adc

Вот спасибо, как найду ауреусы буду знать теперь, как их делали!

СТРЕЛЫ ЗАРЕЧНО-УБИНСКОГО МОГИЛЬНИКА В. Б. Малиновский Целью данной публикации является введение в научный оборот материала Заречно- Убинского могильника и попытка дать реконструкцию ряда стрел в целом на основании сохранившихся деталей крепежа наконечника к древку. Заречно-Убинский могильник находится на берегу Убинского озера в Новосибирской области, состоит из 160 разновременных курганов, из которых автором статьи раскопано 79. Основной материал датируется предметами VI–XVII вв. н. э., два кургана — находками раннего железного века. http://www.ipdn.ru/rics/va/_private/a4/2-mal.pdf

Мдаа, красавец! Или в Крым на з месяца, :D желающих сделать в нем фото было бы море!

Гривен 20-50 как повезет, я свой заточил и пользуюсь, металл хороший, не чета современным.

МЫ вообще ничего не делаем, кроме МАНТУ. И в школу принимают, хотя не без проблем. Здоровье важнее.

Мое мнение конец 19 начало 20 века, находил подобные.

По виду кремация, советую прошерстить все вокруг или заложить хотя бы 2 на 2 раскоп, внизу может быть бронза. В 80% из 100 так и бывает.

Кремация?

Не скифы, мое мнение от 13 века и выше примерно 15-18.

Хорошая шутка! :)

Два месяца прошло, но все же, размещу ссылку как обещал. вот в этой книге много всего о тренировках, вообще интересная книга. Ачайваямская весна. http://www.rulit.net/books/achajvayamskaya-vesna-read-335087-1.html

ВОТ ЭТО ДА!!! :blink: Страшно однако! Своими глазами 19.10.2014 Воронки на Ямале Летом на полуострове Ямал в вечной мерзлоте были найдены четыре странных воронки. Их происхождение – загадка для всех. Ученые высказывают разные версии: метеорит, карстовый провал, извержение вулкана... Вскоре после обнаружения воронок Россию настигли погодные аномалии. Рекордно обмелела Волга. Крупнейший за 25 лет ураган несколько дней бушевал на юге России. Как связаны эти климатические отклонения с появлением кратеров на Ямале? Где возникнут следующие воронки? Куда ведут таинственные отверстия? И представляют ли они опасность для человека? Чтобы увидеть все своими глазами, наша съемочная группа вместе с учеными отправилась в первую масштабную экспедицию на Ямал, к самой крупной воронке. Выпуск от 19.10.2014 https://www.youtube.com/watch?v=bdi4_-0tOvE

Институт археологии и этнографии Сибирского отделения РАН. http://archaeology.nsc.ru/Default.aspx Много всего! Ссылка на журнал, можно скачать. http://archaeology.nsc.ru/ru/publish/journal/jr_AEAE_ru.aspx

Много всего. История и археология горно-степного пояса Евразии в эпоху поздней древности— раннего средневековья http://otval.spb.ru

Михайлов В. А. Оружие и доспехи бурят Улан-Удэ, 1993 http://www.maxknow.ru/images/upload/articles47/1510.htm

Занятно рассказывает, на сайте много чего другого! http://macbushin.livejournal.com/110728.html А что, панове-братове, веруете ли вы в живительную силу самоорганизации ширнармасс? Верите ли вы в то, что наиболее по жизни активные представители оных, абсорбируемые (согласно традиционным представлениям) в две социальные категории – отморозки и люмпены – способны создать укрепленный лагерь в центре Киева на краю ойкумены? И не просто создать, но проработать логистику, сформировать службу тылового обеспечения, совершать достаточно сложные маневры и поддерживать на должном уровне воинскую дисциплину? Но, как мы уже убедили самих себя, запорожцы второй половины XVI века не были люмпенами. Они, во всяком случае, основное ядро, были лыцарями. С «отмороженностью» применительно к профессиональным военным, да еще и XVI века (т.е. живущим с добычи), как сказала бы «дочь офицера», всё тоже не так однозначно. И какая запорожская черта прежде всего бросается в глаза с эдакой-то колокольни? Законопослушность. О чем мечтало козачество, загребая веслом и затягивая «Fifteen men on the dead man's chest.Yo-ho-ho, and a bottle of rum!»? Утвердиться в шляхетских правах отдельного воинского сословия Речи Посполитой. А вся история генезиса и эволюции rycerstwa zaporoskiego: от казацких реформ Сигизмунда II Августа и Стефана Батория, через Куруковское, Переяславское и Кумейковское соглашения, до «Ординации Войска Запорожского реестрового» - является свидетельством зависимости от правительственных правовых актов. Правда, правительство понимало их одним манером, а лыцарство - совсем другим, часто прямо противоположным, макаром. Собственно, с Запорожской Сечью именно так и получилось. Внешнеполитическая ситуация весны 1590 года, когда собирался очередной сейм, была аховой. В 1589 году хан прошелся набегом по Галичине, а теперь султан грозился полномасштабной войной. Депутаты судили-рядили, но, было понятно, что хоть с казаками тяжело (ибо турки рвали и метали именно из-за их «шалостей»), но без них вообще никак. По сему был принят целый ряд государственных актов, вошедших в историю, как третья казацкая реформа. По-первости, оглядываясь на турецкую опасность, сейм вообще дозаседался до поручения коронному гетману нанять как можно больше казаков (назывались цифры до 20 тысяч). Но затем дипломатические тучи начали рассеиваться и до ушей депутатов дошли те романсы, которые пели (впрочем, как и всегда) коронные финансы. В общем, вышло постановление (конституция) «Порядок в отношении низовцев и Украины» от 19 апреля 1590 года. Согласно которому планировалось установить жесткий контроль над казачеством с помощью реестра и командного состава из проверенных коммунистов шляхтичей. В соответствии с решениями сейма король Сигизмунд III подписал два универсала. Первый предписывал «гетману молодцов запорожских» Войтеху Чановицкому (с неназванным количеством казаков, но в скарбовых записях фигурируют три тысячи) отправляться под командование брацлавского воеводы князя Збаражского. Но вскоре с турками было заключено перемирие и вышел новый универсал от 25 июля 1590 года (известный также, как «Ординация низовых казаков»). По нему на службу набиралась тысяча реестровиков. Старшим над ними был назначен снятинский староста Николай Язловецкий, а его поручником (реально – командиром) все тот же незаменимый Ян Оришовский. Сейм разрешил королю собственной властью раздавать «пустые земли на пограничье за Белой Церковью» (оцените словосочетание!) и за некии заслуги трое (точнее, четверо, но последний остался безымянным) казацких предводителей получили имения. Войтех Чановицкий - Борисполь, Криштоф Косинский – Рокитное (запомните это название!) и Федор Загоровский – Розволож. Думаю, дальнейшее предугадать не трудно. Военная угроза миновала и казакам пенёнзов не заплатили. Кстати, жолнеры, находившиеся в это время в аналогичной денежной ситуации в окрестностях Львова, начали такой «выбор стации», по поводу какового королевский секретарь (и хроникер) Иоахим Бельский писал «пекла было достаточно». Казачество тоже не посрамило своей славы. А, поскольку, «гостили» запорожцы в это время от Брацлава до Бобруйска, то сам король был вынужден направить казацкого комиссара Якуба Претвича (сына знаменитого в свое время Бернарда) со слёзницей в львовскую ратушу. Но грошей как не было, так и не стало. Князь Константин Острожский писал осенью 1591 года: «два года своевольно по местечкам и селам шляхетским не только живность и чинши денежные брали, а и на люд невинный наезжали и обирали». Но, вот кому-кому, а князю Острожскому, у которого рыльце было в пушку, следовало бы и промолчать. Ибо отжал он имение Рокитное у Криштофа Косинского. И обиженный шляхтич в сентябре 1591 года разослал всем «панам-товарищам» маляву послание, в котором напоминал, что злочинна влада вот уже два года водит казачество за нос, заставляет «самим промышлять» и призывал объединяться реестровиков (которым тоже не заплатили) с низовиками. А затем запорожцы захватили Белую Церковь, Канев, Черкассы, Корсунь и Переяслав. И начали заставлять обывателей присягать на верность Войску Запорожскому. Вот тут-то и стало понятно, что дело запахло керосином. И начинается то, что в советско-украинской историографии называется «первым казацко-крестьянским антифеодальным восстанием под предводительством Криштофа Косинского». А правительство Речи Посполитой предпочитало рассматривать, как разборки сеньора с вассалом. Ибо запорожцев в январе 1593 года под Пяткой разгромила частная армия Острожских. Но мы несколько увлеклись и ушли в сторону. В конце концов, это ведь не четвертый том «Днепровское казачество в XVI столетии» многотомника «Летопись восточноевропейского фронтира». Мы ведь уже шестой пост пытаемся добраться до Сечи Запорожской, но как известно из классики, редкий блогир доплывет до середины Днепра. Давайте, все же, вернемся в Великий Луг, усядемся на бережку речки Чертомлык и внимательно почитаем королевскую «Ординацию». Понятно, что тысяча реестровиков была обязана бдительно нести службу по охране рубежей Ojczyzny и пресекать всякое «своеволие украинных людей». Но, вот, чтобы выполнять свою сторожевую службу, а, главное, не напрягать приграничных старост, землевладельцев и обывателей, король приказывал передислоцироваться за пределы оседлых мест. В качестве варианта Его Королевская Милость указывал на Кременчук. Но, впрочем, не настаивал. А вот замок нужно построить (sic!). Причем, приднепровским старостам отдан приказ выслать Днепром для постройки оного стройматериалы. А также работников (как это и практиковалось при постройке приднепровских замков). В качестве продовольственного обеспечения королевских рейнджеров пограничные старосты и держатели (арендаторы) крулевщизн обязаны выслать по мерке муки с каждого тяглового крестьянского хозяйства. За такое к себе внимание, благодарные казаки не устраивают никаких «леж» (так непродвинутые в латыни называли стации), не берут на волости живности в имениях панских и «не чинят никаких шкод». А за всякую пакость старший или поручник обязаны были «совершить справедливость» над провинившимся. Однако, кроме старшего или поручника никто не мог претендовать на юрисдикцию над казаками. Т.е. подтверждался дарованный еще Сигизмундом II Августом казачий «иммунитет». А вот теперь вспомним троих шляхтичей, пожалованных «пустыми землями за Белой Церковью». За какие-такие заслуги? Есть все основания полагать, что двое из этих казачков были засланы на Низ еще осенью 1589 года. И именно они выступили консультантами при подготовке и проведении третьей казацкой реформы 1590 года. По личному делу Загоровского всё ясно – «капитан Смолетт». Военспец, …не имел, … не привлекался, на момент событий – королевский ротмистр гусарской роты (погиб, кстати, в 1612 году, командуя казацкой ротой коронного войска). А вот о Косинском известно крайне мало. Но, судя по тому, как дружно казачество вписалось за него в 1591 году (не говоря про избрание гетманом), был он на Низу известен и авторитетен. Ключевую роль сыграли гетман «вольных» казаков Войтех Чановицкий, обеспечивший лояльность кошей, и старший реестровиков Ян Оришовский, чьи подразделения должны были разместиться во вновь отстроенном укреплении. Вполне можно допустить, что подготовка к строительству велась уже достаточно давно и королевская подпись лишь узаконила шедшие работы. Ведь Войско Запорожское уже во второй половине 80-х годов XVI века переросло рамки кошей (о чем мы уже говорили) и ему жизненно необходим был единый организационно-управленческий центр. Во всяком случае, мы можем датировать появление первой Запорожской Сечи (с большой буквы) на острове Базавлук 1590-м годом. Что можно сказать по этому поводу? Вероятно, у правительства Речи Посполитой был Хитрый План. Грушевский писал: «Плян як плян, можна даже сказать — разумный, если бы только была возможность его осуществить». Сдается мне, панове, пограничные старосты не горели излишним служебным рвением и стройматериалы даже на Кременчук высланы не были. Проблема стаций с повестки дня снята тоже (как мы знаем) не была, денег никто не заплатил. А раз денег нету, то и вероятность командировки реестровиков на Низ можно подвергнуть сомнению. Как отлил в граните цицерон 90-х: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда!». Но, зато возникло то, что стало (на определенное время) организационным, и, что еще важнее, символическим, центром Войска Запорожского.

Медное шило, древнейший металлический инструмент из найденных на Ближнем Востоке, был обнаружен во время раскопок в Тель Цаф. Статья, посвящённая уникальной находке, опубликована в престижном научном журнале PLoS ONEучёными из Еврейского университета, Германского археологического института и Хайфского университета. Согласно данному исследованию, шило датируется концом 6 или началом 5 тысячелетия до н.э., отодвигая предполагаемое начало использования металлов в регионе на несколько сотен лет назад. Тель Цаф - деревня периода среднего халколита (5200-4600 до н.э.), расположенная в Иорданской долине на границе между Израилем и Иорданией. Памятник зафиксирован в 1950х гг., первые раскопки прошли в конце 1970х гг. Крупная экспедиция Еврейского университета под руководством профессора Йосефа Гарфинкеля (Yosef Garfinkel) работала здесь в 2004-2007 гг., ими и было обнаружено медное шило. Но лишь сейчас, после того как профессор Сариэль Шалев (Sariel Shalev, кафедра археологии Хайфского университета) проанализировал его химические компоненты, находка была опубликована. С прошлого года в Тель Цаф работает совместная экспедиция Хайфского универстета (доктор Дани Розенберг - Danny Rosenberg) и Германского археологического института (доктор Флориан Климша - Florian Klimscha). Средний халколит - малоизвестный период археологии Леванта, следующий за периодом Вади Раба и предшествующий позднему (гасульскому) халколиту. В Тель Цаф были обнаружены дома из кирпича-сырца с внутренними дворами, с прямоугольными и круглыми комнатами, амбары для хранения зерна и различные приспособления для приготовления пищи. Анализ показал, что в амбарах могло хранится от 15 до 30 тонн зерна, что сильно превышает годовые потребности одной семьи. Это свидетельствует о беспрецедентном для Ближнего Востока уровне накопления излишков. Найденные во дворах печи были заполнены сожжёнными костями животных, что может свидетельствовать о крупных совместных трапезах. Исследователи предполагают, что речь идёт о процветающем обществе, наладившем торговлю на большие расстояния. Здесь были найдены предметы из обсидиана (вулканического стекла, происходящего из Анатолии или Армении), ракушки из Нила и других областей Средиземноморья, фигурки людей и животных и уникальная керамика, не похожая на находки в соседних регионах, наряду с несколькими черепками убейдского периода, импортированными из северной Сирии или Месопотамии. В поселении были найдены четыре захоронения: два из них внутри амбаров, два снаружи вплотную к стенкам. В одном из захоронений, вкопанном в пол амбара, была обнаружена женщина около 40 лет, на её талии сохранился пояс из 1668 бусин, изготовленных из скорлупы страусиного яйца. В этой же могиле было найдено и медное шило. Весь комплекс, очевидно, свидетельствует о важности для данной общины как погребённой женщины, так и амбара, в котором она была похоронена. Шило конической формы было найдено рядом со скелетом и, вероятно, было положено в могилу в качестве погребального приношения. Возможно, оно принадлежало женщине при жизни. Длина инструмента 4 см, толщина у основания 4 мм, на конце - 1 мм. На узком конце отмечены следы вращения, а на широком конце следы деревянной рукоятки, что и позволило исследователям интерпретировать инструмент как шило. Предмет был полностью разъеден коррозией, поэтому определить технологию изготовления и изначальное соотношение компонентов металла оказалось невозможно. Однако анализ металла показывает, что он происходит с Кавказа, то есть за тысячу километров от Тель Цаф. Важен не только факт импорта самой меди, но также и то, что была импортирована целая технология обработки незнакомого материала. Это уникальное явление свидетельствует о важной роли данного памятника в регионе. Кроме того, это первое настолько раннее свидетельство использования металлов в Леванте. Ранее считалось, что металл появился здесь только в эпоху позднего халколита (вторая половина 5 тыс. до н.э.). Тот факт, что шило было найдено в могиле, которая представляет собой одно из самых сложных захоронений этого периода в данном регионе, свидетельствует, очевидно, о высоком социальном статусе погребённой женщины и, возможно, демонстрирует первые признаки социальной иерархии и расслоения общества.

Понравилось, решил разместить! Чехов -- родным, 11 мая 1887, Таганрог. От Кравцова я поехал в Святые горы. До Азовской дороги пришлось ехать по Донецкой от ст. Крестная до Краматоровки. Донецкая же дорога изображает из себя следующий соус: (Рисунок Чехова) Центральный шарик — это ст. Дебальцево. Остальные шарики — это всяческие Бахмуты [Артёмовск], Изюмы, Лисичански, Лугански и прочие пакости. Все ветви похожи друг на друга, как камбурята [насколько я понимаю -- сыновья таганрогского знакомого по имени Камбур], так что попасть в Дебальцеве вместо своего поезда в чужой так же легко, как в потемках принять Весту [тоже какой-то общий знакомый] за фальшивого монетчика. Я оказался настолько находчивым и сообразительным,что поездов не смешал и благополучно доехал до Краматоровки в 7 часов вечера. Здесь духота, угольный запах, дама жидовка с кислыми жиденятами и 1½ часа ожидания. Из Крамат<оровки> по Азов<ской> дороге еду в Славянск. Темный вечер. Извозчики отказываются везти ночью в Св<ятые> горы и советуют переночевать в Славянске, что я и делаю весьма охотно, ибо чувствую себя разбитым и хромаю от боли, как 40 000 Лейкиных. От вокзала до города 4 версты за 30 коп. на линейке. Город — нечто вроде гоголевского Миргорода; есть парикмахерская и часовой мастер, стало быть, можно рассчитывать, что лет через 1000 в Славянске будет и телефон. На стенах и заборах развешаны афиши зверинца, под заборами экскременты и репейник, на пыльных и зеленых улицах гуляют свинки, коровки и прочая домашняя тварь. Дома выглядывают приветливо и ласково, на манер благодушных бабушек, мостовые мягки, улицы широки, в воздухе пахнет сиренью и акацией; издали доносятся пение соловья, кваканье лягушек, лай, гармонийка, визг какой-то бабы...

Честно говоря, была такая мысль но статья вроде 2013 года.

Племя первый раз видит белого человека 1976 год Папуа Новая Гвинея Переполняет десятками эмоций 1

Сергей Жеребкин: ГЕНДЕРНЫЕ “ПОЛИТИКИ ИДЕНТИФИКАЦИИ” В ЭПОХУ КОЗАЧЕСТВА Вплоть до конца 18-го столетия обширные степные территории на юго-востоке России, составляющие большую часть территории современной Украины (от слова “у-крайна”, “у края”), практически не были заселены оседлым населением и представляли район перемещений различных кочевых племен: крымских и ногайских татар, калмыков и др. Во второй половине 14-го века сюда начал возрастать поток беженцев из соседних славянских государств, которые создавали небольшие поселения (хутора) первоначально в основном на правобережье Днепра. Из среды этих беженцев впоследствии возникли знаменитые украинские козаки, прославившиеся своим стремлением к независимости, воинственностью и общественным устройством, сочетавшим элементы анархии и строгой военной дисциплины. Хотя украинские козаки периодически вступали в официальные отношения с властями соседних государств - заключали договоры, военные союзы, посылали и принимали посольства - их внешнеполитические связи были крайне нестабильны и носили непостоянный характер. Даже на фоне общей непрочности взаимных обязательств и договоров между государствами региона в этот период козаки выделялись особой ненадежностью и неисполнительностью в отношении взятых на себя обязательств. Заключив союзнический договор, козаки тут же начинали его нарушать, утвердив о себе у соседних государств славу ненадежных союзников, предателей. "Они хороши для нечаянного нападения, набега и действия врассыпную, но люди они дикие, необузданные, не имеющие страха божьего, на верность их нельзя рассчитывать" ("Древние Путешествия Иностранцев по России", 1863, 209) - характеризовали козаков в 1594 году австрийскому послу российские бояре. Ненадежность военного договора с козаками пришлось на своем опыте испытать шведскому королю Карлу XII, который в 1708 предпринял попытку наступления на Россию через Украину в расчете на поддержку запорожского войска, обещанную ему в тайне от русского царя Петра I козацким гетманом Мазепой. Однако, когда шведская армия, проделав огромный окольный путь по непроходимым лесам и болотам, наконец вышла к условленному месту, где она должна была соединиться с козаками, вместо обещанного войска Карла встретил лишь небольшой отряд Мазепы и его сторонников. Расчет на украинских союзников привел шведского короля к потере большей части армии и, в итоге, к поражению во всей военной кампании. Невозможность прочного военного союза между регулярной армией феодального государства и войском козаков была вызвана в первую очередь принципиальными различиями их политической организации. Институции, составлявшие основу политической системы феодального государства, были практически неразвиты у козаков, не признававших писанного законодательства, государственных повинностей и распоряжений. Запорожское войско вело себя в отношении государства как настоящая "кочевая машина войны"[1] решительно противясь любым попыткам навязать ему армейские порядки. Из основных элементов феодальной политической структуры, фактически, только церковь играла существенную роль в социальной организации козаков. Однако, хотя принадлежность к православной церкви и являлась одним из немногих формальных условий приема в козаки, на практике черты христианского сознания в запорожском войске, включавшем представителей самых различных народов и вероисповеданий, проявлялись слабо и носили формальный характер. Священники, которых присылали в Запорожье из Межгирского монастыря, не пользовались у козаков авторитетом и полностью зависели от сечевой старшины. Простые козаки нередко поносили и били дьяконов, от которых в Запорожье требовалось только одно: чтобы те хорошо пели. Если священник не имел необходимого голоса или терял способность к пению, его прогоняли из Сечи (Шерер, 1994, 178). Об особенностях козацкого права серб Юрий Крижанич, посетивший Украину в 1659 году, писал: "хотя козаки и исповедуют православную веру, но нравы и обычаи у них зверские" ("Малорусские козаки между Россией и Польшей в 1659 году по взгляду на них серба Юрия Крижанича", 1863, 115). В условиях отсутствия писанного законодательства и неразвитости политических институций основную роль в правовой организации козаков играли запреты, действовавшие по принципу табу и объединявшиеся в две основные группы: а) запреты, относящиеся к убийству, и б) сексуальные запреты. Мера наказания за убийство определялась в каждом конкретном случае степенью, в которой оно противоречило системе ценностей козацкого коллективного права. Поэтому в одних случаях наказание было суровым: виселица, битие палками (“киями”) у столба до смерти, сажание на кол и др., а в других случаях убийца мог быть помилован или подвергнут незначительному наказанию. За ранение товарища наказывали лишением конечности, а за убийство своего - закапывали заживо, укладывая убийцу на тело убитого. При этом могли помиловать за убийство в ответ на оскорбление. Например, за обзывание “жидом” или за убийство женщины. Приводить женщин в Сечь запрещалось, а сексуальные отношения с женщинами в период нахождения в Сечи наказывались смертной казнью. В безженном козацком сообществе нередки были случаи гомосексуализма и скотоложства, наказание за которые было также суровым: битие палками у столба (Скальковский, 1994 (1841), 131-140; Шерер, 1994, 180). В ходе непрекращающихся набегов, грабежей и захватов пленников, ареной которых в этот период являлась Украина, женщины рассматривались воинами не просто в качестве объектов сексуального удовлетворения, а выступали в первую очередь в роли абстрактных знаков, маркировавших успех и область вооруженного захвата. Военно-стратегическая оценка полового акта была характерна в это время для всех участников вооруженных конфликтов в регионе, рассматривавших изнасилование как обязательную форму продолжения военных действий. Однако характерно, что женщины не выступали в роли привилегированных объектов сексуального насилия, которому захватчики стремились подвергнуть максимальное число населения. Так было, в частности, в 1674 году, когда гетман Дорошенко привел войска турок и татар в Чигирин (тогдашнюю козацкую столицу) и было изнасиловано как женское, так и мужское население, а также несколько тысяч мальчиков, захваченных козаками в заднепрянских городах и переданных в дар турецкому султану (Кониский, 1846, 175-176). Поэтому в представлении западноевропейских путешественников по Восточной Европе Украина выступала как арена необычайного сексуального насилия, и прежде всего - анальных изнасилований как выражения сексуальных политик номадов (Wolff, 1994,102). В военной стратегии турок, татар и персов сексуальные политики были направлены на то, чтобы подтвердить объективность результатов военной кампании, маркировав телесно область вооруженного захвата. Так, например, когда в 1795 году персидский шах Ага-Мохамед захватил и разрушил Тифлис, его солдаты старались не только изнасиловать максимальное число женщин противника, но и пометить каждую жертву характерным знаком, надрезая изнасилованным женщинам сухожилие на правой ноге. Таким образом память о нападении сохранилась надолго, и даже по прошествии многих лет в Тифлисе еще можно было встретить старух, хромавших на правую ногу (Тынянов, 1963, 161-162). В идеале изнасилованию - как символической замене убийства в ходе номадического набега - должно было подвергнуться все население захваченной территории. Согласно логике номадического мышления, объединяющей насилие и сексуальность, индивид, по отношению к которому осуществляется половой акт, подвергается дискредитации, “опускается”, а тот, кто его совершает или способен совершить, удостаивается уважения, почета и репутации “человека чести”. Этот тип сексуальных политик идеально моделируется в условиях тоталитарного тюремного заключения, в сталинской “зоне”, где человеческая жизнь рассматривается как ничто, тогда как мужская честь (“слава козацкая” - в терминах запорожцев) - как всё. На базе этой ценностной иерархии сообществом внутри себя решается политическая проблема: как организовать порядок и дисциплину в группе преступников-рецидивистов, потенциально ориентированных на состояние анархии. Благодаря использованию коллективных сексуальных политик неформальным лидером (“паханом”) в “зоне” становится не просто самый физически сильный заключенный, а самый “достойный” - самый отчаянный, не боящийся смерти, не знающий пощады и не ценящий жизнь другого. Стандартная модель социальной стратификации “зоны” - “блатные”, “приблатненные”, “мужики” и “петухи” (“опущенные”) - использует семиотические коды, в которых секс тождественен изнасилованию и служит знаком “опущения”. В сообществе данного типа сексуально “опущенный” индивид юридически мертв, а право на убийство подтверждается правом на сексуальное насилие. Эта же логика лежит в основе риторики гоголевского Тараса Бульбы, аргументирующего свое право на убийство сына. В представлении козацкого сообщества сексуальность служит подтверждением отношений субординации, заключенных в отношениях родства. Поскольку власть начальника, отца распространяется на жизнь подчиненных, право на сексуальные отношения рассматривается как право на жизнь индивида. В форме императива это означает: “Я имел сексуальные отношения с твоей матерью, значит - я могу тебя убить.” Поэтому когда старый козак говорит Андрию: “Я тебя породил, я тебя и убью”, взрослый сын ему безропотно подчиняется и позволяет себя убить. Данный тип коллективного эроса - это мужской гомосексуальный эрос, так как он регулирует социальные отношения в группе мужчин посредством особого механизма сексуальной дискредитации. Функционирование этого механизма исключает интимные сексуальные отношения с женщинами, как исключается им всякий половой акт, который не служит знаком “опущения” индивида. Прецедент политически нейтрального секса рассматривается группой как грубое нарушение коллективного права, позор для сообщества в целом. Описывая процедуру наказания у запорожцев за любовные отношения с женщиной, Пантелеймон Кулиш рассказывает, что запорожцы, проведав о проступке своего товарища, пошли к кошевому атаману со словами: “Какой нам стыд делает Ногаец [прозвище козака - С.Ж.], пане батько! повадился ходить к пономарихе, словно пес какой!” (Кулиш, 1856, т.1, 160). В ответ кошевой тут же распорядился выследить козака, занимавшегося любовью, а затем подвергнуть обычному в таком случае наказанию - битию палками у столба до смерти. Иначе оценивались у козаков гетеросексуальные отношения, завершавшиеся убийством женщины. Такие случаи рассматривались как образцы мужественного поведения и воспевались в козацком фольклоре. В одной из козацких песен, пересказанной у Шевченко (“У тiєї Катерини...”), козаки-соперники вместе убивают свою возлюбленную Катерину, а после этого братаются и уезжают в Сечь. Примером подлинно козацкого отношения к женщине может также служить воспетый в известной народной песне жест атамана донских козаков Степана Разина, бросающего за борт ладьи свою возлюбленную - персидскую княжну. Ритуал убийства женщин был и у яицких козаков, у которых существовал обычай убивать своих жен и детей от них перед тем, как выходить в опасный военный поход. Легенда рассказывает, что этот обычай прекратился лишь тогда, когда красота одной из женщин — жены атамана Гугни — не побудила его отказаться от такого варварства, так что долго после этого поколения уральцев, происшедшие от яицких козаков, пили в память прекрасной Гугнихи, говоря: "Не была бы так хороша бабушка Гугниха, не было бы и нас" (Надхин, 1876, 131-132). Убивая женщин, с которыми они вступали в сексуальные отношения, козаки восстанавливали таким способом изначальное и приоритетное для их сообщества значение сексуальности как формы символической замены реального насилия. В этом их сексуальные политики принципиально отличались от сексуального поведения русских солдат, у которых политики трансгрессивной сексуальности уже утратили свое значение. Если мы проанализируем различия сексуального поведения запорожского войска и российского царского войска в период их совместного похода в Белоруссию в 1655-56 годах, то мы увидим принципиальные отличия в обращении с женщинами, свидетельствующие о различии коллективного эроса, лежащего в основе их военных организаций. Так "государевы ратные люди" при выборе сексуального объекта и устройстве своей сексуальной жизни на захваченной территории обычно вели себя следующим образом: они конфисковывали женщин у местного населения, забирали их с собой и коллективно использовали до поступления особого распоряжения царя - отдавать женщин их мужьям и семьям обратно. Среди собрания государственных актов Российской Археографической Комиссии, относящихся к этому периоду, сохранилось большое число соответствующих крестьянских челобитных царю типа: “о разграблении их государевыми ратными людьми и о дозволении им разыскивать захваченных своих жен и детей по государевым таборам и боярским полкам" (Акты, Относящиеся к Истории Южной и Западной России, т.14, 239, 331-334). Как правило, царь, находившийся в это время при войсках, давал положительную резолюцию на такого рода ходатайства, повелевал "полон сыскивая отдавать" и даже иногда приказывал наказывать виновных в захвате женщин. Иначе строили свои отношения с женщинами в период похода запорожские козаки. Кроме грабежей, в которых они значительно превосходили русские войска, они также забирали подходящее им мужское население деревень в козаки, а женщин убивали. В архивных материалах сохранились многочисленные государевы грамоты к козацким гетманам и полковникам с требованием строго запретить своим людям "жечь деревни, побивать и сечь до смерти женский пол, девиц и малых ребят" (Акты, Относящиеся к Истории Южной и Западной России, т.14, 453, 753-754, 901-902). Почему этого делать нельзя, козаки не могли понять, а царь не мог им объяснить и не находил никакого другого рационального аргумента, кроме того, что "нам, великому государю, со всеми нашего величества ратами в здешних местах зимовать" (Акты, Относящиеся к Истории Южной и Западной России, т.14, 902). В результате между московскими и козацкими войсками росла стена недоверия и неприязни, которая впоследствии стала приобретать этнический характер. Подчеркивая эротический характер отношений, связывавших членов запорожского товарищества, Гоголь в “Тарасе Бульбе” верно схватывает гомосексуальную природу Сечи, которую он в тоже время идеализирует, изображает как особую форму воплощения платонического идеала мужской солидарности. При этом Гоголь в духе традиций литературы романтизма не отмечает у козаков связь политик сексуальности с практиками насилия внутри их сообщества и поэтому неверно интерпретирует социальную функцию украинской женской жертвы. В действительности же козаки убивали женщин не потому, что те не интересовали их в качестве сексуальных объектов, а потому, что именно женщины репрезентировали в их представлении отношения сексуальности, которые были другого типа, другой природы, чем коллективный эрос козацкого сообщества. В основе политического механизма у козаков, как и во всякой другой утопии коллективности, лежали практики крайнего физического насилия, манифестирующего себя на символическом уровне как сексуальное насилие. Гармония мужского козацкого сообщества предполагала наличие социального слоя “опущенных”, роль которых в первую очередь играли, как это и показано у Гоголя, инородцы: евреи-лавочники, поляки, козаки неукраинского происхождения и др., которых периодически начинали массово истреблять в Сечи, предваряя знаменитые еврейские погромы на Украине конца 19 - начала 20 вв. В этом типе коллективного эроса только гомосексуальные отношения признавались нормальными, однако не в смысле отношений однополой мужской любви, а, наоборот, в смысле предельного насилия, жестокости, символом которой в номадическом сообществе выступал сексуальный акт. Как сообщает польский историк Антони Ролле в своем исследовании о роли женщин при дворе Богдана Хмельницкого, женщины в козацких полках относились к трем категориям: а) наложницы (“девки-бранки”), в) куховарки и с) “ворожки”, или “чаровницы” (Ролле, 1896, 293). Женщины, использовавшиеся в сексуальных целях и в качестве подсобной рабочей силы, ценились у козаков невысоко. Такую женщину в Сечи можно было продать татарам, обменять. О торговле женщинами в Запорожье рассказывает Кулиш: "Тогда так было, что вот уговорит девку, завезет на Запорожье, продаст, а сам вернется" (Кулиш, 1856, т.1, 102). Когда запорожцы участвовали в набегах вместе с татарами, то при дележе добычи женщины обычно отдавались татарам, которые перепродавали их на невольничьих рынках в Крыму. При захвате польско-украинских городов вместе с татарами задача козаков обычно заключалась в том, чтобы усыпить бдительность горожан: они уговаривали их открыть ворота и пустить их в город на ярмарку, купить хлеба и др., а затем, когда ворота открывались, то вместе с козаками в город врывались и татары, и начиналась резня. В свою очередь татары после захвата города часто уводили с собой в плен украинских крестьян и бедноту, помогавших им перед этим грабить город и убивать польское и еврейское населениекозаки нередко отдавали татарам и часть украинских женщин из своего табора в обмен на долю захваченной добычи. (Костомаров, 1888, т.2, 68-69). В этой ситуации Как пишет Ролле, "женщины и дети доставались после победы в основном татарам; когда же пленниц было мало, или их стоимость не отвечала добычи, которую получали после победы козаки, то татары, кроме пленниц, получали и известное число украинок; этот обычай до того укоренился, что украинский люд стал подозревать, что и Хмельницкий в этом участвует" (Ролле, 1896, 293). В ходе развернувшейся со второй половины 17 века российской колонизации Украины отношение российского государства к козакам и, в особенности, к запорожцам становилось все более негативным. “Безженность” и “бессемейность” стала одним из основных упреков к козачеству, поскольку, по мнению государственных чиновников, она мешала рациональной организации войска и приросту населения. Так, в специальной докладной записке Ф.И. Миллера “О неудобствах запорожских козаков”, представленной по поручению членов правительства в 1775 году, запорожцы в первую очередь обвинялись в том, что они “жен не держат”, “землю не пашут” и “увозят мужеского пола детей малолетних - те у них и дети” (Миллер, 1775, 74). Царское правительство считало важным условием успешной колонизации Украины ее заселение, ликвидацию “малолюдности”, для осуществления которого козацкое войско казалось русским слишком малочисленным и неэффективным. Запорожская Сечь обычно производила на российских посланников удручающее впечатление и представлялась ненадежным, незащищенным местом, неспособным выполнять функции бастиона, крепости, обращенной против татарских орд и турецких армий. Так, например, российский посланник Григорий Косов, посланный в 1665 в Запорожье для координации действий запорожских и донских козаков против крымских и ногайских татар, пришел к выводу о полной небоеспособности запорожского войска и незащищенности Сечи, и рапортовал царю Алексею Михайловичу о том, что "запорожские козаки из Сечи все разбежались в города, осталось человек с 200 и меньше, и в приход, государь, воинских людей удержать Запорожской Сечи и Русского городка не с кем, а козаки запорожские увидя немеру, пойдут в днепровские займищи или сдадутся, а мне за малолюдностью противиться с ними будет нельзя." [5] Примечательно, что в это время кошевым атаманом запорожцев был Иван Серко - один из самых знаменитых и удачливых атаманов за всю историю Запорожья, практически не знавший поражений при набегах. Важным средством успешной колонизации Украины царское правительство считало проведение у козаков военной реформы, направленной на преодоление традиций козацкого номадизма, и развитие у козаков социально-политических институций, в том числе института семьи. В начале 18-го века Петр I прямо поставил перед гетманом Мазепой вопрос об изменении военной организации козаков: завести на Украине постоянное войско, переписать население, ввести налогообложение, пошлины и, тем самым, ликвидировать безженный статус козачества. Легенда, повторяемая Вольтером, гласит, что Мазепа, изображавшийся в западной литературе как романтический герой-любовник, посчитал такую радикальную реформу на Украине невозможной и возразил русскому царю, за что получил на пиру пощечину и навсегда затаил на Петра обиду (Кониский, 1846, 199-200). По мнению российских военных, участвовавших в совместном походе русских и украинских войск в Белоруссию в 1655-56 годах, эмоциональная непредсказуемость и буйные нравы козаков делали их отряды практически неуправляемыми. Русские постоянно жаловались царю на буйства украинских козаков, которые не только грабили, но и совершали бессмысленные, с их точки зрения, убийства женщин, разорения, поджеги. Мотивы, двигавшие действиями козаков, не были ясны солдатам царской армии, для которых политики трансгрессивной сексуальности уже утратили свое значение, и событие символического изнасилования фаллическим отцом (“царем-батюшкой”) уже состоялось. В итоге между представителями двух различно организованных армий зародилась враждебность, часто приводившая к конфликтам. Козаки жаловались на неоправданный снобизм и пренебрежительное отношение к ним царских солдат, а русские воеводы доносили царю о том, что козаки не хотят им подчиняться и бьют стрельцов (Акты, Относящиеся к Истории Южной и Западной Россиии, 1889, т.14, 425, 433). Впоследствии этническая неприязнь к русским формировалась у украинцев прежде всего как враждебность по отношению к российским военным, которых украинское общество идентифицировало как москалей. Собственно “москаль” в украинском народном сознании - это не просто русский, а российский военный, солдат или офицер, принадлежащий к иному, отличному от козацкого типу военной организации, несущему постоянную угрозу украинским женщинам, которые в дискурсе солдата выступают просто в качестве сексуальных объектов. В ходе дальнейшей российской колонизации Украины оппозиция двух различных типов военной организации переросла в национальную конфронтацию. Против российской имперской военной организации, заменившей козацкую машину войны, был направлен бунтарский пафос национального поэта Тараса Шевченко, который обвинял русскую армию в политике безжалостной эксплуатации тел украинских женщин. Идея смертельной опасности любовной связи с русским военным для украинских женщин является одним из лейтмотивов творчества Шевченко. Один из наиболее характерных женских образов его поэзии - это образ “матери-покрытки”, имеющей незаконнорожденную дочь от российского военного. Поэтический эффект образа усиливается тем, что внебрачной дочери в будущем уготована та же участь, что и ее несчастной матери. Таким образом, национализм Шевченко выражался в форме антиимперского протеста против юридических, нравственных и сексуальных принципов царской армии, воплощавшихся в фигуре москаля, которым мог в конечном итоге стать каждый украинец, призванный в армию. В 19 веке Шевченко и другим представителям зарождавшейся украинской национальной литературы позиция военных по отношению к женщинам казалась предельно циничной, тривиальной и оценивалась в контексте общей критики империалистических самодержавных политик и развивавшегося в России капитализма. В отличие от нее, сексуальные политики козацкого номадизма оценивались в революционно-демократических кругах как альтернативные, направленные против самодержавной власти. К ним апеллировали как к опыту иного типа сексуальности, иного отношения к женщине. Особенно сильно это проявилось в западноевропейской литературе эпохи Просвещения и романтизма, в которой сексуальные отношения в Украине рассматривались как формы проявления особой, романтической любви. При этом особым вниманием пользовался гетман Мазепа, представленный как романтический изгнанник и роковой любовник у Байрона, Вольтера, Гюго, Пушкина и др. http://historicaldis.ru/blog/43183907474/Sergey-ZHerebkin:-GENDERNYIE-“POLITIKI-IDENTIFIKATSII”-V-EPOHU-K

Хорошая подборка фильмов о поиске и находках.

К сожалению, без текста. http://hfrir.jvolsu.com/index.php/archive-ru/58-2012-1-21/istochniki-istoriografiya/268-istoriya-izucheniya-sarmatskikh-bronzovykh-zerkal ВАГНЕР Е.В. История изучения сарматских бронзовых зеркал Просмотров: 61 ID: 268 Вагнер Евгений Валерьевич соискатель кафедры археологии и зарубежной истории Волгоградского государственного университета wagnerjack@inbox.ru Аннотация: Проанализированы работы исследователей, занимавшихся изучением зеркал у сарматов. Обозначены основные дискуссионные вопросы по проблемам типологии, хронологии, генезиса сарматских зеркал. Рассматриваются возможные варианты применения сарматами зеркал в погребальном обряде. Определяются основные цели и задачи для дальнейшего изучения сарматских зеркал как исторического источника.

Кочевники, обитавшие в евразийских степях во II-III тысячелетиях до нашей эры, не задерживались подолгу на одном месте и не строили городов. Единственные свидетельства их культуры - курганы. В этих захоронениях рядом с человеческими останками археологи часто находят разнообразные глиняные сосуды: горшки, в которых варили пищу, сосуды для питья, парадные кувшины, молочные воронки. Кандидат исторических наук Н. Шишлина, хранитель коллекций эпохи бронзы Евразийской степи и Кавказа Государственного исторического музея, в течение многих лет вместе с коллегами проводит раскопки курганов на территории Калмыкии. Ученые собрали множество образцов грунта из глиняных сосудов, найденных в древних погребениях, и исследовали их состав, чтобы получить представление о кулинарных рецептах древних кочевников. Разложившаяся пища обогащает почву фосфором, причем в растительных продуктах его больше, чем в мясных и молочных, поэтому по содержанию этого химического элемента в образце удалось установить, что было в горшке - каша, молоко или вода. В некоторых сосудах нашли кости животных, предположительно оставшиеся после варки бульона. Останки простейших паразитов, например эхинококка, показали, что степные жители ели печенку и внутренности животных. В почве из горшков сохранились пыльца и фитолиты - окаменевшие растительные клетки. Многие из них удалось идентифицировать. Полынь, рогоз и лебеду, по-видимому, использовали как приправу для каш. Кашу готовили из необмолоченных зерен дикого ячменя и овсеца: в сосудах найдены их микрореснички. Скопление пыльцы растений позволило предположить, что в некоторых горшках был отвар из трав - шалфея, мяты либо мед. Суп в эпоху бронзы варили на бульоне из мяса и печенки и заправляли зерном грубого помола, душистыми пряными травами и щавелем. В двух сосудах оказалось много микропластинок от речной и озерной рыбы - значит, кочевники готовили и уху. В нескольких сосудах нашли фитолиты конопли, пыльцу эфедры и лебеды. Геродот писал о знакомстве скифов с наркотическими свойствами конопли, но, оказывается, ее употребляли уже в бронзовом веке. Н. Шишлина предположила, что в образцах грунта, взятых в области "желудка" умерших, тоже могли сохраниться остатки пищи. И действительно, удалось обнаружить микрореснички, фитолиты и пыльцу злаков, а также пыльцу солодки, лебеды и эфедры. Совпадение содержимого желудков и глиняных горшков указывает, что поминальная еда во многом совпадала с обычными ежедневными кушаньями: мясной бульон, уха, супы с добавлением большого количества трав, каша, настои-чаи из диких трав, возможно, мед. Но, видимо, не всегда пища была полезной и здоровой: некоторые из погребенных явно страдали от желудочно-кишечных членистоногих паразитов. Найденные в сосудах и желудках споры грибка и останки клещей свидетельствуют, что продукты были заражены микроорганизмами. Кариеса на зубах жителей степи эпохи бронзы практически нет, но заметен зубной камень - результат питья плохой воды и нарушения обмена веществ. Несмотря на это продолжительность жизни степных кочевников бронзового века была довольно высокой - около 40 лет, а некоторые доживали до глубокой старости - 60-65 лет. Подробнее см.: http://www.nkj.ru/archive/articles/2567/ (Наука и жизнь, ЧТО ЕЛИ КОЧЕВНИКИ В ЭПОХУ БРОНЗЫ)

МПЦ - 40 гривен. Тираж 2360 штук. 28 рисунков. 30 таблиц