Yorik

Копелев об Ахматовой В мае 1962 года Надежда Яковлевна Мандельштам (1899-1980) привела Льва Копелева в квартиру Ардовых на Ордынке, чтобы познакомить его с Анной Ахматовой. Вот его первые впечатления: "Большой дом на Ордынке... Грязная лестница. Маленькая комната в квартире Ардовых. Ахматова - в лиловом халате. Большая. Величественная. Однако полнота рыхлая, нездоровая. Бледно-смуглая кожа иссечена морщинками, обвисла на шее. Четко прорисованный тонкогубый рот почти без зубов. От этого голос, мягко рокочущий, низкий, иногда не мог преодолеть шепелявость... Но она была прекрасна. Именно прекрасна. Подумать “старуха” было бы дико. Рядом с ней - медлительной, медленно взглядывавшей, медленно говорившей, - сидела Фаина Раневская. Она острила, зычно рассказывала что-то веселое, называла Анну Андреевну “рэбе”, и показалась шумной, громоздкой старухой. Анна Андреевна и Раневская - на тахте. Мы с Надеждой Яковлевной - на стульях, почти вплотную напротив. Никто больше уже не мог бы войти. Некуда". Лев Зиновьевич Копелев (1912-1997) – критик и литературовед, диссидент. Пасквиль в “Октябре” Примерно в те же дни, 20 мая 1962 года, познакомилась с Ахматовой и Раиса Орлова, но её привела туда Лидия Корнеевна Чуковская (1907-1996) по делу. Ахматова дружила с известным литературоведом Эммой Григорьевной Герштейн (1903-2002), а в журнале “Октябрь” напечатали пасквильный разбор её статьи “Вокруг гибели Пушкина”, - вступились, значит, за солнце русской поэзии. Раиса Орлова была тогда секретарем секции критики в Союзе писателей СССР, и её попросили заступиться за грубо оскорблённую Герштейн. Орлова вспоминает: "Я внимательно выслушала всё, что сказала Ахматова, записала, обещала сделать всё, что в моих силах. Глаза поднять боялась". Ахматова же закончила эту тему с ноткой сомнения: "Невежество дремучее этот “Октябрь”, этот пасквилянт. Надо протестовать. Но плохо, что Бонди в чём-то несогласен с Эммой. И не промолчит. Всегда-то мы меж собой не согласны". Раиса Давыдовна Орлова-Копелева (1918-1989) – писательница и критик, правозащитница, жена Льва Копелева. Сергей Михайлович Бонди (1891-1983) – известный советский литературовед, пушкинист. Соперницы Закончив разговоры о делах, женщины разговорились: "Лидия Корнеевна рассказала, что мой муж [Лев Копелев] недавно побывал у Ахматовой, влюбился, а я пришла посмотреть на соперницу. Ахматова, даже не улыбнувшись, величаво заметила:“Понимаю, мы, женщины, всегда так поступаем”". Наконец, вычеркнули! В день посещения Орловой Ахматова против обыкновения своих стихов не читала, а только сказала: "Меня вычеркнули из программы". Орлова не сразу поняла, и Анна Андреевна пояснила: "Да ведь меня, грешную, поносили во всех школах и институтах от Либавы до Владивостока шестнадцать лет. Сын Нины Антоновны [Ольшевской], хозяйки этого дома, недавно напился, поцеловал мне руку и говорит:“Какое счастье, что вас больше не будут прорабатывать в школах”". Нина Антоновна Ольшевская (1908-1991) – актриса и режиссёр, близкая подруга А.А. Ахматовой, жена В.Е. Ардова и, кстати, мать известного актёра Алексея Баталова. Виктор Ефимович Ардов (1900-1976) - писатель. Отличие поэзии Раиса Орлова своими словами передавала размышления Ахматовой о том, чем отличается поэзия от музыки и живописи: "Немногим дано сочинять или воспроизводить музыку, немногие способны творить красками на холсте; к обыденной жизни эти занятия не имеют отношения. А поэзия создаётся из слов, которыми все люди пользуются ежедневно, из слов, доступных всем, - “пойдем пить чай”". Знакомство с Солженицыным Осенью 1962 года Ахматова познакомилась с Александром Солженицыным. Анна Андреевна прочитала ещё раньше рукопись его повести “Один день Ивана Денисыча” и всем знакомым говорила: "Это должны прочесть двести миллионов человек". Анна Андреевна так рассказывала о первом визите Солженицына: "Вошёл викинг. И что вовсе неожиданно, и молод, и хорош собой. Поразительные глаза. Я ему говорю:"Я хочу, чтобы вашу повесть прочитали двести миллионов человек". Кажется, он с этим согласился. Я ему сказала: "Вы выдержали такие испытания, но на вас обрушится слава. Это тоже очень трудно. Готовы ли вы к этому?" Он отвечал, что готов. Дай Бог, чтобы так..." Солженицын о поэтах Через несколько дней после встречи с Ахматовой Солженицын пришёл к Льву Копелеву и спросил: "Кого ты считаешь самым крупным из современных русских поэтов?" Копелев ответил: "Особенно мне дороги Ахматова, Цветаева, Пастернак; из других поколений - Твардовский, Самойлов... Одного-единственного выделить не могу". Солженицын в ответ восторженно высказался: "А мне только Ахматова. Она одна - великая. У Пастернака есть хорошие стихи; из последних, евангельских... А вообще он - искусственный. Что ты думаешь о Мандельштаме? Его некоторые очень хвалят. Не потому ли, что он погиб в лагере?" Копелев возразил: "Нет, не потому. Он - великий поэт". Солженицын настаивал: "А, по-моему, Мандельштам не русская поэзия, а скорее - переводная, иностранная..." Копелев привёл “убойный” довод: "Ахматова считает Мандельштама величайшим поэтом своего поколения". Солженицын же стоял на своём: "Не знаю, не знаю. Я убежден, что она самая великая..." Отзыв Ахматовой При случае Солженицын передал Ахматовой пачку своих стихотворений, и Анна Андреевна так рассказывала об их второй (и последней) встрече: "Возможно, я субъективна. Но для меня это не поэзия. Не хотелось его огорчать, и я только сказала:"По-моему, ваша сила в прозе. Вы пишете замечательную прозу. Не надо отвлекаться". Он, разумеется, понял, и, кажется, обиделся". Солженицын о “Реквиеме” Солженицын рассказал об этой встрече Льву Копелеву, но это был взгляд с другой стороны. Ахматова тогда прочитала ему свой “Реквием”, и Солженицын вспоминал: "Я всё выслушал. Очень внимательно. Некоторые стихи просил прочесть ещё раз. Стихи, конечно, хорошие. Красивые. Звучные. Но ведь страдал народ, десятки миллионов, а тут - стихи об одном частном случае, об одной матери и сыне... Я ей сказал, что долг русского поэта - писать о страданиях России, возвыситься над личным горем и поведать о горе народном... Она задумалась. Может быть, это ей и не понравилось - привыкла к лести, к восторгам. Но она - великий поэт. И тема величайшая. Это обязывает". Копелев пытался возражать Солженицыну, но тот только разозлился. Больше к этой теме они не возвращались, и Солженицын с Ахматовой тоже больше не встречался.

“Жадность” маршала де Виллара Маркиз Эктор де Виллар (1653-1734) за свои победы был обласкан Людовиком XIV, который дал ему титул герцога и звание маршала Франции. Это был один из самых блестящих полководцев Франции, который стал пользоваться расположением и Людовика XV. При жизни маршала многие обвиняли его в жадности. В частности, при вступлении де Виллара в управление провинцией во времена Регентства местный прокурор стал восхвалять бескорыстие его предшественника герцога де Вандома, который отказался от поднесённых ему по обычаю 20 000 франков. Де Виллар едва дослушал прокурора: "Что вы толкуете о герцоге Вандоме? Вы хорошо знаете, что он неподражаем!" После чего де Виллар принял подношение. После смерти де Виллара выяснилось, что он помогал довольно крупными суммами из личных средств многим офицерам и не требовал возвращения долгов. Луи Жозеф герцог де Вандом (1654-1712) – маршал Франции. Слишком дорого, или не очень Министр финансов однажды сказал Людовику XV, что казне слишком дорого обходится содержание маршала де Виллара. Король в свою очередь поинтересовался у де Виллара, как велика будет экономия для казны в случае смерти маршала. Де Виллар ответил: "Не знаю, Государь, что выгадаете Вы, Ваше Величество, но король, Ваш дед, почёл бы себя в убытке". Людовик XV согласился с маршалом и в 1733 году после начала войны за Польское наследство назначил де Виллара главным маршалом Франции. Стремление к великому Регент, Филипп II, герцог Орлеанский, упрекал маршала де Виллара в том, что тот всё ставит на большую ногу. Маршал ответил: "Действительно, Ваше Высочество, мои первые мысли всегда стремятся к высокому, а к посредственному я обращаюсь только тогда, когда великое недостижимо". Филипп II Орлеанский (1674-1723) был регентом королевства Франция при малолетнем Людовике XV с 1715 по 1723 годы. Ещё о маршале де Вилларе Де Виллар был одним из немногих полководцев своего времени, который предпочитал наступление другим видам боевых действий. Он утверждал, что "гибнут только в обороне". Уже на смертном одре маршал де Виллар узнал о гибели маршала Бервика от пушечного ядра и воскликнул: "Этому человеку всегда везло!" Маршал Бервик погиб 12 июня 1734 года, а маршал де Виллар умер 17 июня. Джеймс ФитцДжеймс, 1-й герцог Бервик (1670-1734) — герцог с 1687 г., маршал Франции с 1706 г. Сан за остроумие Госпожа Дюбарри заметила, что молодой аббат Талейран постоянно грустен и задумчив, и спросила его о причине. Он ответил, что с грустью думает о том, что в Париже легче овладеть женщиной, чем аббатством. Этот ответ так понравился Людовику XVI, что в январе 1789 года Талейран стал епископом. Мари-Жанна Бекю (1746-1793), графиня Дю Барри, была официальной любовницей Людовика XV. Эти немцы Виктор Гюго не слишком хорошо знал иностранную литературу. Однажды на вечере в своём доме он стал нападать на творчество Гёте и заявил: "Он написал одну только драму, “Валленштейн”, да и в той только начало хорошо". Один из присутствующих робко заметил, что “Валленштейна” написал Шиллер. Гюго резко и высокомерно возразил: "Гёте или Шиллер — мне всё равно. Этих двух немцев я одинаково не люблю". Актуальность Восточного вопроса 23 мая 1860 года Мериме писал Антонио Паницци (1797-1879): "Недавно Тувенель говорил мне, что всего более разрешению Восточного вопроса мешает то, что разложение христиан Балканского полуострова столь же велико, как и разложение турок. Это — груда трупов, наваленных друг на друга... Греки и болгары, - говорит он, - ещё бóльшая дрянь, чем турки. Нужно начать с того, что их всех следует уничтожить и затем поселить там честных людей. Из этого следует, что теперь не с кем и не для кого что либо делать, разве только в отдалённом будущем, да и то так, чтобы не причинить ущерб общественному достоянию". Эдуард-Антуан Тувенель (1818-1866). Жертвы интересов Наполеон III и императрица Евгения часто ссорились между собой из-за разногласий по различным вопросам: от внешней политики до кадровых вопросов. В частности, своим взлётом граф Александр Валевский (1810-1868) был обязан сильной протекции императрицы Евгении. Герцог Жан-Жильбер-Виктор Персиньи (1808-1872), будучи министром внутренних дел, в октябре 1862 года сказал императору: "Вы, подобно мне, позволяете своей жене управлять Вами. Но я рискую только своим состоянием, жертвуя им для домашнего спокойствия, тогда как Вы жертвуете Вашими интересами, интересами Вашего сына и всей страны. Могут подумать, что Вы отказались от власти, Вы теряете Ваше значение и приводите в отчаяние всех оставшихся у Вас преданных друзей, которые служат Вам верой и правдой". Евгения Монтихо (1826-1920), императрица Франции (1853-1871).

Метод ускорения отделочных работ Сенатор Александр Александрович Арсеньев (1756-1844) был членом комиссии по восстановлению Москвы после пожара и заведовал постройкой Большого театра (1821-1825). Так как он опасался, что к ожидаемому приезду императора (Александра I) работы не будут окончены, то "велел привязать подрядчика к трубе на крыше театра и объявил ему, что не отпустит его с крыши до тех пор, пока отделка театра не будет окончена к приезду Государя..." Александр I не приехал на открытие Большого театра в январе 1825 года, но в 1826 году в Москву на коронацию прибыл Николай I. Илья Александрович Арсеньев (1822-1887), сын сенатора, пишет, что "Государь [Николай I], узнав об оригинальном способе, употреблённом А.А. Арсеньевым относительно исполнения подрядчиком принятых им на себя обязанностей, как будто бы рассердился, но потом смеялся до упаду и неоднократно вспоминал об этом при свидании с ним, присовокупляя:"Ты, Александр Александрович, истый татарин, для тебя законы не писаны!" Пасквиль на Полевого Русский литератор Александр Александрович Писарев (1780-1848) [просьба не путать с критиком Д.И. Писаревым!] в 1825 году развернул настоящую травлю Николая Алексеевича Полевого (1796-1846) и его “Московского телеграфа”. Как-то в московском Большом театре поставили водевиль Писарева "Три десятки", в текст которого автор вставил насмешливые куплеты против Полевого. Ксенофонт Алексеевич Полевой (1801-1867) вспоминал: "Об этом, задолго до первого представления, приятели Писарева разнесли слух, и таково было тогда участие к литературным событиям, что вся читающая публика разделилась на две стороны: одна хотела уничтожить Полевого, другая хотела защитить его... Заметно было какое-то глухое движение, когда начался водевиль Писарева; но когда актёр Сабуров пропел (куплет):"Теперь везде народ затейный, Пренебрегают простотой: Всем мил цветок оранжерейный И всем наскучил Полевой!" (bis), - раздались рукоплескания и вместе страшное шиканье..." Такая же картина наблюдалась и после исполнения второго куплета актрисой Репиной. Сторонники Писарева после окончания представления вызвали автора: "Несмотря на шиканье и крики противников, Писарев явился в директорской ложе и едва успел поклониться публике раза два-три, потому что шиканье, шум усилились ещё больше, заглушили немногие “браво” приятелей Писарева и сопровождались такими знаками, которые принудили автора поскорее скрыться... некоторые грозили ему кулаками... Генерал К. встал с кресел первого ряда и, оборотившись к Писареву, плюнул..." Во время следующего представления слово “Полевой” было заменено словом “луговой”; а после нескольких представлений водевиль и совсем сняли со сцены. Александр Матвеевич Сабуров (1800-1831). Надежда Васильевна Репина (1809-67). Неудачная проделка Воейкова В январе 1826 года Н.А. Полевой получил из Петербурга анонимное письмо, в котором автор сожалел о том, что не все злодеи России ещё открыты (14 декабря 1825 года), и что на свободе ещё остаются такие злодеи как Булгарин и Греч. Автор видимо предполагал, что, так как Полевой враждует с издателями “Северной пчелы”, то он сразу же побежит с доносом к властям. Однако, Полевой, прочитав письмо, бросил его в камин. Через несколько дней к Полевому прибыл чиновник от московского генерал-губернатора князя Дмитрия Владимировича Голицына (1771-1844) и поинтересовался, не получал ли Полевой недавно из столицы анонимного письма. Получив утвердительный ответ, чиновник попросил Полевого пересказать содержание письма, а затем начал расспрашивать, почему он не доложил о таком письме начальству, и не догадывается ли он, кто может быть автором этого письма. Затем чиновник достал и показал Полевому точную копию письма, полученного издателем “Московского телеграфа”. Это письмо было написано тем же почерком и на той же бумаге, что и письмо, полученное Полевым, но было адресовано генерал-губернатору и содержало приписку: "Точно таковое письмо отправлено к издателю “Московского телеграфа”". Выяснилось, что письмо написано тем же почерком, что и стихотворения В.Н. Олина, публиковавшиеся в “Московском телеграфе”. Однако, после связи с Петербургом выяснилось что стихи Олина, а, следовательно, и анонимные письма, написаны рукой некоего писаря, только переписывавшего стихи Олина. Допрошенный писарь показал, что письма он писал не от себя, "а только скопировал несколько экземпляров с черновой рукописи, которую дал ему А.Ф. Воейков". Воейков же в то время был очень зол на Булгарина с Гречем. Александр Фёдорович Воейков (1778-1839) — русский поэт и журналист, автор сатиры “Дом сумасшедших”, был членом “Арзамаса”. Валериан Николаевич Олин (ок. 1788—1841) — русский поэт. Фаддей Венедиктович Булгарин (1789-1859) – русский писатель, критик и издатель. Николай Иванович Греч (1787-1867) – русский журналист и издатель. Гаврила Волков (“Гаврило-меняла”) Карета князя Николая Борисовича Юсупова (1750-1831) однажды сломалась возле места, где позднее поставили памятник Минину и Пожарскому. Князь вышел из экипажа и заговорил с букинистом, торговавшим неподалёку книжным старьём. Бойкий и смышлёный торговец понравился князю, и тот дал ему денег для найма лавки и покупки товаров. Этот букинист, Гаврила Григорьевич Волков (1732-?), вскоре разбогател и смог открыть антикварный магазин. Дела Волкова шли настолько хорошо, что вскоре он занялся и ростовщичеством, получив в Москве прозвище “Гаврило-меняла”. Позднее он заведовал делами сына своего благодетеля, князя Бориса Николаевича Юсупова (1794-1849), который для поправки своего материального положения стал давать деньги под залог недвижимого имущества за большие проценты. Не в отца Про князя Бориса Николаевича Юсупова Арсеньев писал, что он был известен, как "самодур, далеко не наследовавший ни ума, ни щедрости, ни благородных порывов своего отца". Забавы князя Н.Б. Юсупова-младшего Вот что писал Илья Александрович Арсеньев (1822-1887) о барах былых времён: "Юсупов любил театр и в особенности балет. В Харитоньевском переулке, напротив занимаемого им дома, находился другой, принадлежащий ему же дом, окружённый высокою каменною стеной, в которой помещался Юсуповский сераль с 15-20 его дворовыми, наиболее миловидными девицами. Этих девиц Юсупов обучал танцам; уроки давал им известный танцмейстер Иогель. Великим постом, когда прекращались представления в Императорских театрах, Юсупов приглашал к себе закадычных друзей и приятелей на представления своего кордебалета. Танцовщицы, когда Юсупов подавал известный знак, спускали моментально свои костюмы и являлись перед зрителями в природном виде, что приводило в восторг стариков, любителей всего изящного". Николай Борисович Юсупов-младший (1821-1894). Петр Андреевич Иогель или Йогель (1768-1855). Портреты Льва Толстого Иван Николаевич Крамской (1837-1887) получил в 1872 году заказ на портрет Льва Николаевича Толстого и рьяно взялся за работу. Однако вначале надо было получить согласие самого Льва Николаевича, а это оказалось очень непростым делом. Толстой долго отказывался позировать, считая создание своего портрета ненужным делом, но Крамской сумел убедить писателя: он говорил, что через 50 лет в Третьяковской галерее всё равно будет висеть портрет Л.Н. Толстого, но все будут очень жалеть, что портрет написан несвоевременно или даже по памяти. Наконец Толстой согласился позировать Крамскому, художник с энтузиазмом принялся за работу и... Портрет не получился. Художник очень переживал свой провал и собирался через полгода переписать холст, а Толстой настаивал, что вещь, которая сразу не получилась, никогда потом уже не дастся. Крамской стоял на своём, говорил, что портрет следует взять настойчивостью, а иначе, зачем человеку дана воля. Л.Н. Толстому так понравился получившийся портрет, что он заказал его копию для себя и своей семьи. Крамской ответил, что портрет он писал для Третьяковской галереи, и он не делает копий своих картин, но добавил: "Дубликатов я не пишу. Весь жар остаётся в оригинале. К повторению подходишь остывшим, и оно должно выйти холодным. А давайте я с вас напишу другой портрет. Вы из двух и выберете, который вам больше понравится". Второй портрет Крамской написал довольно быстро, и он ему понравился намного больше первого. Однако Лев Николаевич выбрал для Ясной поляны тот портрет, которому вначале предрекал полную неудачу. Упрёк художнику Писатель и литературный критик Павел Михайлович Ковалевский (1823-1907), чей портрет Крамской написал в 1868 году, однажды упрекнул художника в том, что тот, выпуская картины за стены своей мастерской обязательно в рамах, никогда за эти рамы денег не берёт, ограничиваясь только оговорённой ценой за работу. Ведь только на этом художник теряет до двух тысяч рублей в год. Крамской чуть не обиделся: "А я думал, что вы меня похвалите. Ну, как же дать портрет без рамы, когда мне хорошо известно, что портрет будет висеть в раме? Это я счёл бы даже невежливостью". Ковалевский возразил: "Но ведь портрет вы даёте потому, что сами делаете, а раму ведь вам делают. Вы платите за неё деньги". Крамской стоял на своём: "Я и за краски плачу деньги, я их тоже не делаю, и за кисти, за полотно... Выходит, что и за это отвечать заказчику?" Смерть Крамского Крамской часто говорил, что для него жить значит работать, он и умер с кистью в руках, когда работал над портретом доктора Карла Андреевича Раухфуса (1835-1915). Доктор не смог оказать никакой помощи художнику, так как тот умер стоя, а на пол мастерской упал его труп. Портрет Раухфуса остался незаконченным, но голова доктора выписана великолепно.

4000 франков на ветер Впрочем, иногда друзья осуждали Альфреда задним числом. Однажды Мюссе получил гонорар в 4000 франков и моментально спустил их, потратив на шикарный обед с пятью шлюхами. Сент-Бёв осудил этот поступок Мюссе, но весьма своеобразно: "Что касается меня, то самый значительный упрёк, который я высказываю Мюссе, когда он захотел позволить себе этот каприз воображения и воплотить, хотя бы один раз, свой идеал оргии, состоит в том, что он пришёл туда уже пьяным и будучи не в состоянии морально насладиться своим исполнившимся желанием. Даже непристойности следует делать деликатно". Неудача со свечами Иногда эротические порывы Мюссе заканчивались конфузом из-за его слабого здоровья. Однажды Мюссе обедал со своими друзьями, среди которых были Делакруа и де Вьель-Кастель. Внезапно его охватило какое-то возбуждение, и он предложил друзьям закончить вечер в одном известном борделе: "Я покажу вам возбуждающий спектакль. Я овладею женщиной на столе при свете двадцати пяти свечей, не менее, ибо это настоящее ночное солнце, и вы увидите всё до последнего". Решено, и все с энтузиазмом отправились в бордель. Но как только Мюссе вошёл в помещение, у него началось носовое кровотечение. Вначале этому никто не придал никакого значения, и Мюссе затащили в салон, где его уже ожидала партнёрша, занявшая исходную позицию. Однако Мюссе так и не смог исполнить свою роль, хотя ему на помощь ещё призвали двух весьма опытных жриц любви. Увы! Орас де Вьель-Кастерль (1802-1864) – писатель и хранитель Лувра. Эжен Делакруа (1798-1863) – художник. Встреча Но всё же встреча наших героев наконец состоялась. В августе 1833 года швейцарец Бюлоз, редактор журнала “Revue des Deux Mondes”, давал обед для своих сотрудников в новом ресторане “Aux Trois Frères Provençaux”. Гостей было много, но среди них была всего одна дама. Хозяин вечера попросил Альфреда де Мюссе повести эту даму к столу — так он был представлен мадам Жорж Санд. Это оказалась очень красивая пара: он был стройным худощавым блондином 22-х лет, белокурым, с тёмными глазами и резко очерченным профилем; ей было уже 28 лет, но все отмечали её редкую красоту, заключавшуюся в роскошных чёрных волнистых волосах, огромных глазах и нежном (оливково-розовом) цвете лица. Бюлоз заранее готовил это знакомство и ещё за несколько дней до этого обеда довольно потирал руки в разговоре с друзьями: "Они будут сидеть рядом; все женщины обыкновенно влюбляются в него, все мужчины — обязательно в неё. Они, естественно полюбят друг друга, и что за рукописи получит тогда журнал!" Франсуа Бюлоз (1803-1877) — писатель и журналист, в 1831 году основал журнал “Revue des Deux Mondes” и 40 лет руководил им. Начало их романа Остроумный и слегка циничный красавец Мюссе (да ещё и граф!) произвёл очень сильное впечатление на Жорж Санд. Существует несколько версий о начале их романа, и я приведу только поэтическую. Мюссе написал своей даме стихотворение, из начальных слов каждой строки которого составилась фраза: "Когда бы Вы хотели стать моей любовницей?" Жорж Санд ответила ему в том же стиле: "Сегодня ночью". Переодевание Альфреда Вскоре после их знакомства Жорж Санд давала обед. Альфред де Мюссе переоделся молодой служанкой из Нормандии и прислуживал за столом. Он так здорово преобразился, что его никто не узнал. Английский “дипломат” В качестве почётного гостя на обед был приглашён профессор Лерминье, а чтобы у него был достойный партнёр, Альфред пригласил... артиста Дебюрро из театра акробатов, который прославился на сцене ролью Пьеро, а вне сцены его никто не видел в обычном виде. Дебюрро был представлен Лерминье как английский дипломат и путешественник, член Палаты Общин. Чтобы дать Лерминье возможность проявить свою эрудицию, хозяйка умело перевела застольную беседу на политические вопросы. Напрасно Лерминье блистал своей эрудицией, называл имена Роберта Пиля, лорда Стенли и других известных политиков, - английский “дипломат” упорно хранил молчание или ограничивался односложными репликами. Наконец кто-то произнёс оборот “европейское равновесие”, и “англичанин” сразу же оживился. Он сказал: "Хотите ли вы знать, как при настоящем серьёзном положении в Англии и на Континенте, я понимаю европейское равновесие. Вот так..." С этими словами “дипломат” подбросил свою закрученную тарелку, ловко поймал её на кончик ножа и оставил вертеться, не теряя этого неустойчивого и колеблющегося равновесия. Жан Луи Эжен Лерминье (1803-1859) — юрист и публицист. Батист Дебюро (Ян Кашпар Двржак, 1796-1846) — актёр-мим. Роберт Пиль (1788-1850) — английский политик, дважды занимал пост премьер-министра; в 1829 году по его инициативе была создана муниципальная полиция в Лондоне, и этих полицейских сразу же стали в его честь называть “бобби” (Бобби — уменьшительное от Роберт). Эдуард Джордж Джеффри Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби (1799-1869) - английский политик, три раза занимал пост премьер-министра. Визит брата Когда Поль де Мюссе, старший брат поэта, первый раз посетил Альфреда после его знакомства с Жорж Санд, то младший брат встретил его в костюме маркиза XVIII века, напудренного и в парике. Жорж Санд была в подобранном платье, в кринолине и с мушками на лице. Поль де Мюссе (1804-1880) — писатель, драматург и историк. Романтические мечты В первый период совместной жизни наших героев был множество моментов в подобном романтическом стиле. Так они любили вместе гулять по кладбищам и мечтать о смерти в один день, или о возможности совершить двойное самоубийство. Иногда они ели клубнику со сливками из чаши, которая имела вид черепа. Редакция Альфреда Когда в руки Альфреда попал роман “Индиана”, он уже на нескольких первых страницах вычеркнул карандашом около тридцати лишних с его точки зрения прилагательных. Когда Жорж Санд увидела эту книгу, она вместо благодарности испытала сильное раздражение.

Экспертизу бы увидеть на них ;)