111_Сказ о том, как Василия Львовича Пушкина в "Арзамас" принимали.

[Yorik]

Начало рассказа

 

Василий Львович Пушкин, родной дядя Александра Сергеевича, был значительно старше многих из арзамасцев. В 1816 году ему было уже сорок шесть лет, но его общительность и добродушие как-то скрадывали разницу в возрасте. Он легко сходился с молодыми людьми, но в его поведении никогда не чувствовалось панибратства. Одним из его любимых занятий было сочинение остроумных и колючих эпиграмм. Когда-то Василий Львович (далее для краткости я буду называть его просто В.Л.) служил в гвардии, но давно уже вышел в отставку и вел спокойную жизнь частного человека. Наиболее близкими его друзьями были Вяземский и Александр Тургенев. С остальными арзамасцами В.Л. просто ладил, так как у них были не только общие враги, беседчики, но и общие друзья.

 

Арзамасцем В.Л. избрали заочно, на организационном собрании Общества: ведь еще в 1810 году он в стихах выступал против Шишкова. Старый боец! Но вот пришла пора очного приема В.Л. в члены общества, и над ним решили подшутить. В.Л. уже знал, что "Арзамас" - это нечто вроде литературного масонства, вот [немного позднее вы, уважаемые читатели, поймете, почему я столь часто употребляю это слово "вот"] ему и сказали, что при вступлении в Общество В.Л. придется подвергнуться довольно тяжелым испытаниям. В.Л. уже давно был настоящим масоном, поэтому он, не ожидая никакого подвоха, охотно согласился с этим предложением. Он не мог и подозревать, что проведенный ритуал был изобретен только для одного В.Л.

 

Торжественная церемония состоялась в доме Уварова. Василия Львовича нарядили в роскошный хитон с раковинами, на голову ему надели шляпу с широкими полями, завязали глаза черным шелковым платком, вручили посох пилигрима и повели из парадных комнат по крутой винтовой лестнице в нижний этаж. Там его уже ожидали арзамасцы, державшие в руках хлопушки. Эти хлопушки кидали под ноги бесстрашному В.Л. Шествие с завязанными глазами должно было символизировать блуждания бедных читателей в мрачном лабиринте славянских периодов, а нисхождение по лестнице - погружение внуков седой Славены, божественной покровительницы шишковистов, в бездны безвкусия и бессмыслицы.

 

Потом В.Л. завалили шубами, ведь у всех еще была на памяти ироико-комическая поэма Шаховского "Расхищенные шубы", над которой арзамасцы много потешались. В.Л. при этом едва не задохнулся, а обильный пот, выступивший на его лице, должен был напоминать о том ужасе, который овладевал слушателями при виде огромной, исписанной мелким почерком, тетради в руках беседчика.

 

Этой процедуре сопутствовала речь Светланы (В.А. Жуковского):

"Какое зрелище пред очами моими? Кто сей, обремененный толикими шубами страдалец? Не узнаю его! Сердце мое говорит мне, что это почтенный друг мой Василий Львович Пушкин... Сие испытание, конечно, есть мзда справедливая за некие тайные грехи твои. Когда бы ты имел совершенную чистоту арзамасского гуся, тогда прямо и бестрепетно вступил в святилище Арзамаса... Потерпи, потерпи, Василий Львович!.. Прикасаюсь рукою дружбы к мученической главе твоей! Повязка, проказница, спади просвещенных очей его! Да погибнет ветхий Василий Львович! Да воскреснет наш возрожденный

Вот!

[Это В.Л. присвоили такую кличку: Вот!]

Рассыпьтесь шубы! Восстань, друг наш! Гряди к Арзамасу! Путь твой труден. Ожидает тебя испытание".

Затем арзамасцы собрались в освещенной зале, а В.Л. провели в темную комнату, отделенную от нее аркой с занавеской огненного цвета. С его глаз сняли повязку, и В.Л. увидел чучело с огромным париком и безобразной маской. На груди чучела висел стих Тредиаковского:

"Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй".

[Вспомните эпиграф к "Путешествию" Радищева.]

Чудище изображало дурной вкус в лице Шишкова. В.Л. должен был поразить это чудище стрелой из лука. В.Л. выстрелил - и упал, возможно, от страха! Ведь одновременно с его выстрелом раздался выстрел из пистолета, который произвел холостым зарядом спрятанный за простыней мальчик.

 

Теперь к В.Л. обратился Резвый Кот (Д.П. Северин):

"Не страшись, любезный странник, и смелыми шагами путь свой продолжай... Какое сходство в судьбине любимых сынов Аполлона! Ты напоминаешь нам о путешествии предка твоего Данта. Ведомый божественным Виргилием в подземных подвалах царства Плутона и Прозерпины, он презирал возрождавшиеся препятствия на пути его, грозным взором убивал порок и глупость, с умилением смотрел на несчастных жертв страстей необузданных, и, наконец, по трудном испытании, достиг земли обетованной, где ждал его венец и Беата. Гряди подобно Данту: повинуйся спутнику твоему. Рази без милосердия тени Мешковых и Шутовских и помни, что

"Прямой талант везде защитников найдет".

Речь Резвого Кота, а главное, его сравнение с Данте, очень понравились В.Л. Также польстило самолюбию В.Л. и то, что приведенный в конце речи стих был стихом из его "Опасного соседа", который метил в Шаховского, нашедшего защитников в публичном доме.

 

Затем В.Л. расцеловал лиру и сову, которые символизировали славу и мудрость, после чего к нему обратился Чу (Д.В. Дашков) со словами:

"Прими из рук моих истинный символ Арзамаса, сего благолепного гуся, и с ним стремися к совершенному очищению. Гусь наш достоин предков своих: те спасли Капитолий от внезапного нападения галлов, а сей бодрственно охраняет Арзамас от нападений беседных халдеев и щиплет их победоносным клювом".

После этого появилась лохань с водой, и наступила очередь Кассандры (граф Д.Н. Блудов):

"Ты погибаешь, поэт легковерный! Для тебя запираются врата Беседы старшей и навсегда исчезают жетоны Академии. Но судьба еще жалеет тебя, она вещает:

"Ты добрый человек, мне твой приятен вид; есть средство спасения!"

Так, мой друг! Есть средство: оно в этой лахани. Взгляни: тут

Липецкие воды

, в них очистились многие.

[Намек на одноименную пьесу Шаховского, в которой он высмеивал Жуковского. Постановка этой пьесы и послужила поводом к созданию "Арзамаса". - Прим. Ст. Ворчуна.]

Творец сей влаги лишь вздумал опрыскать публику, и все переменилось: баллады стали определять по сходству их с прозой, а достоинства комедий по лишним ролям. Что говорю я? Один ли вкус переменился? Ах, нет, все глупцы сделались умными, и в честных людях мы увидели извергов. То же будет и с тобою: окунись в эти воды и осмотрись: увидишь себя на краю пропасти".

Пришлось В.Л. продолжать подчиняться ритуалу. Он торжественно омыл руки и опрыскал свое лицо водой из лохани, а Кассандра заканчивал речь:

"...берегись полотенца: если оно сотрет воду прозрения, ты ослеп навсегда. Злодеи будут твоими друзьями, безумцы твоими братьями. Избирай: Тьма или Свет? Вертеп или Беседа?"

Кассандра смолкла после двусмысленного намека, и с заключительным словом вступил Асмодей (П.А. Вяземский):

"Непостижимы приговоры Провидения! Я, юный ратник на поле жизни, младший на поляне Арзамаса, приемлю кого? Героя, поседевшего в бурях житейских, прославившегося давно под знаменами вкуса. Ума и Арзамаса! Того, который первый водрузил хоругвь независимости на башнях халдейских, первый прервал безмолвие робости, первый вырвал перо из крыла безвестного еще тогда арзамасского гуся и пламенными чертами написал манифест о войне с противником под именем Послания к Светлане и продолжал после вызывать врагов на частые битвы, битвы трудные, но всегда увенчавшие стены арзамасской крепости новою славою, новыми трофеями, новыми залогами победы".

Прервем на время речь Асмодея и вспомним, что Батюшков и В.Л. первыми стали выступать с критикой Шишкова, Шаховского и прочих нынешних членов Беседы любителей русского слова.

 

Асмодей же тем временем продолжал:

"Излишне и дерзновенно было бы хотеть мне руководствовать тебя моими советами. Семена арзамасских правил давно таились в душе твоей, и уже некоторые из противников Арзамаса подавились ранними плодами, взрощенными от них усердием твоим, угадавшим, что некогда перенесутся они на почву благословенную, на землю обетованную тебе, и с вышепосланными надеждами и мудрою прозорливостью Судьба, отворяя тебе двери святилища после всех и, так сказать, замыкающая тобою целое потомство арзамасских гусей, хотела оправдать знаменитое предсказание, что некогда первые будут последними, а последние первыми. Сердце мое и рассудок удостоверяют меня в справедливости моей догадки: так, ты будешь староста Арзамаса. Благодарность и осторожность вручат тебе патриархальный посох: арзамасский гусь приосенит чело твое покровительствующим крылом и охранит его от коварства крыла времени, сего алчного ястреба, скалящего зубы... на все, что носит на себе печать дарования, вкуса и красоты".

Не очень трудно представить себе, как потешались в душе арзамасские гуси, но внешне все выглядело очень торжественно, и В.Л. даже не заподозрил, что его просто мистифицируют. Ведь ему была оказана первостатейная честь быть старостой Арзамаса. Да и все хвалы в адрес его музы казались такими искренними (а во многом так оно и было)...

 

Несколько смущала В.Л. только присвоенная ему кличка: Вот!

Но была же у Дашкова кличка Чу. Так что Василий Львович оказался вполне доволен оказанными ему почестями и выступил с ответной речью, в которой он "отпевал" видного члена Беседы, поэта и князя, Сергея Александровича Ширинского-Шихматова.

 

На этом наша история о приеме Василия Львовича Пушкина в члены "Арзамаса" могла бы и окончиться, но в дело вмешался Его Величество Случай, так что наша история получила весьма достойное продолжение.

[Yorik]

Окончание рассказа

 

Следующее заседание "Арзамаса" должно было состояться через неделю. А так как Василий Львович (далее В.Л.) находился в столице, то он должен был присутствовать на нем, но случилось непредвиденное... В.Л. задержался в кондитерской, и как потом он ни торопил извозчика, обещая крупные чаевые, на заседание он опоздал почти на час.

 

 

Арзамасцы за это время успели прийти к мнению, что староста их не уважает, что и нашло свое выражение в протоколе заседания:

"Усмотря из предосудительных поступков новопринятого члена его превосходительства

Вот

, что он, едва вступив в Арзамас. Уже корячится назад и, не давши нам видеть порядочно своей головы, уже выказывает нам с некою неблагопристойною небрежностию свою задницу, так что мы не знаем еще наверное, что у него голова и что задница, заметив, что он, не согрев еще своего места в Арзамасе, уже не является к своему месту, рассудили мы, что он будет не член Арзамаса, а нечто похожее на беседное самодвигалище, ленивый угодник бездействия, зевающий шершень, мохнатый и одержимый подагрою шмель в благословенном улье деятельных пчел, -

Приказали

:

Признать сего возрожденного арзамасского гуся мертвою совою Беседы, отнять у него титло

Вот

и делать его Плевалкиным под титлом;

запретить ему ездить по улице в колеснице или на коне, или в санях, а смиренно ездить верхом на палке или в салазках, везомых тою моською, которая лаяла на слона, и держать сего слона на коленях и баюкать его с материнскою нежностью;

в стихах своих он должен призывать не музу, а Варюшку [героиню "Опасного соседа" - прим Ст. Ворчуна];

спать на сундуке;

водиться с одним сизым котом;

есть с ним из двух медных тазов;

безденежно, всякий день, отходя ко сну ставить клистир или мыльцо своей малиновке;

пить пунш из Липецких вод, подливать в него вместо французской водки свои французские романсы;

вместо лимона выжимать из головы своей мысли, и подсыпать толченых характеров вместо сахару..."

 

Не известно, как далеко могла завести праведно негодующих арзамасцев их необузданная фантазия, но тут на заседании появился припоздавший В.Л., а чуть позже него появился и Александр Тургенев (Эолова Арфа), который должен был ораторствовать на этом заседании.

 

Объяснения В.Л. были милостиво приняты собратьями по обществу, им стало стыдно за свои поспешные суждения, и санкции к старосте были тут же отменены, но весь этот инцидент было решено увековечить в протоколах общества, что и было сделано рукою Светланы (В.А. Жуковский):

"На сем месте утекло грозное негодование наличных членов, ибо его превосходительство

Вот

сам сделался наличным и вслед за ним, издавая некоторые непонятные звуки, притекла

Эолова Арфа

, нареченный оратор заседания. Члены-мстители устыдились своей поспешности, они простерли в знак примирения руки добросовестному

Воту

, который, выслушав несправедливые на него хуления, с свойственным ему снисхождением простил им их несправедливость, которая едва не сделалась справедливостью. Но дабы воздержать будущих арзамасцев от подобной постыдной поспешности, положено внести в протокол сей гнусный проект хулы и брани, а его превосходительство

Вот

произвести в старосты Арзамаса, с приобщением к его титулу двух односложных слов

я

и

вас

, так что впредь он будет именоваться

Староста Вот я вас!

И горе Беседе!"

 

На этом, однако, арзамасцы не успокоились и продолжали поливать елеем израненное сердце В.Л.:

"Привилегии старосты Арзамаса суть следующие:

I-е. Голос его в различных прениях Арзамаса имеет силу трубы и приятность флейты: он убеждает, решит (т.е. вершит власть), трогает, наказует, осмеивает, пленяет и прочее, и прочее.

II-е. Он первый подписывает протокол и всегда с приличною размашкою.

III-е. Вытребовать у него список известной его проказы с веселою музою, именуемой

Опасный сосед

, переписать ее чистым почерком, переплести в бархат и признать арзамасскою кормчею книгою.

IV-е. За ужинами арзамасскими жарить для него особенного гуся, оставляя ему на произвол или скушать его всего, или, скушав несколько ломтей, остаток взять с собой на дом.

NB. От всех сих гусей отрезываются гуски и остаются при бумагах собрания.

V-е. Место его в заседаниях должно быть подле президента, а вне заседания в сердцах друзей его".

 

Частое упоминание его поэмы "Опасный сосед" было совсем не случайным: ведь в ней В.Л. совершил едва ли не первый открытый налет на беседчиков за их пристрастие к старинным и уже вышедшим из употребления словам. Василий Львович был польщен, растроган, и об обидах более не вспоминал. Этот инцидент был исчерпан ко взаимному удовольствию, но впереди В.Л. ожидали еще новые злоключения. Вот что произошло.

 

В.Л. вместе с Вяземским вскоре отправились обратно в Москву. Дорога тогда была долгой, и на одной из почтовых станций они придумали себе развлечение: Вяземский задавал рифмы, а В.Л. сочинял на них стихи. Следует заметить, что в подобном развлечении - быстро сочинять подобные стихи, - В.Л. не имел равных среди современников. Приведу хотя бы один пример подобного творчества:

" Почтенные друзья, вас молит староста -

Не оставляйте здесь меня, пожалоста.

Я вас прошу, ваше сиятельство,

Не сделайте предательства.

Любя меня, имейте сожаленье,

Ах! Одиночество есть жизни отравленье,

Хотя б влюбилась здесь в меня посадница,

Не в Тосне, но в Москве быть хочет задница".

 

За такими-то вот развлечениями дорога протекала как-то незаметно.

 

Дома В.Л. пересмотрел написанные в дороге стихи, отобрал более понравившиеся ему, переписал их набело и отправил своим арзамасским друзьям. Он даже представить себе не мог, какой взрыв возмущения вызовут эти его дорожные стихи в столице.

 

Жуковского в Петербурге не было, и в обществе обязанности председателя временно исполнял Блудов, собравший экстренное заседание "Арзамаса", на котором и были зачитаны присланные Старостой стихи. Обратимся опять к сухому протоколу:

"Тщетно гремел звонок председателя, тщетно Кассандра (Блудов) отмахивалась жреческим покровом, дерзкие окружали ее бурною толпою, силясь вырвать и истребить навсегда отвратительных братьев

Опасного соседа

:

"Ах! Успех сего Соседа в самом деле опасного, ослепил бедного Старосту", -

так вопияли арзамасцы, -

"но разве Староста думает, что кто обедал с удовольствием в красивой парижской ресторации, того можно вести и в вонючую харчевню города Киржача. Да погибнут эти стихи поношения

Вот я Васа

и всего нашего Общества!"

 

Василий Львович был очень сурово наказан: его лишили звания Старосты, переименовали в Вотрушку и приговорили к поэтическому покаянию хорошими, а не дорожными, стихами. Соответствующие документы были отосланы в Москву, где и были оглашены на заседании московских арзамасцев.

 

Вяземский сообщал об этом событии в письме к А. Тургеневу:

"Отставному Старосте приказ был читан при Карамзине и Дмитриеве. Что делал тогда обвиненный? спросите вы.

"Он глядел на белый свет

Бледный и унылый".

 

Такого оскорбления, и от кого, от своих друзей и единомышленников, бедный Василий Львович явно не ожидал. Публичного оскорбления на обе столицы В.Л. не был намерен стерпеть, и он тут же засел за ответное, стихотворное, послание к арзамасцам. Эпиграфом к своему письму он взял слова Цицерона:

"Тот, чьи уши закрыты для истины так, что они не в состоянии услышать слова правды, произносимые другом, для того нет надежды на спасение".

 

В.Л. немного каялся, вспоминал свои заслуги и слегка порицал своих арзамасских друзей - ссориться с ними всерьез он явно не хотел Начал он тихо и скромно:

"Я грешен. Видно, мне кибитка не Парнас;

Но строг, несправедлив карающий ваш глас,

И бедные стихи, плод шутки и дороги,

По мненью моему, не стоили тревоги,

Просодии в них нет, нет вкуса - виноват!

Но вы передо мной виновнее стократ.

Разбор, поверьте мне, столь едкий, не услуга;

Я слух ваш оскорбил, вы оскорбили друга."

 

Далее наш герой переходил в наступление и, перечисляя свои заслуги в борьбе с общим неприятелем, снова порицал арзамасцев за их издевательства над собой, но в конце послания он напоминает им о необходимости совместных действий:

"Вы все любезны мне, хоть я на вас сердит;

Нам быть в согласии сам Аполлон велит,

Прямая наша цель есть польза, просвещенье,

Богатство языка и вкуса очищенье..."

 

Свое послание В.Л. заканчивает призывом:

"Нет, явною войной искореним врагов!

Я верный ваш собрат и действовать готов..."

 

Ближайшей же почтой послание было отправлено в Петербург, где и было заслушано в несколько необычных обстоятельствах. Заседание от 16 августа 1816 года происходило в карете С.С. Уварова, которая везла в Царское село также и А. Тургенева, Блудова, Жихарева, Северина и Вигеля:

"...Ни глотаемая ими пыль, ни стук колес, ни бурчание, происходившее в брюхе г-жи Арфы, ничто не развлекало арзамасцев; жадный, очарованный слух свой они склоняли единственно к посланию любезного преступника. Часто дивились, что могли быть строги к такому Старосте, но в то же время и радовались своей строгости, ибо она произвела новые стихи его. О! Будь благословенна излишняя наша строгость, и ты, о Муза старосты, ты говоришь о сединах главы его и осыпаешь их блестящими цветами юности: ты доставила ему торжество завидное, тобою вдохновенный он победил и предубеждения слабых товарищей, и наущения закоснелых беседчиков; он побранил арзамасцев и самою бранью обезоружил их критику".

 

Триумф Василия Львовича был полным! Арзамасцы покорно приняли нагоняй от своего бывшего Старосты. Ему тут же вернули почетное звание Старосты и опять стали именовать его Вот я вас , вместо презренной Вотрушки. Сияющий Василий Львович ездил по Москве и читал свое послание к арзамасцам, которое принесло ему столь славную победу. Друзья, Вяземский, Батюшков, Карамзин, Дмитриев - все спешили поздравить нашего героя.

 

На этой триумфальной ноте я и позволю себе закончить сию увлекательную и поучительную историю.