сказки арабов, изучают сочинения мусульманских философов и богословов не для того, чтобы их опровергать, а чтобы научиться, как следует выражаться на арабском языке с большей правильностью и изяществом. Где теперь найдётся хоть один, кто бы умел читать латинские комментарии на Священное Писание? Кто среди них изучает Евангелия, пророков и апостолов? Увы! Все христианские юноши, которые выделяются своими способностями, знают только язык и литературу арабов, читают и ревностно изучают арабские книги... даже забыли свой язык, и едва ли найдётся один на тысячу, который сумел бы написать приятелю сносное латинское письмо. Наоборот, бесчисленны те, которые умеют выражаться по-арабски в высшей степени солидно и сочиняют стихи на этом языке с большей красотой и искусством, чем сами арабы". Просто узоры На тканях, одеждах, коврах и украшениях, ввозимых купцами в Европу с Востока, часто встречались арабские надписи (чаще всего – изречения из Корана), которые воспринимались европейцами просто как геометрический орнамент, подтверждение чему мы находим в различных произведениях живописи. Например, повязка на плече Иисуса на фреске Джотто “Воскрешение Лазаря” покрыта куфическими письменами. Часто изображения ковров у ног Марии или различных святых выдают их арабское происхождение. Признание европейцами Известный ориенталист барон Карра де Во (1867-1953) хоть и пренебрежительно относился к вкладу арабов в мировую цивилизацию (считая их просто учениками греков), всё же был вынужден признать: "...действительно, арабы добились огромных успехов в науке. Они научили использовать цифры, хотя и не они их изобрели, и стали, таким образом, основоположниками повседневной арифметики. Они превратили в точную науку алгебру, значительно развив её, и заложили фундамент аналитической геометрии. Они, бесспорно, были основателями плоскостной и сферической тригонометрии, которой, строго говоря, у греков не было совсем. В астрономии они также сделали много ценных наблюдений". Переводы на арабский Многие древнегреческие тексты дошли до наших дней только благодаря переводческой деятельности различных арабских учёных. В начальный период существования Арабского Халифата возникла большая потребность в знаниях по медицине и астрономии, а, следовательно, и по математике. Арабские учёные начали массово переводить произведения древних греков с сирийского и древнегреческого языков на арабский. Хунайн ибн Исхак Одним из самых прославленных учёных и переводчиков IX века был Хунайн ибн Исхак (809-873), араб по происхождению и несторианин по вероисповеданию. Он много путешествовал, в том числе и по Византии, преподавал медицину в Багдаде и был придворным врачом халифа Аль-Мутаваккиля (821-861, халиф с 847). В Багдаде Хунайн собрал большую группу переводчиков, которая перевела на арабский язык труды Гиппократа и Галена, “Начала” Евклида и “Алмагест” Птолемея, а также различные труды Аристотеля, Платона и других древних авторов. Ибн ал-Хайсам Если Хунайн прославился своими переводами, то Ибн ал-Хайсам (965-1039) был уже настоящим и разносторонним учёным. Он создал много значительных трудов по математике, механике и астрономии, но наибольшую славу ему принёс труд по оптике “Китаб ал-маназир”; ал-Хайсама часто даже называют “отцом оптики”. Ал-Хайсам изучал преломление света в прозрачных средах, проводил опыты с различными типами зеркал (в том числе с параболическими и сферическими) и пр. Он довольно правильно объяснил проблему бинокулярного зрения и экспериментировал с камерой-обскурой, и даже высказал предположение о конечности скорости распространения света. Вопреки мнению таких авторитетов как Евклид и Платон, утверждавших, что глаз человека испускает лучи, как бы ощупывающих предметы, ал-Хайсам доказывал, что зрительный образ создаётся в человеческом глазу лучами, испускаемыми видимыми телами. Так что ему были более близки воззрения на этот вопрос Пифагора и Аристотеля. Больница “Мансури” По инициативе султана Аль-Мансура Али (1242-1259, султан с 1257) в Каире началось строительство крупнейшей больницы, которая получила название “Мансури”, была открыта в 1284 году и в первозданном виде просуществовала до 1915 года. В этой больнице одновременно могло находиться до восьми тысяч человек больных, и она имела прекрасное для того времени оборудование. Мужчины и женщины лечились, естественно, в различных отделениях. В каждом из отделений был клиники для лечения различных типов болезней: желудочно-кишечных, глазных, лихорадки и пр. Было и большое хирургическое подразделение, а среди хирургов и терапевтов существовала определённая специализация. Помимо врачей в больнице трудились свои фармакологи, а также при ней находилась большая библиотека. Даже низший медицинский персонал в больнице “Мансури” имел очень приличную квалификацию. В Европе того времени подобных медицинских учреждений не было.

Если колечки часть платежной системы, то должны быть два обязательных фактора: различный номинал и клады. В номинал еще можно как-то вписать различные размеры и количество спиц, а вот клады колесиков не припомню. Насчет литейных процессов, я сейчас придерживаюсь теории Ольговского - были бродячие ремесленики, которые возили все с собой и под заказ делали необходимые предметы.

Да уж... историю в массы...

Восстановление невинности В Средние века широкое распространение получили различные средства, которые как бы восстанавливали (обновляли) девственность. Пьетро Аретино (1492-1556), например, в одной из своих комедий показывает, как невеста, прошедшая хорошую школу любовных наук, сумела с помощью нужной мази разбить все подозрения, после чего прослыла образцом целомудрия. Спрос на подобные средства был достаточно велик, так что сохранилось много свидетельств о том, что аптекари делали на них очень приличные деньги. А в одной из песен вагантов говорится: "Если девица потеряет невинность, то я состряпаю ей мазь". Проверка невинности Конечно, женихи знали о существовании подобных средств, маскирующих потерю девственности, и пытались ещё до свадьбы различными способами прояснить суть интересующего их вопроса о невинности невесты. Одним из популярных “проверочных” средств была гагатовая вода. Считалось, что если незаметно подсунуть девушке такую воду, и с ней ничего не происходит, то она невинна; если же после этого девица начнёт мочиться, то она уже не девушка. Ха! Разумеется, женщины знали об этих жалких попытках мужчин и принимали ответные меры, так что, в принципе, любая шлюха могла бы доказать свою невинность при подобном испытании. Гигиена проституток Даже в Средние века проститутки уделяли много внимания гигиене половых органов. Известнейший врач Генрих Мандевилль (1260-1320) в своей “Хирургии” писал: "Половые органы женщин требуют двойного ухода: наружного и внутреннего. Внутренний уход необходим проституткам, испытанным в своём деле, - особенно тем, у которых от природы или вследствие частых сношений вялая и мягкая вульва, - чтобы казаться девушками или, по крайней мере, не казаться публичными женщинами". Испытание невесты В высших кругах средневекового общества к добрачному сексу относились довольно спокойно. Когда Фридрих III (1415-1493, император с 1452) стал императором, он в том же году заключил помолвку с принцессой Элеонорой Португальской (1436-1467). По этому поводу он получил от её дяди и опекуна неаполитанского короля Альфонса V Великодушного (1396-1458, король Неаполя с 1435) письмо, в котором были такие строки: "Ты увезёшь мою племянницу в Германию, и если она тебе не понравится, то ты её пошлёшь обратно или бросишь её и женишься на другой. Поэтому устрой брачную ночь уже здесь, чтобы, если она тебе понравится, ты мог бы её взять с собою как приятный товар, а если нет, то оставить её нам как обузу". Скорее всего, Альфонсу V не улыбалась перспектива оплачивать обратную дорогу неудавшейся невесты и её свиты. Шестимесячная проверка Подобные “испытания” среди европейских правителей и представителей высшей знати не были такой уж редкостью. В 1378 году графу Иоганну IV фон Габсбург-Лауфенбург (?-1408) пришлось в течение шести месяцев “испытывать” свою предполагаемую невесту графиню Герцлауду фон Раппольтштейн (1353-?). Результат данных “испытаний” оказался отрицательным, так как согласно показаниям дамы, граф фон Габсбург-Лауфенбург за все шесть месяцев так ни разу и не обнаружил признаков своей мужественности. Результат этих “испытаний” был оформлен в виде соответствующего документа, один из экземпляров которого передали даме, чтобы не уронить её репутацию в глазах других (возможных) претендентов. Граф Иоганн IV так и умер бездетным, и на нём пресеклась эта боковая ветвь Габсбургов. О дальнейшей судьбе графини Герцлауды мне ничего узнать не удалось, а дамочка-то уже была в приличных летах по тем временам. Дважды королева Франции Анна Бретонская (1477-1514) знаменита, прежде всего, тем, что была женой двух французских королей, Карла VII (1470-1498, король с 1483) и Людовика XII (1462-1515, король с 1499). Французам так хотелось удержать Бретань, что Людовику XII удалось очень быстро развестись со своей первой женой, Жанной де Валуа (1464-1505), в чём королю очень помог папа Александр VI (1431-1503, папа с 1492), быстро аннулировавший брак, заключённый ещё в 1476 году, из-за слишком близкого родства супругов. А 23 года об этом даже не подозревали, что ли? Немецкий историк Герман Вейс (1822-1897) в своей “Истории культуры народов мира” немного касается моды времён королевы Анны Бретонской: "B 1491 г. по примеру королевы Анны, гордившейся красотой своих ног, юбки разрезались по бокам почти до самого колена. Если раньше в такой юбке ноги закрывались нижним платьем, то теперь и его приподнимали..." Это был далеко не единственный вклад королевы Анны в женскую моду. При вступлении во второй брак, с Людовиком XII, королева надела платье белого цвета, который до тех пор считался траурным. Но – Париж есть Париж! – и с тех пор мода на белые подвенечные платья широко распространилась по всему миру. Ещё о королеве Марго В середине XVII века был издан памфлет “Le Divorce Satyrique”, который до этого ходил только в рукописном виде. О Маргарите Валуа (1553-1615), знаменитой королеве Марго, там было написано так: "Для этой женщины нет ничего священного, когда дело идёт об удовлетворении её похоти. Она не обращает внимания ни на возраст, ни на положение в свете, ни на происхождение того, кто возбудил её сладострастное желание. Начиная с двенадцатилетнего возраста, она ещё не отказала в своих ласках ни одному мужчине". Дальше в этом памфлете шли весьма смелые и неприличные подробности. Создание “Le Divorce Satyrique” приписывают богослову и писателю Пьеру Кайе (1545-1610), но напечатана книга была только в 1663 году в Голландии. Во Франции книгу напечатали лишь в середине XIX века. Всем - две жены В феврале 1650 года крайстаг (kreistag, местный парламент) Нюрнберга принял весьма необычное постановление: "Ввиду того, что в кровавой Тридцатилетней войне население погибло от меча, болезней и голода, и интересы Священной Римской Империи требуют его восстановления,.. то с этих пор в продолжение следующих десяти лет каждому мужчине разрешается иметь двух жён". Три “F” короля Король Георг IV (1762-1830, король с 1820), в бытность свою принцем Уэльским, предпочитал женщин, которые удовлетворяли его требованиям трёх “F”: fat, fair and forty, - что на русский язык можно перевести как “пухленькая сорокалетняя блондинка”. Большинство любовниц принца удовлетворяли этим требованиям.

Верноподданические анекдоты Просьба князя Зубова Князь Платон Александрович Зубов (1767-1822) был одним из убийц императора Павла, и первое время после восшествия на престол Александра I пользовался определённым влиянием. Однажды Зубов попросил императора выполнить одну его просьбу, но не уточнил, в чём она заключается. Император согласился, и тогда Зубов представил ему на подпись заранее подготовленный указ о прощении и определении на службу генерал-майора Иоасафа Иевлевича Арбенёва (1742-1808). Арбенёв был исключён Павлом I со службы, за то, что в Итальянскую Кампанию 1799 года во время одного из сражений бросил свой полк. Александр I слегка поморщился, но наложил резолюцию: "Принять вновь на службу". Через пару минут император подошёл к Зубову и попросил того тоже выполнить одну свою просьбу. Зубов подобострастно ответил, что готов беспрекословно выполнить любое приказание Государя. Тогда Александр I сказал ему: "Пожалуйста, раздерите подписанный мною указ". Зубов от неожиданности растерялся, покраснел, но... разорвал бумагу. Император на плечах Когда в 1812 году Александр I был в Москве, он был так доволен всеми распоряжениями и мерами, предпринятыми главнокомандующим Москвы графом Фёдором Васильевичем Ростопчиным (1763-1826), что пожаловал ему эполеты со своим вензелем, сказав: "Я сам теперь у тебя на плечах". Промашка Нарышкина Обер-камергер Александр Львович Нарышкин (1760-1826) при всём своём огромном состоянии всегда умудрялся быть в долгах, так как жил очень роскошно, был добрым и щедрым человеком. В 1810 году Александр I пожаловал Нарышкину звезду ордена св. Александра Невского с бриллиантами. Звезда оценивалась тогда примерно в 30 тысяч рублей, и Нарышкин поспешил заложить её в ломбард, чтобы расплатиться с долгами. Вдруг при дворе был назначен какой-то праздник, на котором обер-камергер Нарышкин просто обязан был присутствовать при всех регалиях. Что делать? Деньги уже истрачены, и достать их, чтобы выкупить звезду, совершенно негде. Тогда Нарышкин обратился к камердинеру императора и каким-то чудом сумел уговорить того, чтобы он дал ему на время праздника одну из бриллиантовых звёзд императора. Камердинер выдал Нарышкину новую звезду с бриллиантами, которая стоила уже 60 тысяч рублей, но с клятвенным обещанием немедленного возврата сразу же после окончания праздника. Радостный Нарышкин явился во дворец при новой звезде, на которой сразу же остановил свое внимание Александр I. Его внимание привлекли четыре очень крупных бриллианта по углам звезды, которые поразительно напомнили ему собственную новенькую звезду. Император отозвал Нарышкина в сторону и сказал: "Вот странность, кузен: вы носите звезду точь в точь такую, какую я недавно получил от моего ювелира". Нарышкин смутился и начал что-то бессвязно мямлить, и это только усилило подозрения императора, который продолжал: "Не знаю, кузен, ошибаюсь ли я, но скажу вам прямо: полагаю, что это именно моя звезда; сходство с нею просто поразительно". Нарышкин сконфузился, признался в своей проделке и был согласен на любую кару, но просил только помиловать мягкосердечного камердинера. Александр I сразу же смягчился и милостиво ответил обер-камергеру: "Успокойтесь. Поступок ваш не настолько важен, чтобы я не умел его простить. Однако ж, мне самому не приходится уже употреблять этот орден, а остаётся подарить его вам — с условием, чтобы я вперёд не подвергался подобным заимствованиям моих вещей". Награда И.И. Дмитриеву В январе 1810 года Иван Иванович Дмитриев (1760-1837) был назначен министром юстиции, но из государственных наград у него была лишь Аннинская лента. Однажды на докладе у императора Дмитриев решился: "Простите, Ваше Величество, мою смелость и не удивитесь странности моей просьбы". Император поинтересовался: "Что такое?" Дмитриев продолжал: "Я хочу просить у Вас себе Александровской ленты". Александр I был в хорошем настроении и только улыбнулся: "Что тебе вздумалось?" Дмитриев объяснил: "Для министра юстиции нужно иметь знак Вашего благоволения - лучше будут приниматься его предложения". Император согласился: "Хорошо, скоро будут торги на откупа, - ты её получишь". Так всё и произошло. Когда Дмитриев пришёл благодарить императора, тот, смеясь, спросил его: "Что? Ниже ли кланяются?" Дмитриев благодарно ответил: "Гораздо ниже, Ваше Величество". Дмитриев забылся И.И. Дмитрием был очень осторожным и сдержанным человеком, но однажды при докладе императору он забылся. Закончив доклад, Дмитриев подал Александру I подготовленный к подписанию указ о награждении орденом какого-то губернатора. Император почему-то задумался и сказал: "Этот указ внеси лучше в комитет министров". Дмитриев обиделся на такое исключительный приказ, встал, собрал бумаги в портфель и ответил Государю: "Если, Ваше Величество, министр юстиции не имеет счастья заслуживать Вашей доверенности, то ему не остается ничего более, как исполнять Вашу Высочайшую волю. Эта записка будет внесена в комитет". Александр I удивился: "Что это значит? Я не знал, что ты так вспыльчив! Подай мне проект указа, я подпишу". Дмитриев подал злополучный указ, император подписал и очень сухо отпустил министра юстиции. Едва Дмитриев вышел за дверь, как тут же раскаялся в своём поступке, вернулся и открыл дверь кабинета. Александр I заметил Дмитриева и спросил: "Что тебе надобно, Иван Иванович? Войди". Вошедший Дмитриев со слезами на глазах покаялся перед Государем, на что тот ответил: "Я вовсе на тебя не сердит, я только удивился. Я знаю тебя с гвардии, и не знал, что ты такой сердитый. Хорошо, я забуду, да ты не забудешь! Смотри же, чтоб с обеих сторон было забыто, а то, пожалуй, ты будешь помнить!" С улыбкой император добавил: "Видишь, какой ты злой!" “История” Карамзина В 1811 году Александр I решил посетить жившую в Твери свою сестру, Великую Княгиню Екатерину Павловну(1788-1819), и захотел встретиться там с Карамзиным, с которым до тех пор лично не встречался. Карамзин в Твери прочитал императору “Записку о древней и новой России” и первые наброски к “Истории Государства Российского”. Выслушав чтение Карамзина, Александр I сказал: "Русский народ достоин иметь свою историю". Позднее Александр I лично предварительно просмотрел рукопись первых восьми томов “Истории”, сделал на полях некоторые замечания и велел печатать сей труд без всякой цензуры. Когда Карамзин поинтересовался, прикажет ли Государь исправить отмеченные им места, Александр I ответил, что делал эти пометки только для себя, но печатать следует всё, как есть в рукописи.

Анекдоты о художниках и их друзьях Поль Сезанн (1839-1906) Картина Эдуарда Мане “Олимпия” в Салоне 1865 года вызвала грандиозный скандал, но молодой художник Поль Сезанн видел на этой выставке только это полотно и с восхищением писал: "“Олимпия” – это новый поворот в развитии живописи, это начало нового Возрождения. Здесь есть живописная правда. Это розовое и белое ведёт нас путём, который доселе наше восприятие игнорировало..." По-видимому, Сезанн первым по достоинству оценил картину, да и всё творчество, великого художника. После того как Сезанн впервые показал некоторые из своих полотен некоторым знакомым, их немедленно дружно осмеяли и ославили. После этого художник на все просьбы показать свои работы неизменно отвечал: "А дерьма не хотите?" Такой ответ обычно обращал просителей в паническое бегство, что очень веселило Сезанна. Своё уединение Сезанн в 1880 году объяснял так: "Я решил молча работать вплоть до того дня, когда почувствую себя способным теоретически обосновать результаты своих опытов". Критик Гюстав Жеффруа (иногда Жоффруа, 1855-1926) ещё не был лично знаком с Сезанном, когда в 1894 году опубликовал первый положительный отзыв о работах художника. Жеффруа очень хотел познакомиться с Сезанном и обратился за помощью к Клоду Моне (1840-1926), который пригласил к себе в деревушку Живерни несколько человек, в том числе и Сезанна с Жеффруа. Моне при этом счёл своим долгом предупредить критика: "Надеюсь, что Сезанн ещё будет в Живерни, но это человек со странностями, боится незнакомых людей, и я опасаюсь, как бы, несмотря на горячее желание познакомиться с вами, он не покинул нас. Очень печально, что такой человек всю свою жизнь почти не встречал поддержки. Он настоящий художник, но постоянно сомневается в самом себе. Он нуждается в поощрении: вот почему статья ваша произвела на него такое сильное впечатление!" В 1895 году Сезанн написал портрет Жеффруа. Сезанн часто писал очень медленно, особенно на пленэре. Он мог долго вглядываться и размышлять минут 15, прежде чем положить очередной мазок. Своему другу Иоахиму Гаске (1873-1921) Сезанн писал: "Мои глаза до такой степени прикованы к точке, на которую я смотрю, что мне кажется, будто из них вот-вот брызнет кровь... Скажите, не сошел ли я с ума?.. Иногда, поверьте, я сам себе задаю этот вопрос". Сезанн также утверждал, что мог бы месяцами писать на берегу реки, “не меняя места”, ибо “один и тот же мотив предоставляет взору столько разных аспектов; всё зависит от того, стоять ли немного вправо или влево”. В мае 1899 года состоялась распродажа картин известного коллекционера графа Армана Дориа (1824-1896). На этом аукционе картина Сезанна “Таяние снегов в лесу Фонтенбло” была продана за неслыханную сумму в 6750 франков. Ошеломлённая публика стала обвинять организаторов аукциона в мошенничестве и требовала назвать имя покупателя. Тогда в середине зала поднялся полный человек с бородой: "Покупатель – я, Клод Моне". Сезанн довольно критично относился к творчеству многих известных художников. О Доминике Энгре (1780-1867) он мог отозваться следующим образом: "Этот Доминик чертовски сильный мастер, но от него тошнит". Пейзажист Гийеме (1842-1918) считался учеником Камилла Коро (1796-1875), и однажды рассказывал Сезанну о своём великом наставнике. Но Сезанн ценил Коро не больше, чем Энгра, и спросил в ответ: "А ты не находишь, что у твоего Коро маловато “temperamente”?" После чего Сезанн перевёл разговор на свой портрет Антуана Валабрега и добавил: "Вот этот блик на носу, чистейший вермильон!" Жан Батист Антуан Гийеме (1842-1918). В то же время Гюставу Жеффруа Сезанн доверительно говорил: "Он самый сильный среди нас, Моне, я ему даю место в Лувре". Сам художник, но и критик, Эмиль Бернар (1868-1941) очень рано начал заниматься теорией живописи. Он сумел подружиться с Сезанном и часто доставал его различными вопросами, например: "Что привлекает ваш глаз? Что вы понимаете под словом природа? Достаточно ли совершенны наши чувства, чтобы позволить нам войти в подлинный контакт с тем, что вы называете природой?" Сезанна подобные размышления только раздражали, и он отвечал: "Поверьте, всё это ерунда, заумь! Досужие измышления преподавателей. Будьте художником, а не писателем или философом". Но Бернар не унимался и продолжал задавать Сезанну подобные вопросы. Однажды на прогулке он так достал коллегу, что Сезанн взорвался: "Да будет вам известно, что я считаю всякие теории бесплодными, и никто меня не закрючит!" Оставив Бернара одного на дороге, Сезанн, уходя, добавил: "Истина в природе, я это докажу". Как бы продолжая дискуссию с Эмилем Бернаром, Сезанн писал ему: "Художник должен всецело посвятить себя изучению природы так, чтобы картины, им сделанные, были как бы наставлением". В другой раз Сезанн писал об этом более подробно: "Я всегда возвращаюсь к одному и тому же: художник должен полностью посвятить себя изучению природы и стараться создавать картины, которые были бы своего рода наставлением. Беседы об искусстве почти бесполезны". С другой стороны, своим посетителям Сезанн часто говорил: "Надо мыслить, одного только глаза недостаточно, нужны и размышления". Писатель и критик Франсис Журден (1876-1958) в молодости увлекался живописью, и однажды он спросил Сезанна, какой род этюдов тот посоветовал бы начинающему художнику. Сезанн ответил: "Пусть пишет трубу своей печки". Затем художник пояснил, что с его точки зрения самое главное – игра света на предмете и способ передать эту игру на полотне. Кроме того, Сезанн часто говорил: "Искусство, в котором нет эмоций – в основе своей не искусство". Писатель и критик Эмиль Дюранти (1833-1880) презрительно-иронично говорил о полотнах Сезанна: "Видимо, Сезанн потому кладет столько зелёного на своё полотно, что воображает, будто килограмм зелёного зеленее, чем один грамм". Как бы полемизируя с Дюранти, Поль Гоген (1848-1903) позднее написал: "Килограмм зелёного зеленее, чем полкило. Тебе, молодой художник, следует поразмыслить над этой прописной истиной".

Влияние Минкиной После убийства Настасьи Фёдоровны Минкиной 9 октября 1825 года граф Аракчеев забросил все государственные дела, что, кстати, явилось одной из косвенных причин успешного выхода декабристов на Сенатскую площадь. Будь граф Аракчеев при исполнении своих обязанностей (а он замещал императора во время путешествия Александра I на юг), он бы сумел взять ситуацию под контроль до 14 декабря. Но это сослагательное наклонение, а мы перейдём к фактам. Минкина была домоправительницей и любовницей графа Аракчеева, и её влияние было так велико, что множество влиятельнейших лиц Империи заискивало перед ней в поисках чинов, наград, денег и должностей. Через шесть недель после убийства Минкиной граф Аракчеев начал разборку вещей покойной и обнаружил множество ценных подарков и вещей, которые присылались его домоправительнице как в благодарность за оказанную услугу, так и с просьбами о содействии. Все подобные дары сопровождались соответствующими письмами. Граф Аракчеев составил подробный список дарителей и даров, нагрузил всё это добро в сорок возов и отправил в Петербург. В столице фельдъегери начали развозить эти вещи по домам тех особ, от которых они были получены. Многие знатные лица начали отказываться от этих вещей и утверждать, что они не понимают, о чём идёт речь. Тогда Аракчеев велел передать непонятливым, что он напечатает в “Ведомостях” оригиналы имеющихся у него писем. После этого все вещи были с благодарностью приняты. В Петербурге только два знатных дома не удостоились посещения этих фельдъегерей: графини Софьи Владимировны Строгановой (1775-1845) и князя Александра Николаевича Голицына (1773-1844). Кто такая Пуколочиха? Варвара Петровна Пуколова (в девичестве Мордвинова, 1784-?) была великосветской любовницей графа Аракчеева и обладала (через Аракчеева) не меньшим влиянием, чем Минкина. Однажды на обеде у Александра I присутствовали граф Аракчеев и граф Фёдор Васильевич Растопчин (1763-1826). Аракчеев начал превозносить царствование Александра I и в заключение сказал: "Ныне, в благоденственное царствование Ваше, всемилостивейший Государь, не существует передних, как прежде, в которых, бывало, искатели трут стены и лощат полы. И за то, бывало, получали чины, кресты, места". Растопчин тоже поблагодарил императора, во всём полностью согласился с Аракчеевым, а потом начал рассказывать про случай, который произошёл с ним совсем недавно: "Третьего дня вечером, довольно ещё рано, часов в 9, ехал я домой по набережной Фонтанки от Невы к Симеоновскому мосту. Вдруг карета моя остановилась... слышу много голосов, спор, крик, смотрю, и лакей мой кричит, требует, чтобы пропустили. Любопытство и некоторое беспокойство заставили меня опустить стекло: вижу множество карет, кучу форейторов и кучеров, толкавших друг друга, чтобы согреться – мороз был градусов 15 и с ветерком... Между тем слуга мой хлопочет с кучерами, чтобы очистить дорогу для проезда. Мне пришло в голову спросить у стоявших на набережной кучеров:"Скажите, ребята, чей это дом? У кого такой съезд?" Отвечают мне несколько голосов: "Ты, боярин, видно внове здесь? Видно из степи в Питер прикатил? Не знаешь, чей это дом!" "Не знаю, ребята, вы угадали, я степной олух. Скажите, кто здесь живёт?" Отвечают: "Пу... как бишь, да, Пуколочиха!" В этот момент Александр Павлович метнул на Растопчина быстрый взгляд, и граф не стал досказывать, кто такая Пуколочиха. Чины Однажды в благородном собрании генерал от инфантерии Иван Васильевич Чертков (1764-1848) в беседе с генерал-аншефом Петром Дмитриевичем Еропкиным (1724-1805) позволил себе выражение "в наших с вами чинах". Еропкин пристально посмотрел на Черткова и сурово ответил: "Вы ошиблись, генерал от инфантерии! Не в наших, а в ваших чинах!" Учения по Суворову Когда Суворов по приказу императора был вызван из ссылки, он очень быстро прибыл в Петербург, явился во дворец и, подходя к Павлу I, вслух читал молитву “Отче наш”. Опускаясь на колено перед императором, Суворов завершал молитву словами: "...и не введи нас во искушение..." Павел I поднял Суворова с колен и закончил молитву: "...но избави нас от лукавого!" На следующий день Суворов присутствовал на вахтпараде одного из батальонов Преображенского полка. Павел Петрович несколько раз спрашивал Суворова: "Как вы, Александр Васильевич, находите наше ученье?" Суворов наконец ответил в своей манере: "Помилуй Бог! Хорошо, прекрасно, Ваше Величество! Да тихо вперёд подаются". Тогда император и говорит Суворову: "Ну, Александр Васильевич, покомандуйте по-вашему". Затем Павел I приказал: "Слушать команду фельдмаршала!" Суворов побежал перед строем и увидел несколько человек, служивших в одном из его любимых Фанагорийском полку. Став перед фронтом, Суворов прокричал: "А есть ещё мои товарищи здесь!?" Собравшимся солдатам Суворов скомандовал: "Ружьё наперевес, за мной в штыки. Ура!" - и побежал в сторону Адмиралтейства. За ним с криками “ура!” бросились гвардейцы. Адмиралтейство в те времена было укреплено бастионами и обнесено рвом с палисадами. Солдаты быстро опрокинули палисад, по льду перебежали через ров, и уже через 10 минут взобрались на бастионы, подняв туда же на руках и Суворова. Держа в правой руке знамя, Суворов в знак победы Государя левой рукой приподнял свою шляпу. Павел I не сказал ни слова про учения Суворова, и на третий день фельдмаршал уже был на пути в Вену. Безграмотный генерал Был у Павла I генерал-майор Илья Данилович Мамаев (?-1816). Прекрасный специалист в деле строевой подготовки и правильности обмундирования. Верный служака, но совершенно безграмотный. Когда Павел I решил принять участие в совместной с англичанами экспедиции в Голландию, он вызвал к себе этого Мамаева и приказал ему: "Я вас, сударь, посылаю с войском под командой графа Берга в Голландию". Указав на карте Гамбург, император добавил: "Здесь, сударь, в Гамбурге, сядешь с войском на корабли и пойдёшь морем в Голландию". Читать карту Мамаев не умел и про Гамбург никогда не слыхивал, зато сохранил свой курский говорок. Поэтому Мамаев верноподданейше доложил Его Императорскому Величеству, что "он с полком квартировал в городе Ямбурге [ныне Кингисепп Ленинградской обл.], да в то время моря там не видел; а протекает в городе так вот незадорная речулка [Луга]. Где же корабли по речулке? С полным грузом – и струг не пройдёт". Павел рассердился: "Не Ямбург, [далее следует образное идиоматическое выражение], а портовый город Гамбург!" Мамаев же стоял на своём: "Виноват, Ваше Величество, в Гамбурге на квартирах с полком не стоял". Павел рассвирепел: "Вон!" Однако Мамаев всё-таки погрузился с полком на корабли в Гамбурге – Павел Петрович его не заменил. От постылой жены... Бригадиру Афанасию Павловичу Игнатьеву (1765-?) так опостылела его жена Анна Александровна (1764-1827), что он сбежал от неё. Обосноваться Игнатьев решил в Киеве, где его никто не знал, и стал выдавать себя за вдовца. Через некоторое время Игнатьев женился на одной из дочерей генерал-лейтенанта Петра Богдановича Нилуса (1768-1818?) и зажил в своё удовольствие. Недолго веселился Игнатьев, так как года через полтора после его новой женитьбы старая госпожа Игнатьева прознала о том, где и как живёт её сбежавший муженёк. Недолго думая, брошенная жена подаёт прошение на Высочайшее имя о том, чтобы ей вернули сбежавшего мужа. Как там рассматривалось это дело, мы не знаем, но через некоторое время последовала следующая резолюция императора Павла Петровича: "Бригадира Игнатьева привесть из Киева в Москву и велеть ему по-прежнему жить с первой женою, а второй его жене велеть по-прежнему быть девицей Нилус". Бедного Игнатьева привезли в Москву и заставили жить с Анной Александровной. Говорят, что сразу же после смерти Павла I бригадир Игнатьев опять сбежал в Киев, но на этот раз его уже не удалось вернуть в Москву. Как стать министром Дмитрий Павлович Трощинский (1749-1829) в конце царствования Екатерины II дослужился до положения старшего кабинет-секретаря императрицы. При Павле I он стал сенатором, но в 1800 году император отставил его от всех дел. После убийства Павла I Трощинский велел некоему Козицкому написать манифест о восшествии на престол Александра I. Козицкий составил типичный манифест, в котором подробно перечислялись деяния и заслуги покойного (убитого!) императора и передал его в типографию. Трощинский заехал в типографию, чтобы поинтересоваться, как идут дела, взял в руки отпечатанный лист и ужаснулся. Он велел прекратить печатание манифеста, уничтожить всю отпечатанную часть тиража и взялся за дело сам. В новом тексте манифеста о восшествии на престол Александра I уже ничего не говорилось о заслугах покойного императора и о преемственности правления. Наоборот, Трощинский от имени нового императора написал: "Мы, восприемля наследственно Императорский Всероссийский престол, восприемлем купно и обязанность, управлять Богом нам вручённый народ по законам и по сердцу в Бозе почивающей Августейшей Бабки Нашей, Государыни Императрицы Екатерины Великой, коея память Нам и всему Отечеству вечно пребудет любезна, да по Её премудрым намерениям шествуя, достигнем вознести Россию на верх славы и доставить ненарушимое блаженство всем верным подданным Нашим..." За составление этого знаменитого манифеста Трощинский был обласкан новым императором: он стал членом Государственного совета и главой Почтового управления, а при учреждении министерств получил пост министра уделов.

“Пчёлы” и Метерлинк В 1917 году без ведома Стравинского его “Фантастическое скерцо” под названием “Пчёлы” было положено в основу балета в парижской Гран-Опера. Стравинский не давал разрешения на такую постановку, а в программе к тому же было упомянуто имя Мориса Метерлинка (1862-1949), который в 1900 году опубликовал книгу “Жизнь пчёл”. Вскоре Стравинский получил письмо от Метерлинка, в котором тот обвинял композитора в намерении обмануть писателя и смошенничать. Дело как-то удалось уладить, и немного позднее Стравинский рассказал об этом случае Полю Клоделю (1868-1955). Клодель, выслушав Стравинского, заметил, что Метерлинк был с ним очень, даже необычайно, вежлив: "Он часто предъявляет иск к людям, сказавшим ему “bonjour”. Ваше счастье, что он не предъявил вам иск по поводу слова “птица” в названии “Жар-птица”, поскольку Метерлинк первый написал “Синюю птицу”". Мёд от Рахманинова Когда Стравинский поселился в Голливуде, к нему в гости пришёл Рахманинов и принёс в подарок горшок мёда (как Винни-Пуху!). Стравинский по этому поводу написал: "В то время я не был особенно дружен с Рахманиновым, полагаю, как и никто другой: общение с человеком рахманиновского темперамента требует бОльшей терпимости, чем та, которой я располагаю; просто он принёс мне мёд. Любопытно, что я должен был встретиться с ним не в России, хотя в юности часто слышал его там в концертах, и не в Швейцарии, где позже мы жили по соседству, а в Голливуде". Сергей Васильевич Рахманинов (1873-1943). О воспоминаниях Вспоминая прошлое, Стравинский часто руководствовался высказыванием философа Эдмунда Гуссерля (1859-1938): "Когда Декарт сказал “Я мыслю”, он мог иметь уверенность в этом, но к тому времени, когда он сказал “Значит я существую”, он полагался на память и мог заблуждаться". Стравинский добавлял: "Я принимаю это предостережение, не с уверенностью в вещах, какими они казались или были, но лишь “по мере сил моей, может быть, обманчивой памяти”". Балет “Жар-птица” Стравинский прославился после постановки в Париже в 1910 году балета “Жар-птица”. Постановку балета осуществил Михаил Фокин (1880-1942), а всё оформление балета создал художник Александр Яковлевич Головин (1863-1930) за исключением костюмов самой Жар-птицы и Ненаглядной красы, которые художнику не удались – их создал Леон Самойлович Бакст (Розенберг, 1866-1924). К 1922 году всё оформление спектакля, созданное Головиным, погибло от сырости. В 1926 году Наталья Сергеевна Гончарова (1883-1962) создала новое оформление “Жар-птицы”, сохранив два костюма Бакста. Из-за этого позднее и возникла легенда о том, что оформление балета принадлежит Баксту. В 1909 году у Дягилева и Фокина возникла мысль показать в Русских сезонах балет, основанный на русских сказках. Был выбран образ Жар-птицы, который ещё никто из русских композиторов не использовал, и на основе нескольких сказок из собрания Афанасьева Фокин сочинил первую версию либретто балета. В то время сотрудники Дягилева часто собирались по вечерам у Александра Николаевича Бенуа (1870-1960), и Фокин всем рассказывал либретто, которое в такой творческой обстановке стало обрастать новыми деталями и подробностями. Особенно много идей выдал Бакст. Сперва музыку к балету попросили написать Анатолия Константиновича Лядова (1855-1914), но тот отказался. Потом обратились к Николаю Николаевичу Черепнину (1873-1945), который начал эту работу, но быстро охладел к данному замыслу. И уже только после этого Дягилев обратился к Стравинскому. О работе над музыкой балета сохранились воспоминания самого Стравинского и Михаила Фокина (1880-1942). Фокин пишет, что по его просьбе композитор разбивал отдельные темы на короткие фразы, соответствующие отдельным моментам сцены, жестам, позам. Стравинский играл на пианино свои наброски, а Фокин мимировал соответствующие фрагменты. Фокин писал: "Я изображал царевича. Забором было пианино. Я лез через пианино, прыгал с него, бродил, испуганно оглядываясь, по моему кабинету... Стравинский следил за мной и вторил мне отрывками мелодии Царевича на фоне таинственного трепета, изображающего сад злого царя Кащея. Потом я был Царевной, ...злым Кащеем, его поганой свитой и т.д. и т.п. Всё это находило самое живописное отражение в звуках рояля, несущихся из-под пальцев Стравинского". На одной из первых репетиций произошёл забавный инцидент. Дирижёр Габриель Пьерне (1863-1937) не всегда был согласен с ремарками композитора и однажды в присутствии всего оркестра высказался об одном месте в партитуре, которое Стравинский из осторожности пометил “non crescendo”. Пьерне сказал: "Молодой человек! Если вам неугодно здесь crescendo, не пишите ничего". На премьере Стравинский сидел в ложе Дягилева и впервые тогда встретился со многими знаменитостями: Марселем Прустом (1871-1922), Жаном Жироду (1882-1944), Полем Мораном (1888-1976), Сен-Жон Персом, Полем Клоделем и рядом других. [Сен-Жон Перс – это литературный псевдоним французского поэта Алексиса Леже (1887-1975, NP по литературе 1960).] В собственной ложе в кресле на колёсиках сидела под густой вуалью Сара Бернар (1844-1923), которая опасалась, что её могут узнать. Стравинского всё же представили знаменитой актрисе. Историю с лошадьми Стравинский и Фокин описываю по-разному. Стравинский пишет, что в начале спектакля через сцену должны были пройти лошади чёрной масти, символизирующие ночь, но лошади чего-то испугались, начали ржать и притоптывать, а одна даже навалила кучу под смех зрителей. Поэтому в сцене “Утро” белых лошадей уже не выпустили, и в дальнейших представлениях лошади на сцене больше не появлялись. Фокин же пишет, что всадников должно было быть всего два, чёрный (ночь) и белый (утро), но уже на сцене он почувствовал, что реальный всадник на сцене не соответствует сказочной атмосфере балета, и от этой идеи пришлось срочно отказаться. После окончания спектакля и вызовов на сцену, Дягилев представил Стравинскому знаменитого композитора Клода Дебюсси (1862-1918). Дебюсси милостиво отозвался о музыке балета и пригласил молодого композитора отобедать с ним. Через несколько дней Стравинский сидел в ложе Дебюсси на его опере “Пеллеас и Мелизанда” и спросил мэтра, что тот на самом деле думает о “Жар-птице”. Ответ Дебюсси оказался не слишком лестным: "Что вы хотите? Надо же с чего-то начинать". Но вскоре он прислал Стравинскому свою фотографию с надписью: "Игорю Стравинскому в знак художественной симпатии". Заканчивая этот очерк, хочу отметить, что как дирижёр Стравинский дебютировал в 1915 году в Париже с “Жар-птицей” на спектакле в пользу Красного Креста. Он пишет, что "с того времени выступал с ней около тысячи раз, но и десять тысяч раз не смогли бы изгладить в моей памяти ужаса, испытанного при дебюте".

Анекдоты о литераторах Молодая Гиппиус 26 декабря 1889 года, в день ангела Якова Полонского, Фидлер посетил именинника, где застал многолюдное сборище, около сотни человек, в основном, писатели, но присутствовали также Репин, Рубинштейн и пр. Фидлер сделал любопытную зарисовку: "Жена Мережковского [Зинаида Гиппиус] - привлекательное юное существо; выглядит совсем девочкой и кокетливо это подчёркивает. У неё необычные глаза: то стыдливо задумчивые, как фиалки, то страстно пламенные, как розы. Высказывала столь либеральные взгляды по поводу брака, что мысленно мне пришлось несколько раз всплеснуть руками; нет сомнений, что муж её в скором времени станет рогоносцем..." Антон Григорьевич Рубинштейн (1829-1894). Илья Ефимович Репин (1844-1930). Яков Петрович Полонский (1819-1898). Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945). Дмитрий Сергеевич Мережковский (1866-1941). Фофанов в психушке Я уже писал о Фофанове и отмечал его некоторую неадекватность. В середине марта 1890 года Фофанов сошёл-таки с ума. По слухам, он накануне вечером выпил 25 (!) бутылок пива, а ночью стал буйствовать и грозился убить своих двоих детей. Фофанова поместили в лечебницу св. Николая и не пускали к нему посетителей. В лечебнице Фофанов часами (до полусуток) стоял, подняв руку с вытянутым вверх пальцем, и говорил: "Пока я держу палец вот так, мир существует; стоит мне согнуть палец – мир рухнет!" Впрочем, врачи надеялись на его выздоровление; так и произошло. Константин Михайлович Фофанов (1862-1911), русский поэт. Фофанов после больницы Пробыл в психушке Фофанов более полугода и только 3 октября 1890 года Ясинский смог сообщить Фидлеру: "Примерно неделю назад его [Фофанова] выпустили из сумасшедшего дома, полагая, что он излечится, но сам он ещё считает себя больным и двигается и разговаривает так вкрадчиво и осторожно, что кажется: он вот-вот набросится на тебя сзади с ножом". Иероним Иеронимович Ясинский (1850-1931), русский писатель и журналист. Фофанов о дурдоме Фофанов о своём пребывании в сумасшедшем доме рассказывал знакомым так: "Я сомневаюсь, что болен психически; наверное, у меня был тиф... Врачи ничего не понимают и с помощью персонала, который просто ужасен, могут превратить совершенно здорового человека в больного. Ах, как они надо мной издевались! А потом меня одолевали галлюцинации. Я мчался, не ощущая собственного тела, с невероятной высоты в бездонную пропасть". Именины у Лейкина Писатель и журналист Николай Александрович Лейкин (1841-1906) пользовался большой популярностью до революции 17-го года и считался хорошим юмористом, в основном, благодаря своей книге "Наши за границей", выдержавшей 27 изданий. Лейкин был довольно состоятельным человеком, но славился своей скупостью. У него была дача в Ивановском, что возле впадения реки Тосны в Неву, где он регулярно отмечал именины своей жены, Прасковьи Никифоровны (?-1918). На одном из таких праздников Лейкин выставил на стол три бутылки обыкновенного пива и бутылку самого дешёвого красного столового вина. Младший брат Лейкина, трактирщик Василий Александрович (1845-1900), подтвердил, что вино дешёвое, но хозяин упорствовал: "Это отличное вино, и, надо признаться, я весьма неохотно ставлю его на стол". К вечеру у гостей закончились сигареты, и когда кто-то попросил у хозяина закурить, то получил отказ. Тут не выдержала именинница: "Послушай, Николай, не жадничай! Тебе что, пары сигарет жалко?" Только после этого Лейкин принёс сигареты из соседней комнаты. С другой стороны, когда отмечалось тридцатилетие литературной деятельности Лейкина, гостей на банкете он накормил до отвала. Собачки Лейкина Иногда, забавно жестикулируя, Лейкин устраивал своеобразный концерт. Он брал на руки свою таксу и с жалобной гримасой начинал напевать: "Пиго, мой Пиго! Бедный, бедный Пиго..." Такса начинала стонать и повизгивать, а три остальные собаки Лейкина начинали завывать. Одну из этих собачонок звали Бздинка. Ранние годы В.И. Немировича-Данченко Лейкин любил рассказывать про известного писателя и журналиста Василия Ивановича Немировича-Данченко (1844-1936): "Да, теперь он - знаменитый писатель. Но когда-то давно занимался тем, что брал у изготовителей под залог рояли и фортепьяно, а затем продавал их или закладывал, и был за это выдворен из Петербурга. А всё-таки стал человеком!" В 1869 году Немирович-Данченко был судим "за растрату вверенного ему имущества", лишён прав дворянства и сослан в Архангельск. Биографы писателя обычно обходят этот эпизод его жизни и привычно говорят лишь о поездке писателя на Север, во время которой он написал несколько замечательных очерков. “Слепцовские дамы” Жить только на литературные гонорары было очень трудно не только Немировичу-Данченко. Позднее Василий Иванович вспоминал из “писательской жизни” того времени: "Тогда я ещё всего твёрже, лучше, чем в редакции, знал дорогу к ростовщикам. Впрочем, не забывали эту дорогу, “закладывали” и те, кто был постарше меня: Глеб Успенский, Мамин-Сибиряк, Помяловский... Как-то появился здесь, во время одного из таких наших “посещений”, Александр Слепцов – больше, правда, революционер, чем литератор... Увидел около дома знакомых, застеснялся, потом обронил, как бы мимоходом:"Я, знаете ли, сюда к одной даме..." Так мы потом ростовщиков и называли: “слепцовскими дамами”. Однажды у одной из таких “дам” (знаменитого Карповича – 10 процентов в месяц и за первый – вычет вперёд!) я натолкнулся на поэта Якова Полонского, меланхолически мне заметившего: "Музы, мой юный друг, те же дамы – они дорого стоят..." При оформлении заклада расписывались... Рассказывали, что некоторые из ростовщиков впоследствии хорошо заработали на продаже автографов знаменитых писателей". Глеб Иванович Успенский (1843-1902). Николай Герасимович Помяловский (1835-1863). Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк (1852-1912). Александр Александрович Слепцов (1836-1906). В революционном Петрограде Полны трагизма воспоминания Василия Ивановича о революционном Петрограде. Вот осужденные на расстрел разыгрывают для себя в тюремной камере, чтобы отвлечься от действительности, какой-то спектакль, чекист вызывает Алфимова, слышатся со двора выстрелы. Потом выясняется, что на вызов отозвался не Алфимов, а Ефимов. Общий хохот... Спектакль в камере продолжается... Или – о Николае Гумилёве: "На другой или на третий день после мученической смерти поэта, одна из его восточных пьес была поставлена в коммунистическом театре. В первом ряду сидели комиссар Чека и двое следователей. Они громко аплодировали и... вызывали автора".

Жёны послов Графиня и Карл XII Мария-Аврора, графиня фон Кёнигсмарк (1662-1728), любовница польского короля Августа II Сильного (1670-1733), однажды попробовала свои силы и очарование в роли посла. Август II отправил графиню к шведскому королю Карлу XII (1682-1718, король с 1697) с просьбами о заключении мира, включая выработку секретного договора. Карл XII в это время находился в Литве и категорически отказывался от встреч с графиней, несмотря на все её просьбы и увёртки. Однажды графиня даже сумела так очаровать одного из придворных, что тот подсказал ей маршрут утренней королевской конной прогулки. Когда графиня подстерегла короля и как бы случайно встретилась с ним, тот лишь учтиво поприветствовал даму, но не сказал ей ни слова. Поговаривали, что Карл XII предпочитает общество мужчин, а графиня фон Кёнигсмарк позднее с гордостью всем рассказывала, что славный король боялся только её одну. Ревнивый посол В 1713 году князь Кардито должен был отправиться в Вену в качестве посла Неаполитанского королевства. Он захотел, чтобы его жена укрылась в одном из монастырей и оставалась там вплоть до его возвращения. Жене подобная идея пришлась не по вкусу, она упаковала свои драгоценности и укрылась с ними у одного из родственников. Граф ди Борромео, вице-король Неаполя, по просьбе мужа задержал княгиню Кардито и вернул её в дом мужа, а родственника посадил в тюрьму. В доме мужа княгиня была посажена под строгий арест, окна на улицу были замурованы, а прислуживали ей лишь две горничные. Только разместив вокруг дворца охрану из стражников, ревнивый муж смог отправиться в Вену. Марио II Камилло Лоффредо, князь ди Кардито, маркиз ди Монтефорте (1659-1749). Княгиня Катерина ди Кардито (1672-?). Карло Борромео Арезе, граф д'Арона (1657-1734). О, женщины! В 1717 году граф де Жёржи вручил свои верительные грамоты имперской комиссии и правительству Империи, и таким образом официально появился на публике. Его жена через секретаря своего мужа также официально сообщила о своём прибытии всем жёнам послов, аккредитованных при имперском сейме, и другим представителям знати. Мужчины, со своей стороны, послали ей через слуг приветствия и поздравления, однако супруги послов этого не сделали. Жан-Венсан Ланге, граф де Жёржи (1667-1734). Появление табурета Королева Франции Мария Медичи была настроена происпански и с большим уважением относилась к советам посла Испании во Франции маркиза де Мирабеля. В 1621 году во время приёма Мария Медичи с разрешения короля Людовика XIII велела принести для жены посла табурет. Так маркиза де Мирабель стала первой женой посланника, которой дозволили сидеть в присутствии короля. Так с тех пор и повелось при французском дворе. Антонио де Суньига-и-Давила, маркиз де Мирабель (1574-1644). Мария Медичи (1575-1642, королева Франции 1600-1610). Людовик XIII (1601-1643, король с 1610). Сложности этикета В 1639 году герцогиня де Шеврёз (1600-1679), изгнанная из Франции, была ласково принята английской королевой Генриеттой. В виде исключения королева разрешила герцогине сидеть в своём присутствии. Это вызвало недовольство при английском дворе, где в присутствии коронованных особ не позволялось сидеть ни герцогиням, ни жёнам послов. Жена французского посла заявила, что у неё больше прав сидеть в присутствии королевы, чем у какой-то изгнанницы, пусть и герцогини. Её демарш, конечно, проигнорировали, и обиженные французы приняли встречные меры. Жене английского посла, когда она шла, чтобы выразить своё почтение королеве Анне Австрийской (1601-1666), по дороге сказали, что табурета она не получит. Генриетта Мария Французская (1609-1669, королева Англии 1625-1649). Анна Австрийская (1601-1666, королева Франции 1615-1643). Женщины у папы Когда жена посла получала аудиенцию у папы, ей не предлагали сесть на кресло или табурет; для неё на пол клали одна на другую три подушечки. Однако папа Александр VII (1599-1667, папа с 1655), когда к нему явилась жена испанского посла дона Педро де Арагона (?-1690), велел принести для неё большой квадратный пуф. Возможно, это объяснялось тем, что дон Педро был братом кардинала-архиепископа Толедского Паскуале де Арагона (?-1677). Особая честь В 1634 году лорд Бэзил Филдинг (1608-1674), граф Денби, английский посол при дворе герцога Савойского (по другим сведениям — посол в Венеции), проезжал через Францию. Королева Анна Австрийская оказала особую честь его жене, леди Анне Филдинг (?-1635), и дала бал в её честь. Возможно, это было вызвано тем, что граф Денби приходился родным племянником герцогу Бэкингему? Упрямая посольша В 1666 году в Вене госпожа де Ла Куэва, жена испанского посла дона Балтасара де Ла Куэва Энрикеса (1626-1686), маркиза де Малагон, была приглашена на бал в императорский дворец. Госпожа де Ла Куэва выразила желание, чтобы её доставили в кресле прямо до дверей Рыцарского зала. Ей сказали, что такое недопустимо, но упрямая посольша настояла на своём и отправилась, как хотела. Когда госпожа де Ла Куэва, оставив кресло, вошла в Рыцарский зал, всем членам её свиты и свиты её мужа запретили входить в этот зал, и даже удалили их из дворца. В результате посольше пришлось покидать бал в одиночестве, без всякого сопровождения и блеска. Однако, когда маркиз де Малагон в октябре 1670 года прощался с императором, его жене всё же подарили перстень с бриллиантами. Тереза-Мария-Арьяс де Ла Куэва (?-1708), графиня де Кастельяр. Дон Балтасар де Ла Куэва Энрикес (1626-1686), граф де Кастельяр-и-де-Вилья Алонсо, маркиз де Малагон.