Yorik Опубликовано 7 октября, 2013 Опубликовано 7 октября, 2013 О САМОНАДЕЯННОСТИ. 23 августа 1942 года: «Утром я был потрясен прекрасным зрелищем: впервые сквозь огонь и дым увидел я Волгу, спокойно и величаво текущую в своем русле. Мы достигли желанной цели – Волга. Но город еще в руках русских. Почему русские уперлись на этом берегу, неужели они думают воевать на самой кромке? Это безумие.» Ноябрь 1942 года: «Мы надеялись, что до Рождества вернемся в Германию, что Сталинград в наших руках. Какое великое заблуждение! Этот город превратил нас в толпу бесчувственных мертвецов! Сталинград - это ад! Русские не похожи на людей, они сделаны из железа, они не знают усталости, не ведают страха. Матросы, на лютом морозе, идут в атаку в тельняшках. Физически и духовно один русский солдат сильнее целой нашей роты…» Последнее письмо датировано 4 января 1943 года: «Русские снайперы и бронебойщики - несомненно ученики Бога. Они подстерегают нас и днем и ночью, и не промахиваются. 58 дней мы штурмовали один – единственный дом. Напрасно штурмовали… Никто из нас не вернется в Германию, если только не произойдет чудо. А в чудеса я больше не верю. Время перешло на сторону русских.»
Snider Опубликовано 7 октября, 2013 Опубликовано 7 октября, 2013 Да хорошие записки ,тоже когда то читал подобные письма , они были полны безнадежности.
Uhim Опубликовано 3 ноября, 2013 Опубликовано 3 ноября, 2013 Очень рекомендую почитать книгу "160 страниц солдатского дневника" автор Абдулин Мансур, там и про Сталинград есть.Прелесть книги в том ,что написана простым солдатом, и издана не так давно, так что политкоректностью не пропитана. Читается легко и интересно. Прочитать можно здесь http://militera.lib.ru/memo/russian/abdulin_mg/index.html С ув. Uhim
Uhim Опубликовано 15 ноября, 2013 Опубликовано 15 ноября, 2013 Сегодня дочитал книгу В.И. Беляева "Огонь,вода и медные трубы " Москва 2007 прочитать можно сдесь http://lib.ru/MEMUARY/1939-1945/BELQEW_W_I/beyaew.txt Рекомендую очень сильно. Это не просто книга воспоминания старого солдата. Такого еще повествования не встречал. Если бы хотя бы каждый десятый так писал про войну и историю, то почти не было бы белых пятен истории и непоняток. Правда и свои мысли какими бы они не были. Сильная книга, местами жуткая, местами трагичная.
Uhim Опубликовано 28 ноября, 2013 Опубликовано 28 ноября, 2013 "Дневники 1941-1946 годов" Владимир Натанович Гельфанд Записки человека прошедшего всю войну, самым верным другом которому был его дневник с которым он делился всем, хорошим и плохим ,смешным, и не самыми приятными моментами из своей жизни. Показана темная сторона истории людей в армии РККА и не только. Написано про то, чего нет ни в одном фильме и почти не упоминается в книгах, в виду нелицеприятности. Изложено положение и обстановка последних дней войны и пребывание Советских воинов в Европе после войны. Кому интересен этот период- рекомендую в познавательных целях. Найти можно здесь: http://readr.ru/vladimir-gelfand-dnevniki-1941-1946-godov.html или на других сайтах
KOPMEN Опубликовано 29 ноября, 2013 Опубликовано 29 ноября, 2013 В послевоенное советское время жестокую правду ветеранам не давала писать цензура-партия это понятно, были любимчики типа Симонова и др. книги стоят но их уже и открывать не хочется.. а книги о войне после 2000 х, кому их писать? Настоящих боевых окопных ветеранов уже наверное не осталось, какие нибудь штабисты или тыловики еще на парадах ходят, а что они видели? Тоже самое фильмы о войне снятые сейчас, за редким исключением, смотреть нет желания, а глядя на жирные морды нынешних реконструкторов-гансов кайфующих от формы и железок фашистов блевать хочется.. Ссылки посмотрю, возможно понравятся, спасибо.
арай Опубликовано 29 ноября, 2013 Опубликовано 29 ноября, 2013 А для меня война ,это рассказы моего деда. Хотя, все ли он мог мне, тогда еще ребенку, рассказать ? Умер, когда мне было 10 лет. Но детские впечатления врезались в память. И останутся со мной до конца.
Uhim Опубликовано 29 ноября, 2013 Опубликовано 29 ноября, 2013 Если стараться объективно глядеть на вещи, то были хорошие и плохие люди с обоих воюющих сторон (примеров много) и ветераны :одни были в любимчиках у начальства , других по различным причинам гнобили. Одни были в тылу, другие на передовой, и каждому нужно что-то рассказывать . Но всё вместе это и есть наша история. Историю надо знать, какой бы она не была, а не так ,как принято, что выгодно распространить, что не выгодно утаить. По поводу ветеранов. Да это печально, но большинство ветеранов сейчас это люди которые успели повоевать в конце войны, или вообще НЕ ВОЕВАЛИ! Ведь тем, кто пошел на фронт в 1941 году, пусть даже в 16-ти летнем возрасте, сейчас должно быть 88 лет! Те кто пошел в 1945-том году в 16-ти летнем возрасте, сейчас уже 84-летние. Грустно...
Yorik Опубликовано 29 ноября, 2013 Автор Опубликовано 29 ноября, 2013 Да, мой дед умер год назад, 90 лет... Сталинград, Севастополь, пол Европы... Зенитчик.
shoni Опубликовано 2 декабря, 2013 Опубликовано 2 декабря, 2013 А мой дед умер давно. Самый старший в многодетной семье. Тяжелое детство.Юность. Начало войны. Партизаны. Пол Европы пешком. Несколько суток в воде оз. Балатон. Поднятие целины и т.п. И в конце жизненного пути, во снах- лица немецких солдат, которых пришлось уложить в советскую землю из пулемёта. Да...
shoni Опубликовано 2 декабря, 2013 Опубликовано 2 декабря, 2013 Вот небольшой рассказ моего товарища . С ув. ПОЛЕ Безвестным защитникам Киева посвящается (новелла из жизни, прошлой и недавней) …Война – дело молодых, лекарство против морщин. Красная-красная кровь через час уже просто земля,…. Виктор Цой, «Звезда по имени Солнце» Погожим вечером этого апрельского дня я возвращался со своего «местечка», под Киевом. Там, в уже таком далеком 41-м, проходила линия обороны. Находки там, скажу я Вам, еще есть. И это не смотря на то, что выносилось оттуда разное «добро» предыдущими поколениями таких же искателей военных редкостей. В общем, день прошел не зря. Находки кой-какие имелись и приятно оттягивали небольшой, но довольно увесистый рюкзачок. Выпав из маршрутки и направляясь восвояси, сам не заметил, как в такт неспешным размеренным шагам, плавно погружался в некую легкую путевую нирвану. Наверное, от приятной усталости… Мое состояние прервал телефонный звонок. Звонил товарищ по прозвищу «Француз». «- Привет! Короче – так. Сегодня ночью мы окучиваем наше поле на КиУРе, ТО поле… Ну, ты помнишь. Возле два-ноль-пять… Копать будем ночью… конкуренты уже наступают на пятки!» ...приятная нирвана улетучилась вмиг … «…У тебя на сборы полчаса. Мы за тобой заедем». «- Так я ж только что примерно оттуда» - слабо отпираюсь, предчувствуя бессонную ночь. «- Ну, дело твое, хотя программка обещает быть интересной!» «- Ладно, на подъезде перезвони. Выйду…» Так. Времени не много. Как раз помыть руки и выпить чашку чаю, покрепче. Один плюс – шмотки и оборудование собирать не надо. Через час выдвинулись в указанное место. Дожидаясь темноты, расчехляли и собирали приборы, доставали заботливо припрятанные под ковриком автомобиля лопаты. Из оборудования – давно оправдавший себя «глубинник», пара ручных МД на «дозвон», и три - четыре лопаты. «- Не тащи свою лопатку, мелкая она, какая-то.» - бросает мне «Максай», собирая на корточках раму «глубинника». «- Зато она везучая, ворованная. Да и шуровать ею в узком раскопе удобней – отвечаю я, насаживая свою лопату на короткий черенок. В сумерках выходим на поле. Поле как поле. Ничего примечательного. Разве что ряд высоченных тополей с западной стороны вдоль старой грунтовки, видимо старше последней войны. Спина ощущает значительное снижение температуры. Да, днем уже тепло, а ночью еще холодно. Апрель есть Апрель. Это вам не август…. * * * … август, уже август. Война идет без малого два месяц, а наши откатились под Киев! Жара. Поле изрыто окопами, стрелковыми ячейкам, воронками от взрывов. Рыжий лейтенант сказал, что несколько дней назад немцы выбили отсюда наших из соседней дивизии. Теперь мы занимаем те же позиции. Одна радость – копать меньше. Нас осталось не много. Из роты человек тридцать. Остальные лежат, где-то неподалеку. Кто-то остался там, за речушкой, в десятке километров отсюда. Та атака далась нам дорого, очень дорого. Третий батальон половину состава потерял в садах на околице Белогородки. Пригибаясь, пробираемся вдоль проселочной дороги, по пшеничному полю. Вернее по тому, что от него осталось. А осталось немного. Спотыкаюсь обо что-то - каска. Вот еще две, совсем новенькие каски. Русские каски… * * * ….каски, это русские каски! Проклятые большевики, неверное, опять будут контратаковать! Тыкаю пальцем в плечо унтер-офицера Бихмана и пальцем показываю в том направлении, где только что мелькали на фоне выкошенного нашими минометами грязно-желтого поля, зеленые бугорки. Он склоняется на дно окопа и в полголоса передает направление и расстояние до них телефонисту соседней минометной батареи. Красный кабель, скрученный небольшой бухтой висит прямо на стенке окопа на штыре заземления. Сзади справа раздается длинная пулеметная очередь. Ба, пулеметчики их тоже заметили. Глазастые ребята. Впрочем, у них наверняка имеется бинокль. В ранних сумерках хорошо видны огоньки трассирующих пуль, уносящихся к цели. Думаю, что наблюдателям с минометной батареи их тоже видно. Чуть впереди справа ожил другой пулемет. Он бьет из-за русского бетонного бункера, уничтоженного позавчера. Минометная батарея закопалась как раз между нами и тем пулеметным расчетом. Со стороны баратеи уже слышатся минометные выстрелы. Странный все-таки звук выстрела у миномета. Что он мне напоминает? …. Он напоминает мне детство. Примерно, то же я не раз слышал, когда мимо нашей усадьбы проходил небольшой паровозик, тянущий груженые вагонетки из гранитного карьера. Вот и опять – «Чаф-ф-ф, Чаф-ф-ф»… * * * ….«Чаф-ф-ф, Чаф-ф-ф» - немецкие минометы кашляют, как больная собака. «-Ложи-и-ись!!!» кричу я падая, и не узнаю собственного голоса. С высоты слышно, едва слышно этот ужасный шелест. Мозг приказывает телу вжаться в землю! Хоть в самую маленькую ямку!! Разрыв! Недалеко!! Почти рядом!!! В спину – толчок, как тяжелой подушкой. Еще разрыв, и еще, еще, еще… * * * …еще, еще раз пройдись. Ведь был сигнал! Значит – что-то есть? «Максай» со «Стеком» заносят раму с другой стороны. Прибор взвизгивает и непрерывно пищит на самом высоком тоне. «- Да! Вот это сигнал! Какой-то мегасигналище!» - говорит «Максай» и относит раму в сторону. Я подношу лопаты. «Француз» пытается дозвонить намеченное место своим МД. «- Да, вот здесь что-то есть, и здесь….» - говорит он, чертя носком ботинка на мокрой от росы земле с ростками жидкой озимки «- сигнал слабый. Или глубоко, но железо – однозначно!» На пару со «Стеком» обкапываем периметр будущего раскопа. «- Наверное, опять противогазный сброс. Сколько мы их мы сегодня подняли? Три? Или пять?» - то ли размышляет, то ли спрашивает «Максай». «- По моим подсчетам – уже штук семь» - отвечает «Француз» - «Надо бы их убрать отсюда подальше, а то сами же будем на них натыкаться.» «- Мы на свои же раскопы скорее будем натыкаться!» - парирует «Максай». И он прав. «Ямки» после нас – прощай полуось, прощай комбайн! Конечно, засыпаем, как можем. Но с каждой следующей ямой эта «пионерская зорька» играет все меньше и меньше. Сказывается усталость и бессонная ночь…. Мы углубились на пол-метра, а источник сигнала все не видно. Но металлоискатель упрямо твердит нам – «Там оно, там!!!» И с каждым сантиметром он говорит это все громче и громче. Наконец, лопата скрежещет по ржавому металлу. Все, как по команде, склоняются над раскопом. Очередная порция адреналина – впрыснута! «- О, опять касочко!» - говорит «Максай» и обкапывает ее вокруг. Лопата стукается во что-то, никак не напоминающее по звуку железо, или дерево. «Француз» смотрит на часы – 00 часов 48 минут. «- Доброе утро, товарищи!» Все без слов понимают, что произошло. Да, мы опять нашли бойца. В считанные минуты раскоп меняет свои первоначальные очертания. Грунт довольно тяжелый, хорошо спрессованный, но нам это уже не мешает. Мы идем по «премесу». Да, адреналин имеет место быть, адреналин помогает! «Стек» уходит за пакетами. Такими черными, плотными... Мы с «Максаем», присев на землю, руками просеиваем почву, вынутую из ямы. Стараемся выбрать все останки, и медальон не пропустить. Медальон пропустить нельзя, потому что НЕЛЬЗЯ! На это уходит минут тридцать – сорок. «Француз» копошится в яме. Что там происходит нам не видно. Вот он выпрямляет спину и протягивает комок земли со словами «А вот и медальончик!». Между его пальцев торчит эбонитовая капсула. Беру его вместе с комком земли и заворачиваю в другой пакет. «- На досуге буду разбираться. Вот, не зазря мы здесь ночку коротаем» говорю ему. «- Да, собственно, ради этого, мы сюда и приехали! – подытоживает «Стек». «- Наш боец с «Орбитом», видно, не дружил.» - мрачно шутит «Максай», рассматривая череп. Действительно, зубы темно-коричневые, довольно стертые. Подымаю большую берцовую кость. Поверхность сустава рыхлая, но площадка практически ровная. По всем признакам погибший был невысокого роста, пожилой. Короче – «Дедушка»… * * * ….«Дед» вскинул руки, охнул и как-то нелепо повалился боком в дымящуюся воронку. Я заметил это краем глаза. Он залег впереди, метрах в тридцати. «-«Дед», а «Дед» ты живой, что ли?» - в полголоса зову его. Тихо. Не стонет. Значит все, нету теперь «Деда»... Столкнулся с ним в самом начале, на сборном пункте Армавире. Росточка небольшого, метр с кепкой. Пока подавали эшелон, он все курил. Самокрутки были одна другой толще. Как его призвали с молодыми, не знаю. Говорят - сам напросился. Потом, уже под Киевом, на левом берегу Днепра он на марше пер на себе коробки лент для пулемета и две сумки с гранатами, не считая того, что само собой положено нести солдату – каска, подсумки, противогаз, винтовка…. * * * ….винтовка? Где же она? Ну вот, сползла за бруствер. Теперь она вся в пыли, проклятой русской пыли! Три дня назад я утерял принадлежности для чистки. Видимо, пенал вывалился где-то в окопе у пулеметчиков. Наверное, его втоптали в дно, вместе со стреляными гильзами. Надо будет выпросить у кого-нибудь из легкораненых, когда утром их будут отправлять c передовой. Они им все равно уже не понадобятся. Наши минометы бьют уже более пятнадцати минут. На темнеющем горизонте видны блеклые вспышки и слышна отдаленная канонада. Там расположены русские гаубицы. Ясно слышен свист налетающих снарядов. Падаю на дно окопа. Жду. Секунды тянутся так бесконечно долго…. Земля подо мною вздрагивает. Нет, перелет. Снаряды рвутся где-то сзади, на окраине разрушенной деревни. Перерыв, опять свист. Султаны взрывов вырастают впереди – перелет. Сейчас русские канониры скорректируют прицел и накроют нашу передовую линию. Да, так и есть. Опять этот свист. Снаряды ложатся совсем близко, между нами и тем местом, где я полчаса назад заметил русские каски. Бумм, бумм – все ближе и ближе…. Я лежу на своем 98-м маузере. Рукоятка затвора больно давит в живот. За ворот сыплется сухая земля с бруствера. Бумм, бумм, бумм. Меня отрывает от дна окопа. Ноги придавливает обваливающийся внутрь бруствер. «Пафф»… Где-то надо мной непонятный хлопок. Спустя мгновение что-то тяжелое со звоном падает передо мною в окоп. Все, прощай мама! Это русский снаряд! Сейчас все это кончится!... ??? …Мрак. Тишина звенит в ушах, как ствол миномета после выстрела. Осторожно подымаю голову. Лицо ощущает тепло и пахнет горелой серой. Но ведь взрыва не произошло!? Или я его не ощутил??? Или я уже в АДУ??? Говорят, там пахнет серой… Протягиваю руку – в моем окопе лежит неразорвавшийся русский снаряд! Он еще горячий… Кончиками пальцев ощупываю его. О-о-о. Да это шрапнель, пустая шрапнель. Повезло мне! Будь это фугасная граната – ангелы пели бы у меня на плече… Уф-ф-ф! Пытаюсь подняться на ноги. Они словно ватные. Из-за ручья, с пологой низины по расположению русской батареи ведут огонь наши 15-сантиметровки. С той стороны слышны разрывы… * * * …разрывы, это разрывы. Воронки, изобилующие рваной снарядной сталью. Голяк! Пустышка! Но через несколько метров мы снова зацепляемся за что-то. Копаем быстро, по 5 минут на каждого. Оп-па! Снова рваное железо какое-то. «Француз» водит своим прибором над землей и сообщает о присутствии цветного металла. «- Хорошо бы найти где-то здесь ГСС по 41-му году. Вот это была бы удача! Я, может, после такой находки и с копом бы завязал!» - смеется он. «- «Героев» в траншеях на передке в 41-м вряд ли было» - отвечаю ему – «Герои Союза», они в тылу нужнее. Так сказать, в воспитательных целях. Здесь все - простые солдаты. Да и наградами Родина в начале войны не особо разбрасывалась». Копаем дальше. Из земли извлекается нечто, не похожее ни на что. Пальцами счищаем налипшую землю. Оказывается – корпус шрапнельного снаряда, 122-мм. Дистанционная трубка рядом. Внутри груда свинцовых шариков. Часть из них высыпалась при ударе о землю и теперь яростно звенит на обширной территории. Опять пустышка! Ну что ж, пойдем дальше. Время идет вперед, а мы идем по полю. Глубинник – чуть впереди. Прибор завыл и не прекращает. Вот, вот оно!!! Определяемся с габаритами и местом. Теперь нужно дозвонить. Интересно, что там? «- Парни, дайте погреться.» - бормочет «Максай» и берет в руки лопату. Он с глубинником полночи «отдыхал», замерз, теперь пусть «греется». Сажусь на корточки рядом, свечу в яму своим фонарем. Из ямы раздается хруст разбиваемого стекла. Опять противогаз. Вот хобот с фильтрующей коробкой. Ха! Еще один. Да, прямо какой-то противогазный сброс. «Максай» с разгона воткнул лопату в коробку и теперь вынимает обломки, чтобы не мешали. Сохранность шлем-маски поражает. Резина ничуть не изменила свойств. Хоть сейчас одевай. Вместе с землей из ямы вываливаются кости фаланг пальцев. Еще один! Время 2 часа 15 минут. Так, где пакет? Я опять на «пересеве». По ходу складываю останки и вещи. После получаса работы пакет как-то подозрительно распухает. А мы ведь еще не все извлекли. Да и каски почему-то две. Периодически прозваниваем раскоп. Звенит, опять звенит. «- Нет, только не это. Мы так не договаривались! Похоже, их тут двое…» - говорит «Максай», отбрасывает лопату и выбирается из раскопа, уже довольно широкого и как всегда глубокого. Его сменяет «Француз». Еще полчаса работаем в том же темпе. Теперь ширина ямы позволяет и туда спрыгивает «Стек». «Максай» просеивает землю вместе со мной. «- Похоже, медальончик» - говорит «Максай» и протягивает мне продолговатый предмет. Увы, нет. Это немецкая винтовочная гильза с отбитым дульцем. А вот таки ОН, медальон. Граненая эбонитовая капсула с кругами на донце. И почти сразу Стас достает из противоположной стенки ямы второй. Опять лопата задевает что-то металлическое. Какая-то проволока кольцом. «Стек» отдает ее «Максаю». Он пробует разогнуть, но проволока сталистая, пружинит. На одном из концов – набалдашничек с отверстием. Тяжелая жизнь была у этого шомпола. «- Шомпол… трехлинеечный….. был…» произносит он без энтузиазма. «- Ищите дальше, там и треха должна быть.» - говорю им я. «- Ну, вот и она. И не барахоленная» - говорит «Стек», пытаясь раскопать землю в том направлении, куда уходит ствол винтовки. Но лезвие лопаты не находит металла в том направлении, хотя полностью уходит а грунт. Подкопав под нее, он выворачивает винтарь из земли. «- Да, какой шомпол, такая и треха!» - говорит он. Мы с интересом рассматриваем ствол, выгнутый почти под 45 градусов. Дульного среза нет вообще – оторвало взрывом. Странно, но дерево приклада тогда не сломалось, затыльник был там, где и должен быть. Гнутая винтовка идет по рукам. Остатки трухлого дерева сыплются на землю. В отвале всплывает оторванный и сплющенный кусок ствола, так – сантиметров двенадцать или около того. «- Если никто не претендует, заберу» предлагаю я. Фраза повисает в кромешном молчании. Да и все в курсе, как я отношусь к антуражным вещицам. Ну, значит, так тому и быть. Пытаюсь своей лопатой открыть затвор. Удивительно, но он поддается и в конечном итоге выпадает из коробки. Вот, лажа! Личинка осталась внутри… Из корпуса затвора торчит блестящий ударник. Металл – как только что с завода. Показываю это чудо парням. Кончик бойка заворонен, чернение абсолютно не стерлось. Винтовка, видно, не успела толком и повоевать. Под занавес из ямы вытащен стабилизатор от немецкой 8-сантиметровой минометной мины. Теперь нам все становится ясно. Мина угодила в ячейку, как раз между этих двух бойцов. Остальное представлять себе как-то не хочется. Страшно…. * * * …Страшно! Если «герои» скажут, что нет – вранье! Страшно, очень страшно. Но и к страху мы постепенно привыкаем, он становится частью нашей жизни, частью этой войны. Обстрел закончился. Где-то далеко гремят отдаленные взрывы. Справа из-за высоты лупят нам в тыл орудия. Оказывается, там тоже немцы. Получается, что наша оборона врезалась клином в их порядки? Или они зажали нас с двух сторон на этом поле? Справа от нас окопались остатки какого-то батальона соседней дивизии. Не то 133-й, не то 144-й. Их тоже жмут на высотке и регулярно обстреливают с того берега ручья. Кто-то сказал, что там наш ДОТ обороняется. За толстыми стенами, наверное, спокойней. Переползаю из воронки в воронку назад. Там где-то было пустое пулеметное гнездо. Вчера его занял мой землячек и парнишка киевский из пополнения. Пополнение пригнали три дня назад, даже без винтовок. Винтовки им быстро насобирали. А этот, что с земляком, настырный – сам нашел. За приклад из засыпанной воронки вытащил. Только ремень в руке прежнего хозяина остался. Кто был тот, первый – не смотрели, присыпали сверху землей, после разберутся. Вот, где-то тут они сидели. Ну и дела, может ошибся я? Воронка есть а их нет. Вот только чья-то противогазная сумка валяется. Спихнул все в яму, из которой разило гарью. Зарыл, как мог, прикладом своей винтовки… Вон, кажись, еще наши копошатся. Пытаюсь встать. Ночь ведь, до немцев, поди, далеко, им не видно. Подхожу. Правда, свои. «- Чего копаете – спрашиваю – ночью?» «- Не, - говорят – мы ком. ода своего хороним.» «- Наш, Краснодарский?» «- Нет, хохол, с-под Кировограда. Фамилия его Сушко. Его Миной посекло.» «- Кадровый, что ли?» «- Да, кадровик. Он нас из Армавира сюда вез. Человек степенный. На рожон не посылал, зря своих людей не гробил. Вечная ему память» «- Слышь, а справа кто есть?» - спрашиваю у крайнего. «- А ты сползай, посмотри. А нам и тут хорошо.» «- Ну, пока, славяне!» И я ползу дальше, забирая вправо. Хлопок и в темное небо взлетает белая ракета. А немцы-то совсем рядом! Мертвенный свет ракеты вырывает из темноты такую картину. Широкий окоп, на бруствере стоит наш пулемет, Максим который. Привалившись к нему, спит пулеметчик. Нашел время! Заползаю в окоп. Тормошу его за плечо. Он падает на патронные коробки, как мертвый. Засовываю руку за ворот гимнастерки – холодный! На руке что-то липкое, как вакса. Переворачиваю его лицом вверх. Следующая ракета освещает обескровленное лицо. Вернее пол-лица и пол каски. Моя рука в его крови. Выползая прочь из окопа, сгребаю пшеничную солому, пытаясь стереть кровь… * * * …кровь, моя прусская кровь не дает покоя некоторым идиотам, особенно тем, из Мюнхена. «Кость нации!!!». Они произносят это с таким видом, как если бы я украл у них последние две марки! И те тупые сельские быки из-под Маннхайма тоже не лучше. Хорошо, что капитан наш тоже пруссак. Одергивает. Все как будто утихло. Русские даже не пытаются стрелять. Сейчас бы мы застали бы их врасплох. Но команды к атаке не было. Да и атаковать ночью рискованно. Со стороны неприятеля стелется дымок. Стою в окопе боевого охранения и смотрю на восток. На часах половина третьего ночи. Скоро рассветет. Рядом, привалившись к стенке окопа, сопит Битнер. Родом он из Брауншвайга – города Льва. Только на льва он мало похож. Трусоват и ленив. Пулеметчики, те что справа, отстреливают осветительные патроны. Тот русский бункер, что на берегу ручья, изредка огрызается короткими пулеметными очередями. Почему саперы его до сих пор не взорвали. Из-за него мы топчемся здесь почти неделю и не можем сбросить русских с этой высоты. Со стороны русских слышится, какая-то странная возня, шорохи, звяканье. Может они готовятся к ночной атаке. Интересно, много ли их там? Ведь за неделю мы истребили здесь не меньше батальона. Вот, вот опять. Они подползают к нам, никак не иначе. Я с силой трясу за плечо спящего Битнера и объясняю ему, что надо доложить командиру. Он, тараща сонные глаза, пытается вылезти из нашего окопа в сторону противника! За ремень стаскиваю его обратно и рукой показываю ему, в какую сторону ему нужно идти. Он исчезает в темноте. Нужно проверить винтовку. Только чтобы тихо. Никаких щелчков. Открываю затвор и отвожу до половины назад. Патрон в стволе, проверяю пальцем. Закрываясь, затвор противно хрустит. Туда попал песок. Досадно. Опять прислушиваюсь. Тишина. Тишина пугает, и пугает неизвестностью. Может бросить гранату? Нет, она не долетит. До источника звука метров 50 - 70. Нет, не долетит. Вот опять шуршание! Взлетающая ракета освещает сгорбленную фигуру в не нашей каске с винтовкой в руке. Призрачный свет окрашивает фигуру и все вокруг в серебристо-белый цвет. Полутонов нет. Ракета гаснет. Я вскидываю винтовку и выпускаю пять пул в ту сторону. Попал ли я, мне не видно. В наступившей темноте слышится короткий хрип и короткая двухсложная фраза, сказанная явно по-русски. Именно – сказанная, в полголоса. Я ее отчетливо слышал. По-русски я не понимаю, но, судя по интонации, их атака сорвалась! Как из-под земли вырастает унтер-офицер Бихман с автоматом под мышкой. Он шепотом начинает распекать меня по поводу моей стрельбы. Да он как с цепи сорвался! В конце концов, он срывает с плеча свой автомат и дает две длинные очереди в сторону неприятеля, при этом кричит мне в ухо: « Ну что, теперь ты доволен!!!» С той стороны не происходит ровным счетом ничего…. Тишина опять повисает над полем. Ее изредка разрывают хлопки ракетницы и шипение ракет. Унтер-офицер еще 15 минут стоит в моем окопе и молча, курит в кулак, слушает. Потом, как бы вспомнив, меняет магазин в автомате. Вынутый засовывает за голенище сапога. Постояв еще минут, пять, грязно ругается и уходит. Теперь мне до утра не уснуть, хотя в окоп ввалился Битнер и он готов сменить меня на посту. Скорей бы утро…. * * * …Утро не за горами, а мне завтра на работу. Глаза от бессонной ночи как будто засыпаны песком. Тру их чистым местом на грязной перчатке. Мы практически не разговариваем. Работаем молча. Пока мы с «Француз» раскапываем очередное место, «Стек» и «Максай» пошли дальше, и тоже что-то нашли. Но далеко они не ушли и ковыряются совсем рядом. «Француз» молодец. Докопался таки до еще одного нашего солдата. Я посильно ему помогаю, хотя какой сейчас из меня помощник. Почти сутки с лопатой наперевес. Этот лежал неглубоко, сантиметров 40-45, ровно, лицом вниз. На нем прослеживались остатки шинели, которые мы приняли, было, за слой сгоревшей соломы. «Француз» высказал предположение, что его похоронили и, видимо, свои же. Он такое встречал. Еще раз просеиваю руками отвал. Пусто. Медальон находим там, где и положено – в районе пояса брюк. Теперь бы мне их не перепутать. Кульки, в которые вместе с землей помещены капсулы, небольшие, но изрядно оттягивают карманы куртки. Подошел «Максай» и сообщил, что они подымают еще одного, и медальон нашли. Он, молча, протянул комок мне. Рулон пакетов стал в три раза тоньше, чем был вечером. Мы как раз закончили со своим и подошли к их раскопу. Сил на засыпку ямы не осталось совсем.… * * * …совсем, неужели совсем никого не осталось? Согнувшись, стою на почти открытом месте. Хлопóк, и ракета застает меня врасплох! Падать уже нет времени. Бахает выстрел, почему-то гораздо правее, и что-то сильно толкает меня в бок, и обжигает ногу. Из пересохшего горла вырывается хрип. Я падаю навзничь, гремит еще несколько выстрелов подряд. Шарю дрожащей рукой по левому бедру – кровь. Ранен! Как все глупо получилось, твою мать!!! Последние два слова я почему-то произношу вслух, спокойно, но в голосе звучит острая досада. Метров за сто слышится какое-то клокотание. Через несколько минут две длинные очереди оттуда вспарывают ночь. Пули свистят высоко над головой, но это совсем не радует. Правой рукой пытаюсь нащупать перевязочный пакет. Зубами рву клеенчатую оболочку. Кое-как обматываю ногу, прямо поверх галифе. Пробую ползти, но силы быстро уходят. Боль сильная, но не острая. Нога холодеет. Опять пытаюсь ползти, на спине, отталкиваясь каблуком, приподымая себя руками. А руки-то свободны, обе! Значит, винтовка осталась там! Приехали! Сваливаюсь в чей-то пустой окопчик. Противогазная сумка больно бьет по раненой ноге. В глазах темнеет…. Хлопков мне не слышно, но ракеты регулярно взмывают надо мной. В свете ракет замечаю, что бинт съехал почти на колено, но кровь почти не идет. Что же делать??? Хорошо, если утром подойдут наши. Но это если повезет. А если не повезет и немцы с рассветом пойдут в атаку? Противогазная сумка! Там у меня припасен пистолет и гранаты!!! Стаскиваю сумку с плеча и вываливаю содержимое прямо на дно окопа. Так и есть, вот он. Маузер! Взял с убитого танкиста дней десять назад, когда отходили то реки. Пальцы убитого занемели, и пришлось вылить на рукоятку масло из масленки. Теперь он мне здорово пригодится. И патронов вчера раздобыл из брошенного автоматного диска. Да, теперь мне спокойней будет. Вот еще гранаты заряжу. Вот они, новенькие, как елочные игрушки, в бумажной упаковке. Стой! А запалов то нет! Сумка пустая…. Ракеты перестали взлетать над полем, и стало видно, что наступает утро. Тополя на дороге, что ведет в деревню, из сплошной черной стены превратились в обычные деревья. Уже можно различить отдельные ветки… * * * …Ветки на деревьях уже вполне различимы. Глаза слипаются. В окопах с обеих сторон тихо. Пулеметчики перестали отстреливать ракеты, так как хорошо видно уже метров на 100-150. Раздается свисток унтер-офицера. Это сигнал к атаке! Мы нехотя покидаем окопы. Что ждет нас там? В общем – ничего хорошего. Сзади нас на дороге слышится гул мотора. Приятная неожиданность – нашу атаку поддержит бронемашина с пулеметом. Вот она поравнялась с нашей цепью, ведь мы идем медленно… Пройдено уже метров 50, а у русских по-прежнему тихо. Но нет! Издали, с самого края поля короткими очередями открыл огонь русский пулемет. Бронемашина огрызнулась огнем в ответ. Бухнула граната. Левый фланг залег и мы остановились. Кто-то из бравой, но необстрелянной югендовской молодежи тоже припал к земле. Я опустился на колено, наблюдая за происходящим. Наши минометы молчали, так как мы миновали пространство, отделяющее нас от русских. Справа от меня унтер Бихман присел на бруствер русского окопа и смотрит вниз. Потом повернулся ко мне и поманил рукой. Подбежав к нему, я увидел, что в окопе полулежит раненый русский солдат. Лицо его было желтым, в цвет грязной пшеничной соломы, свисающей с бруствера. На ноге, прямо поверх брюк был намотан почерневший от крови бинт. Рядом валялись продолговатые бумажные свертки, обмотанные бечевкой, патроны и вещевая сумка. Он был еще жив. Глаза его были открыты, и смотрели на нас с усталостью обреченного человека. Бихман спрыгнул в окоп. Неожиданно русский поднял руку. В ней был зажат пистолет!!! Но раненый слаб и вороненый ствол «маузера» заметно пляшет. Мы оцепенели, а ствол продолжает плясать…. * * * …Первым очнулся унтер. Сапогом он ловко выбил пистолет из руки русского, поднял его и стал рассматривать. «- Это же немецкий пистолет, «маузер»! Вот до чего мы докатились! Эти большевики пытаются убивать нас нашим же оружием!» - почти выкрикивал он, при этом деловито оттянул несколько раз затвор и сунул пистолет себе за ремень сзади. Потом, схватив русского за плечо, рывком перевернул на живот. Тот обмяк и сложился в поясе, как испорченная кукла. Каска съехала ему на лицо, обнажив короткие русые волосы на затылке. Унтер снял с плеча свой автомат и направил, было, ствол на русского, но передумал. «- Дай мне свою винтовку!» «- Это еще зачем?» - спросил я. «- Из-за твоих ночных выходок я впустую сжег целую уйму патронов! Теперь отдуваться будешь ты, прусская крыса!» - и он схватил ремень моей винтовки. Спорить было бесполезно, и я отпустил. Он приоткрыл затвор, убедившись в наличии патрона. Сапогом сдвинул русскому каску на затылок, приставил к ней ствол и выстрелил. Каска подпрыгнула. Лежащий не пошевелился. Выброшенная гильза золотом блеснула в лучах восходящего солнца, и беззвучно упала на седую от утренней росы солому. Он протянул винтовку мне обратно со словами: - «Собачий чистоплюй, надо было заставить тебя сделать это! А теперь, вперед! Ма-а-арш!!!» Он выбрался из окопа и зашагал вперед. Цепь двинулась вперед, и я тоже побежал догонять своих. На бегу обернулся, чтобы увидеть это последнее пристанище солдата… …и понял! Это – Он! Тот русский, в которого я стрелял ночью. Хотя он и был врагом, но на душе почему-то стало гадко. Но, мы шли вперед, а впереди был Киев…. * * * …Впереди был Киев. Уже встало солнце, когда мы въехали в город. Усталость накатила, но чувство выполненного долга грело душу. Подъезжая к «конторе» (домой идти было бесполезно) я вертел в руках каску последнего из поднятых ночью бойцов. С виду – целая. Но, высыпав остатки земли, заметил сзади, чуть выше ранта небольшое рваное отверстие. От пули… «- Его добили, в упор, в затылок!». В машине повисла тишина…. * * * …Тишина. Уже утро. Где-то впереди раздалась трель свистка, как на футболе, до войны…. С той стороны были слышны приглушенные гортанные слова, хруст соломы. Загрохотал «Максим». Значит, кто-то все-таки остался. Ему вторили другие очереди. Слева что-то гудело и лязгало металлом. Наверное, танки, подумал он. Рука попыталась покрепче сжать рукоятку пистолета. Получилось, но слабо. Впереди мелькнула каска, серо-зеленная, с растопыренными краями. Ну, вот и все. Они пошли в атаку раньше. Руку с пистолетом он спрятал под штанину. Теперь скоро. За бруствером появился первый фашист. Рукава закатаны, на плече короткий автомат. Немец остановился, сел и свесил голову в окопчик. Потом помахал кому-то рукой. Крадучись, подошел другой, с винтовкой на перевес. Первый забросил автомат за спину и спрыгнул в окоп. Вот сейчас все и случится. Жаль, нет гранаты. Тогда было бы как в книжке. Рука не без труда подняла отяжелевший маузер… …Почему-то вместо немца к нему склонилась мама, протянув руку, чтобы погладить по голове. Странно, она ведь умерла еще в 36-м. Сзади, за бруствером, стояла жена, держа на руках маленького сына. Волосы ее развевались на ветру. Куда она смотрит? На восток? Мы защищаем Киев, откуда они здесь? А дом наш и правда на востоке. Там, далеко, очень далеко… …Что-то звякнуло, и рука отлетела в сторону. Послышалось мерное цоканье… …Этот звук он помнил. Это часы-ходики дома на стене, с гирькой в виде шишки. Мягко потянуло за плечо, и наступила ночь. Звезды. Какие яркие. До войны на звезды смотреть было как-то недосуг. Кто-то опять погладил его по голове. Это мама…. Выстрела он не слышал. Звезды в небе стали медленно вращаться и выстроились в широкий ослепительный круг. Изнутри этот круг стал светлеть, разгораться все ярче и ярче. Тьма отступила… Перед глазами появился «дед», в уголке рта неизменная «козья ножка». Дымок медленно струится вверх. Только гимнастерка на нем белая–белая. «- Слышь, «Дед», а не знаешь, сколько наших здесь осталось?» «- Все мы, сынок, здесь остались. Только на восток ушло наших аж двенадцать душ». «- «Дед», а «Дед». Тебя, что ль, вечор миной не прищучило? И где твоя винтовка?» «- Не нужна она мне, да и Тебе теперь тоже» - ласково и спокойно ответил ОН - «Да и не «Дед» я вовсе….» За его спиной вставали другие бойцы. И молоденький киевлянин, и его земляк, и Сушко, и рыжий лейтенант, и еще много других, знакомых и незнакомых… «- Ну, что, Чумаков, пошли, что ли, с нами…». Он встал, Боли как не бывало. Не пошел, скорее – полетел. Все пережитое за последние недели и месяцы утратило всякий смысл. Он обернулся…. Поле, То поле. Но что-то в нем изменилось. Деревья вдоль дороги как-то сразу выросли, золотистая пшеница стояла плотной стеной. Ни намека на окопы или воронки. Как в увеличительное стекло он увидел незнакомого ему парня в защитной форме, другой форме. Он держал в руках ржавую простреленную каску… Он понял все. Глядя на каску, парень спросил негромко: «- Сколько же вас здесь осталось?»….. ….«- Мы все здесь остались…» Пантелейчук Ростислав
Yorik Опубликовано 24 декабря, 2013 Автор Опубликовано 24 декабря, 2013 Как советская кавалерия против фашистов воевала http://ribalych.ru/2013/12/22/kak-sovetskaya-kavaleriya-protiv-fashistov-voevala/
Uhim Опубликовано 27 декабря, 2013 Опубликовано 27 декабря, 2013 Как советская кавалерия против фашистов воевала http://ribalych.ru/2...histov-voevala/ Знай наших!!! Интересное чтиво!
Yorik Опубликовано 9 января, 2014 Автор Опубликовано 9 января, 2014 Русские глазами врагов Слава русского оружия не знает границ. Русский солдат вытерпел то, что никогда не терпели и не вытерпят солдаты армий других стран. Этому свидетельствуют записи в мемуарах солдат и офицеров вермахта, в которых они восхищались действиями Красной Армии: 1. Начальник штаба 4-ой армии вермахта генерал Гюнтер Блюментрит «Близкое общение с природой позволяет русским свободно передвигаться ночью в тумане, через леса и болота. Они не боятся темноты, бесконечных лесов и холода. Им не в диковинку зимы, когда температура падает до минус 45. Сибиряк, которого частично или даже полностью можно считать азиатом, еще выносливее, еще сильнее…Мы уже испытали это на себе во время Первой мировой войны, когда нам пришлось столкнуться с сибирским армейским корпусом» «Для европейца, привыкшего к небольшим территориям, расстояния на Востоке кажутся бесконечными… Ужас усиливается меланхолическим, монотонным характером русского ландшафта, который действует угнетающе, особенно мрачной осенью и томительно долгой зимой. Психологическое влияние этой страны на среднего немецкого солдата было очень сильным. Он чувствовал себя ничтожным, затерянным в этих бескрайних просторах» «Русский солдат предпочитает рукопашную схватку. Его способность не дрогнув выносить лишения вызывает истинное удивление. Таков русский солдат, которого мы узнали и к которому прониклись уважением еще четверть века назад». «Нам было очень трудно составить ясное представление об оснащении Красной Армии… Гитлер отказывался верить, что советское промышленное производство может быть равным немецкому. У нас было мало сведении относительно русских танков. Мы понятия не имели о том, сколько танков в месяц способна произвести русская промышленность. Трудно было достать даже карты, так как русские держали их под большим секретом. Те карты, которыми мы располагали, зачастую были неправильными и вводили нас в заблуждение. О боевой мощи русской армии мы тоже не имели точных данных. Те из нас, кто воевал в России во время Первой мировой войны, считали, что она велика, а те, кто не знал нового противника, склонны были недооценивать ее». «Поведение русских войск даже в первых боях находилось в поразительном контрасте с поведением поляков и западных союзников при поражении. Даже в окружении русские продолжали упорные бои. Там, где дорог не было, русские в большинстве случаев оставались недосягаемыми. Они всегда пытались прорваться на восток… Наше окружение русских редко бывало успешным». «От фельдмаршала фон Бока до солдата все надеялись, что вскоре мы будем маршировать по улицам русской столицы. Гитлер даже создал специальную саперную команду, которая должна была разрушить Кремль. Когда мы вплотную подошли к Москве, настроение наших командиров и войск вдруг резко изменилось. С удивлением и разочарованием мы обнаружили в октябре и начале ноября, что разгромленные русские вовсе не перестали существовать как военная сила. В течение последних недель сопротивление противника усилилось, и напряжение боев с каждым днем возрастало…» 2. Из воспоминаний немецких солдат «Русские не сдаются. Взрыв, еще один, с минуту все тихо, а потом они вновь открывают огонь…» «С изумлением мы наблюдали за русскими. Им, похоже, и дела не было до того, что их основные силы разгромлены…» «Буханки хлеба приходилось рубить топором. Нескольким счастливчикам удалось обзавестись русским обмундированием…» «Боже мой, что же эти русские задумали сделать с нами? Мы все тут сдохнем!.. » 3. Генерал-полковник (позднее — фельдмаршал) фон Клейст «Русские с самого начала показали себя как первоклассные воины, и наши успехи в первые месяцы войны объяснялись просто лучшей подготовкой. Обретя боевой опыт, они стали первоклассными солдатами. Они сражались с исключительным упорством, имели поразительную выносливость… » 4. Генерал фон Манштейн (тоже будущий фельдмаршал) «Часто случалось, что советские солдаты поднимали руки, чтобы показать, что они сдаются нам в плен, а после того как наши пехотинцы подходили к ним, они вновь прибегали к оружию; или раненый симулировал смерть, а потом с тыла стрелял в наших солдат». 5. Дневник генерала Гальдера «Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою. Имели место случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с дотами, не желая сдаваться в плен». (Запись от 24 июня.) «Сведения с фронта подтверждают, что русские всюду сражаются до последнего человека… Бросается в глаза, что при захвате артиллерийских батарей и т.п. в плен сдаются немногие». (29 июня.) «Бои с русскими носят исключительно упорный характер. Захвачено лишь незначительное количество пленных». (4 июля.) 6. Фельдмаршал Браухич (июль 1941 года) «Своеобразие страны и своеобразие характера русских придает кампании особую специфику. Первый серьезный противник» 7. Командир 41-го танкового корпуса вермахта генерал Райнгарт «Примерно сотня наших танков, из которых около трети были T-IV, заняли исходные позиции для нанесения контрудара. С трех сторон мы вели огонь по железным монстрам русских, но все было тщетно… Эшелонированные по фронту и в глубину русские гиганты подходили все ближе и ближе. Один из них приблизился к нашему танку, безнадежно увязшему в болотистом пруду. Безо всякого колебания черный монстр проехался по танку и вдавил его гусеницами в грязь. В этот момент прибыла 150-мм гаубица. Пока командир артиллеристов предупреждал о приближении танков противника, орудие открыло огонь, но опять-таки безрезультатно. Один из советских танков приблизился к гаубице на 100 метров. Артиллеристы открыли по нему огонь прямой наводкой и добились попадания — все равно что молния ударила. Танк остановился. «Мы подбили его», — облегченно вздохнули артиллеристы. Вдруг кто-то из расчета орудия истошно завопил: «Он опять поехал!» Действительно, танк ожил и начал приближаться к орудию. Еще минута, и блестящие металлом гусеницы танка словно игрушку впечатали гаубицу в землю. Расправившись с орудием, танк продолжил путь как ни в чем не бывало » 8. Йозеф Геббельс «Храбрость — это мужество, вдохновленное духовностью. Упорство же, с которым большевики защищались в своих дотах в Севастополе, сродни некоему животному инстинкту, и было бы глубокой ошибкой считать его результатом большевистских убеждений или воспитания. Русские были такими всегда и, скорее всего, всегда такими останутся»
Yorik Опубликовано 15 января, 2014 Автор Опубликовано 15 января, 2014 Немцы думали, что уже выиграли войну Выдержки из писем солдата Третьего Рейха Эриха Отта, отправленных домой из Сталинграда. «5 сентября. Утром я был потрясен прекрасным зрелищем: впервые сквозь огонь и дым увидел я Волгу, спокойно и величаво текущую в своем русле. Итак, мы достигли желанной цели – Волги! Но Сталинград еще в руках русских, и впереди жестокие бои… Почему русские уперлись на этом берегу, неужели они думают воевать на самой кромке! Это безумие…» 14 октября. Наши войска взяли завод «Баррикады», но до Волги так и не дошли, хотя до нее осталось не больше ста шагов… Русские не похожи на людей, они сделаны из железа, они не знают усталости, не ведают страха, не боятся огня… Матросы на лютом морозе идут в атаку в одних тельняшках… Мы изнемогаем. Каждый солдат считает, что следующим погибнет он сам, быть раненым и вернуться в тыл – единственная надежда». «16 ноября». Сегодня получил письмо от жены. Дома надеются, что к рождеству мы вернемся в Германию, и уверены, что Сталинград в наших руках. Какое великое заблуждение!.. Этот город превратил нас в толпу бесчувственных мертвецов… Сталинград – это ад! Каждый божий день атакуем. Но если даже утром мы продвигаемся на двадцать метров, вечером нас отбрасывают назад… Физически и духовно один русский солдат сильнее целого нашего отделения…» «19 ноября. Русские перешли в наступление по всему фронту. Колесо истории действительно движется вперед. Только на этот раз оно прокатилось по нашим спинам…» «23 ноября. Русские снайперы и бронебойщики – несомненно ученики Сталина. Они подстерегают нас днем и ночью. И не промахиваются… Пятьдесят восемь дней мы штурмовали один единственный дом! Напрасно штурмовали… Никто из нас не вернется в Германию, если только не произойдет чуда. А в чудеса я больше не верю… Время перешло на сторону русских…». «28 декабря. Лошадей съели. Осталась только породистая генеральская буланка, до которой ни руками, ни зубами не дотянешься. Неужели генерал надеется на этой полудохлой кляче удрать от возмездия?! Наши солдаты похожи теперь на смертников. Они задерганно мечутся в поисках хоть какой – нибудь жратвы. А от снарядов никто не убегает — нет сил идти, нагибаться, прятаться… Проклятая война!..» «30 января. Удивительно солнечный день. Постоянно летают русские самолеты. Они методично перепахивают землю. В 12 часов Геринг утешающее говорит по радио, что мы не отступим. В 16 часов то же самое говорит Геббельс… Мне опять стало дурно… Русские полностью окружили армейский корпус. Никто не помнит войны, которая проходила бы с такой ожесточенностью. Вот Волга, а вот победа… Со своей семьей я, пожалуй, увижусь только на том свете…» «31 января. Фельдмаршал фон Паулюс в своем обращении — а может и завещании – препоручил наше будущее Богу…»
Yorik Опубликовано 15 января, 2014 Автор Опубликовано 15 января, 2014 «Спасибо СМЕРШУ, что жив остался!» Вспоминает Н.П. Григорьев Вспоминает Н.П. Григорьев (фамилия, имя и отчество изменены). Начал войну 22 июня 1941-го в должности оперуполномоченного особого отдела НКВД стрелкового батальона и закончил 8 мая 1945-го в Берлине в звании майора советской военной контрразведки СМЕРШ. - Много вы шпионов поймали? - Да уж порядком. В начале войны немцы готовили агентов очень плохо. Надеялись на молниеносную войну, не утруждали себя разработкой качественных легенд. Только после поражения под Москвой они начали работать против нас во всю силу. Например, очень серьезно поставили подделку советских воинских документов. Красноармейскую книжку сделали даже лучше настоящей. То есть фактура бумаги, расположение текста, шрифт — все идеально совпадало. А вот скрепку, которая в советском документе была из простой железной проволоки, сделали из нержавеющей стали. На этом и прокололись: солдат потеет, ползает на брюхе по мокрой земле. Естественно, через несколько дней наша скрепка начинает ржаветь и оставляет следы на бумаге. А немецкая — нет. - На чем еще шпионы «сыпались»? - Много на чем. Один агент благодаря своим незаурядным кулинарным способностям просочился аж в отдел контрразведки стрелковой дивизии. Имел задание собрать как можно больше информации и перейти линию фронта. Кстати, на таланте в боевых условиях готовить удивительно вкусную еду он и погорел: мне было точно известно, что разыскиваемый агент до войны работал поваром в лучшем московском ресторане. ++++++ Или еще случай был: немцы к нам в тыл на парашюте агента забросили, но снабдили его почему-то не махоркой, которую вся армия курила, а сигаретами. Сигареты же были в войну невиданной роскошью, вот его и запомнили, когда он местных мужиков угощать стал. Мы сперва этого агента «вычислили», а потом и всю группу взяли. А группа, между прочим, должна была железнодорожный мост в прифронтовой полосе взорвать. - В книгах про войну часто пишут, что всяких контрразведчиков и особистов в Красной Армии было слишком много. А сколько вас было на самом деле? - В стрелковом полку было 3 контрразведчика. В дивизии по штату полагалось иметь 21 человека, включая начальника и заместителя, шифровальщика, следователей и коменданта, плюс взвод охраны. В армии было примерно 400 сотрудников СМЕРШ. Правда, подготовка большинства контрразведчиков была так себе: месячные курсы при управлении контрразведки фронта — и вперед, шпионов ловить. - Ну а внештатных сотрудников, которых обычно «стукачами» и «сексотами» называли, у вас сколько было? - Конечно, была у меня своя агентура в частях. Официально они назывались осведомителями и агентами. Осведомители — те рангом пониже, почти без квалификации. Они давали в основном общую информацию об умонастроениях в части. Агенты были более подготовленными, сами вели разработку лиц, подозреваемых в шпионаже или измене Родине. Казалось бы, обычная практика любой контрразведки. Но в полевых условиях это страшно сложное дело! По штату было положено в отделении иметь одного осведомителя. Получается, что в батальоне их человек 30. Я от них докладов жду, а тут — наступление. К вечеру половина моих осведомителей уже убита. Приходит пополнение — и все по новой начинается. Вызываю в свой окопчик по одному. Причем побеседовать нужно как можно с большим количеством солдат, чтобы остальные ничего не заподозрили. Сколько я их навербовал за войну, и не упомнишь. Но качество, конечно, низкое было. Иногда и агенты к немцам перебегали! - А перебежчиков много было? - Много! Особенно в первые годы войны, когда немец наступал. Случалось, уходили целыми ротами, убив командиров. Разведгруппы, которые забрасывали в немецкий тыл, тоже иногда переходили к врагу. Особенно массовым было бегство из передового охранения: сидят два солдата в 50 метрах впереди нашего переднего края, и им страшно. Могли сговориться и уйти вдвоем. Или один убивал товарища и перебегал к немцам в одиночку. Еще беда была с земляками, которые призывались в армию из одного села или района. Им было легче договориться друг с другом и совершить групповую измену. Найдут немецкую листовку-пропуск и начинают готовиться. СМЕРШ, конечно, охотился за листовками и теми, кто их читает. Но немцы начали оформлять их как… советские партбилеты с красной обложкой! - Что грозило солдату, у которого найдут листовку? - Если захватывали с поличным при попытке перебежать к противнику — судили, расстреливали или сажали. А если просто сигнал был, что у такого-то бойца видели листовку, — в тыл отправляли. Потом солдатики пронюхали об этом и умышленно стали вести такие разговоры: «Да, твою мать, кормят плохо, вчера водки не было, я к немцам убегу!» Всех таких разговорчивых под статью не подведешь — много их было. Вот и приходилось от греха подальше в тыл отправлять. А им только этого и надо: «Спасибо СМЕРШУ, что жив остался!» Еще СМЕРШ с самострелами боролся. Простое дело: выставил руку над окопом — тебя и зацепило. Отправляйся дней на 10 в тыл. Спросите, что такое 10 дней? Это на войне очень много. Быть может, твой шанс в живых остаться. Поэтому самострельщиков много было. В том числе и таких, кто на самом деле сам в себя стрелял. Сперва не все знали, что при выстреле в упор на одежде пороховые газы остаются. Потом стали через мокрую тряпку или через флягу с водой стреляться. Иногда договаривались: «Ты в меня стрельнешь, а я в тебя». Если таких ловили, то или расстреливали, или отправляли в штрафную роту.
Yorik Опубликовано 2 февраля, 2014 Автор Опубликовано 2 февраля, 2014 Кого-то прирезали, кого-то просто забили… Интересный факт, оказывается в 1942 году Красная Армия ежемесячно потребляла не менее 45 железнодорожных цистерн водки. Если смотреть по фронтам, то дело обстояло примерно так: с 25 ноября по 31 декабря 1942 года Карельский фронт выпил 364 тысячи литров водки, Сталинградский – 407 тысяч, и аж 1 млн. 200 тысяч литров вина (там водка заменялась вином) выпил Закавказский фронт. Водка, действительно, придавала удали войскам. В книге «Веселие Руси. ХХ век» (2007 г., 500 экз.) описывается забавный случай, произошедший в канун 1943 года в части штрафников. Советские бойцы там изрядно выпили в землянках, но им показалось мало. Тогда один из них умудрился ползком добраться до окопов немцев, вбить там колышек и протянуть верёвку. Затем штрафники привязали к верёвке табличку «Мы вам валенки, вы нам шнапс», и отправили её к немцам. Немцы прислали на обмен водку. Вскоре вся рота разулась за немецкую водку. В Новый год их пришёл поздравлять офицер. И увидел пьяные тела, валявшиеся на полу в землянках. Да ещё и разутые. Он поднял роту и приказал до утра возвратить валенки. Штрафникам ничего не оставалось делать, как без криков «ура» ночью идти на немецкие окопы. Без единого выстрела, одними ножами, штрафники заняли окопы, кого-то прирезали, кого-то просто побили. И возвратились к себе и с валенками, и с новой порцией водки.
Yorik Опубликовано 7 февраля, 2014 Автор Опубликовано 7 февраля, 2014 Единственный бой субмарины с цеппелином во Вторую мировую За всю историю Второй мировой войны известно только одно сражение дирижабля с субмариной. Американский цеппелин К-74, которым управлял лейтенант Гриллс, перевозил грузовой баркас и танкер недалеко от берегов Флориды. Бригада дирижабля с помощью приборов обнаружила германскую субмарину U-134, которая собиралась свершить атаку над водой. Капитан принял решение в срочном порядке напасть на врага, так как конвой больше никто не охранял. Дирижабль сменил курс и начав уменьшать высоту, направился к подводной лодке, чтобы атаковать её прицельным выбросом бомб. Субмарина начала защищаться и палить по цеппелину из пулемета. Было бы удивительно, если бы пули не достигли своей цели — она была слишком большой и доступной. С пробитой оболочкой, воздушное судно стало быстро терять высоту. Когда с большим трудом Гриллс смог приблизиться к субмарине, не сработал механизм, который сбрасывает бомбы. Упавший дирижабль накрыл субмарину, но все же она ушла, погрузившись в воду. Один из команды воздушного судна не выжил, остальных спас экипаж грузового корабля, который был в составе конвоя. Не смотря на то, что Гриллс нарушил указание правительства, запрещающее дирижаблям нападать на подводные лодки и надводные судна врага, лейтенант получил награду «Лётный крест» за свои героические действия.
Uhim Опубликовано 8 февраля, 2014 Опубликовано 8 февраля, 2014 (изменено) На войне есть не только смерть и горе. Отряд наших лыжников-диверсантов по лучил задание пойти в тыл врага. Солдаты в белых маскхалатах шли в вечерних сумерках по лесной дороге. Начался снегопад. Видимость минимальная. Навстречу нашей группе шел примерно такой же отряд немецких лыжников. Тоже в камуфляже. Они заметили друг друга только тогда, когда поравнялись, но продолжали движение до тех пор, пока к обоюдному ужасу не увидели, что это противник. После некоторого замешательства все, побросав лыжи, бросились по разные стороны дороги на обочины и залегли. Никто не стреляет, все молчат... И вдруг наши ребята заметили, что во всеобщем замешательстве один немец перепутал своих и чужих и лежит на нашей стороне дороги. Автомат наизготовку, озирается и вдруг узнает эту страшную правду. От этого открытия, от ужаса и потрясения, с ним случилось неожиданное. Он громко и продолжительно "газанул". Услышав этот звук, столь необычный в мертвой тишине, всех солдат - и наших, и немецких - разобрал истерический смех. Все лежат и хохочут. Потом наши ребята поднатужились и перебросили (буквально) немца через дорогу. Отряды молча встали на лыжи и разошлись каждый по своим "делам". Начальству, естественно, не стали сообщать. Время было такое. *** Вот другой случай. Из посланной в тыл врага группы возвращался назад один разведчик. Когда он почувствовал себя в относительной безопасности - линия фронта вроде позади, немного расслабился и решил отдохнуть. Тут раздалось: "Хенде хох!" - и этот солдат оказался в плену. Рядом два немца стоят. Решают, что с ним делать. Обыскали и решили расстрелять. Наш разведчик зажмурился и начал вспоминать хоть какую-нибудь молитву, но тут немцы увидели, что у него сапоги хорошие. А они действительно были хорошие, офицерские, с трудом доставшиеся. Не захотели немцы с мертвого их снимать и знаками показывают: мол, скидывай... Делать нечего, он стянул один сапог и отдал. Пока второй собирался снять, один фашист на землю уселся и переобуваться начал. Наш думает: "Была-не была, все равно убьют", и с размаху стоящему немцу вторым сапогом в лицо треснул - и бежать. Те с опозданием постреляли, но он ушел от них. Видит, второй сапог в руке, так с ним и бежал. Вышел к своим. Вечером была атака, фашисты бежали, и в наш тыл потянулась колонна пленных солдат. Проходя мимо нее, наш разведчик (в разных сапогах) вдруг увидел знакомого фрица, понуро шагающего в его обуви. Естественно, сапог он вернул, но, согласитесь, способом сверхъестественным. *** В Карелии долгое время стояли друг против друга наше и немецкое подразделения в положении позиционной войны. Больших боев на этом участке фронта не было, и противники старались по возможности не провоцировать "визави" на активные боевые действия. Но была одна проблема. И наши солдаты, и немецкие брали питьевую воду в одном ручье. Получалось частенько так, что и драки были жестокие, но без стрельбы. А тут как-то два дня подряд наши ребята (по четыре человека) приходят и без бидонов с водой, и с синяками по всему телу. Наши солдатики возмутились и решили отправить за водой самых здоровых мужиков. Приходят ребята на ручей, а там их уже группа немцев поджидает: - Ком, камарад! - смеются. Наших пять человек, а их десять. Не буду рассказывать детали, но мужики отметелили всех немцев так сильно, что до самого нашего наступления таких эксцессов больше на водопое не было. Курьез? Безусловно. Но на войне свои законы, бывает всякое. Не нам судить. *** Во время боев за Сталинград наши солдаты атаковали дом, в котором засели немцы. В одной из квартир наш герой наткнулся на фашиста. Завязалась перестрелка, сидят в разных комнатах, ругаются и стреляют. Скоро у нашего патроны закончились. Немец тоже что-то не стреляет. Но, недолго думая, красноармеец врывается к немцу и устраивает дебош. Долго дрались, силы у обоих на исходе. Оторвутся друг от друга, полежат, отдышатся, и снова драка чем попало начинается. Скоро силы кончились совершенно. Сидят, друг друга взглядами терзают и плюются. Наконец, отдышались, плюнули в последний раз и разошлись в разные стороны. Вот так. *** Один уникальный ветеран прошел войну от начала до конца. От первого дня до последнего и ни разу не был ни ранен, ни контужен. Это человек редчайшего везения. Разведчик, ходивший в тыл врага за "языками" множество раз. На Первый Украинский фронт, где служил наш герой, пришла разнарядка на определенное количество человек для отправки в г.Москву. Они должны были участвовать в параде Победы и бросить к подножию Мавзолея трофейные немецкие войсковые штандарты и флаги. И вот подошла эта торжественная минута, шеренги двинулись к Мавзолею, он подошел, швырнул свой флаг и тут почувствовал резкую боль в ноге. Рукою хвать - кровь ручьем. Офицер, шедший за ним во второй шеренге, от волнения ткнул его на всем ходу острым, как пика, концом фашистского штандарта. Наш герой не подал вида и, развернувшись, прошагал на исходную. Зажал рукой рану и простоял до конца торжества. Затем пришлось обратиться в медчасть. Рана оказалась так серьезна, что ему был сделан ряд операций, и в конце концов он получил инвалидность. Чем не ирония судьбы? Пройти всю войну под огнем, не иметь ни царапины и получить рану от вражеского штандарта после её окончания... Изменено 8 февраля, 2014 пользователем Uhim
Uhim Опубликовано 8 февраля, 2014 Опубликовано 8 февраля, 2014 Солдат стал ветераном трёх армий В 1938 году 18-летний кореец Янг Куйонджионг был призван в армию Японской империи на войну с Советской армией. Год спустя, во время битвы на реке Халхин-Гол, Янг был взят в плен Красной армией и отправлен в трудовой лагерь. Однако, в 1942 году СССР вступил в кровопролитную войну с приближающейся немецкой армией. Следуя военной стратегии отправлять воинов на смерть, пока у врага не закончатся боеприпасы, им постоянно были нужны новые солдаты. Чуть ли не под угрозой смерти Янга «заставили» воевать на стороне Краской армии. В 1943 году в битве под Харьковом он снова попал в плен, но уже к немцам. Как и советская, немецкая армия также нуждалась в новых солдатах, и Янга заставили воевать на стороне Германии. В июне 1944 года Янг в последний раз попал в плен к американцам. Став ветераном трёх армий, он решил не воевать на стороне этой страны.
Uhim Опубликовано 10 февраля, 2014 Опубликовано 10 февраля, 2014 (изменено) Не помню в какой книге читал, так бы добавил ссылку на чтиво,там был описан случай, когда солдат или партизан( не помню точно) очень донимал немецкий разведывательный самолет Fw-189 "рама" так называемая. Постоянно висел над лесом и корректировал артиллерийский огонь, из-за чего никто свободно не мог перемещаться.И вот один солдат решил эту проблему устранить. Взял он противотанковое ружье, а станок для него соорудил из толстых веток по типу "домика". как для шалаша. Затем привязал ПТР к перекладине, так что получилась "зенитная пушка" и несколько дней пытался из ПТРа попасть в "раму". Солдаты посмеивались и подшучивали над ним, но боец решил во что бы то ни стало подбить самолет. И ему это удалось, да еще на глазах у всех после его очередного выстрела Фоккевульф задымился и улетел, и больше так беспечно не висел над нашими позициями. Бойца вроде даже к награде представили. Вот так наши бойцы давали жару, подручными средствами, высокотехнологичному врагу. Еще раз ЗНАЙ НАШИХ! Изменено 10 февраля, 2014 пользователем Uhim
Yorik Опубликовано 13 февраля, 2014 Автор Опубликовано 13 февраля, 2014 Немцы вспоминают о битве за Москву 5 декабря 1941 года началось контрнаступление советских войск под Москвой. Мечты Гитлера об успешном блицкриге рассыпались в прах. Советские войска наступали, начались суровые морозы, немцы всё чаще поминали Наполеона… Г.Блюментрит Воспоминание о Великой армии Наполеона преследовало нас, как привидение. Книга мемуаров наполеоновского генерала Коленкура, всегда лежавшая на столе фельдмаршала фон Клюге, стала его библией. Все больше становилось совпадений с событиями 1812 года. Но эти неуловимые предзнаменования бледнели по сравнению с периодом грязи или, как его называют в России, распутицы, которая теперь преследовала нас, как чума. Теперь политическим руководителям Германии важно было понять, что дни блицкрига канули в прошлое. Нам противостояла армия, по своим боевым качествам намного превосходившая все другие армии, с которыми нам когда-либо приходилось встречаться на поле боя. Уильям Ширер Нацистские генералы не могли понять,почему русские, несмотря на откровенно тиранический режим и катастрофические последствия первых немецких ударов, выстояли, не потерпели полного краха, подобно французам и многим другим народам и государствам, которые разваливались от ударов менее мощных. Ганс-Ульрих Рудель Стоит декабрь и термометр опустился ниже 40-50 градусов ниже нуля. Облака плывут низко, зенитки свирепствуют. Мы достигли предела нашей способности воевать. Нет самого необходимого. Машины стоят, транспорт не работает, нет горючего и боеприпасов. Единственный вид транспорта — сани. Трагические сцены отступления случаются все чаще. У нас осталось совсем мало самолетов. При низких температурах двигатели живут недолго. Если раньше, владея инициативой, мы вылетали на поддержку наших наземных войск, то теперь мы сражаемся, чтобы сдержать наступающие советские войска. Бок Федор фон Русские ухитрились восстановить боеспособность почти полностью разбитых нами дивизий в удивительно сжатые сроки, подтянули новые дивизии из Сибири, Ирана и с Кавказа и заменили утраченную на ранней стадии войны артиллерию многочисленными пусковыми установками реактивных снарядов. Сегодня группе армий противостоит на 24 дивизии — преимущественно полного состава — больше, нежели это было 15 ноября. Потери среди офицерского и унтер-офицерского состава просто шокируют. В процентном отношении они много выше, нежели потери среди рядового состава Штейдле Л. Пятого декабря начались сильные удары с воздуха по тыловым коммуникациям и исходным районам, где до сих пор можно было чувствовать себя в безопасности. Красная Армия начала на широком фронте генеральное наступление, в результате которого немецкие войска были отброшены местами до 400 километров. Несколько десятков самых боеспособных немецких дивизий было разбито. По обе стороны шоссе лежали убитые и замерзшие. Это был пролог к Сталинграду; блицкриг окончательно провалился. Бауэр Гюнтер Волчий вой нагонял на нас тоску и дурные предчувствия. Но даже он был лучше, чем завывание «органа Сталина». Так мы прозвали секретное оружие русских, которое они сами называли «катюшами». Снаряды, выпускаемые этим оружием, скорее напоминали ракеты. Невероятный грохот взрывов, языки пламени — все это ужасно пугало наших бойцов. Когда нас обстреливали «катюши», у нас горела техника, гибли люди. Однако, к счастью, у русских было мало подобных установок и снарядов к ним. Поэтому урон, наносимый этим оружием, был не слишком ощутим. Его применение давало скорее психологический эффект. Говоря о психологическом воздействии на нас, нельзя не сказать и о советской пропаганде. Время от времени до нас доносились усиливаемые репродукторами звуки популярных немецких песен, которые пробуждали в нас тоску по домашнему уюту. Вслед за этим звучали пропагандистские призывы на немецком. Они играли на том, что мы измотаны, голодны, а некоторые из нас успели отчаяться. Русские призывали нас: «Сдавайтесь победоносной Красной Армии, тогда вы вернетесь домой сразу после окончания войны», «Сдавайтесь! У нас вас ждут женщины для утех и много еды!» Как правило, эти призывы вызывали у нас только озлобленность. Но были и те немногие, кто малодушничал и темной ночью переходил на сторону русских. Дальнейшей их судьбы я не знаю, но, судя по тому, что творилось в Германии после нашего поражения, думаю, вряд ли кто из перебежчиков получил обещанные блага. Отто Скорцени Стратегия войны у Рейха была лучше, наши генералы обладали более сильным воображением. Однако, начиная с рядового солдата и до командира роты, русские были равны нам — мужественные, находчивые, одаренные маскировщики. Они ожесточенно сопротивлялись и всегда были готовы пожертвовать своей жизнью… Русские офицеры, от командира дивизии и ниже, были моложе и решительнее наших. С 9 октября по 5 декабря дивизия «Райх», 10-я танковая дивизия и другие части 16-го танкового корпуса потеряли 40 процентов штатного состава. Через шесть дней, когда наши позиции были атакованы вновь прибывшими сибирскими дивизиями, наши потери превысили 75 процентов.
Yorik Опубликовано 26 апреля, 2014 Автор Опубликовано 26 апреля, 2014 Письмо французского солдата. Крымская война Стойкость севастопольцев поражала солдат неприятельской армии. Невозможно не привести удивительное письмо одного из французских солдат. От его строк “мороз продирает по коже”. ”Наш майор говорит, что по всем правилам военной науки давно пора капитулировать. На каждую их пушку – у нас пять пушек, на каждого солдата – десять. А ты бы видел их ружья! Наверное, у наших дедов, штурмовавших Бастилию, и то были лучшее оружие. У них нет снарядов. Каждое утро их женщины и дети выходят на открытое поле между укреплениями и собирают в мешки ядра. Мы начинаем стрелять. Да! Мы стреляем в женщин и детей. Не удивляйся. Но ведь ядра, которые они собирают, предназначены для нас! А они не уходят. Женщины плюют в нашу сторону, а мальчишки показывают языки. Им нечего есть. Мы видим, как они маленькие кусочки хлеба делят на пятерых. И откуда только они берут силы сражаться?! На каждую нашу атаку они отвечают контратакой и вынуждают нас отступать за укрепления. Не смейся над нашими солдатами. Мы не из трусливых, но когда у русского в руке штык – дереву и тому я советовал бы уйти с дороги. Я иногда перестаю верить майору. Мне начинает казаться, что война никогда не кончиться. Вчера перед вечером мы четвертый раз отступали. Русские матросы (я ведь писал тебе, что они сошли с кораблей и теперь защищают бастионы) погнались за нами. Впереди бежал коренастый малый с усиками и серьгой в одном ухе. Он сшиб двух наших – одного штыком, другого прикладом – и уже нацелился на третьего, когда хорошенькая порция шрапнели угодили прямо ему в лицо. Рука у матроса так и отлетела, кровь брызнула фонтаном. Сгоряча он пробежал еще несколько шагов и свалился на землю у самого нашего вала. Мы перетащили его к себе, перевязали кое-как раны и положили его в землянке. Он еще дышал. “Если до утра не умрет, отправим в лазарет, - сказал капрал. – А сейчас поздно. Чего с ним возиться!” Ночью я внезапно проснулся, будто кто-то толкнул меня в бок. В землянке было совсем темно, хоть глаз выколи. Я долго лежал не ворочаясь и никак не мог уснуть. Вдруг в углу послышался шорох. Я зажег спичку. И что бы ты думал? Раненый русский матрос подполз к бочонку с порохом. В единственной своей руке он держал трут и огниво. Белый как полотно, со стиснутыми зубами, он напрягал остаток своих сил, пытаясь одной рукой высечь искру. Еще немного, и все мы, вместе с ним, со всей землянкой взлетели бы на воздух. Я спрыгнул на пол, вырвал у него из руки огниво и закричал не своим голосом. Почему я закричал? Опасность уже миновала. Поверь, впервые за время войны мне стало страшно. Если раненый, истекающий кровью матрос, которому оторвало руку, не сдается, а пытается взорвать на воздух себя и противника – тогда надо прекращать войну. С такими людьми воевать безнадежно”.
Yorik Опубликовано 30 апреля, 2014 Автор Опубликовано 30 апреля, 2014 Последнее письмо матери сыну «Это письмо нелегко оборвать, оно — мой последний разговор с тобой, и, переправив письмо, я окончательно ухожу от тебя». В этом году евреи всего мира отмечают 28 апреля День Катастрофы. Екатерина Савельевна Витис, мать писателя Василия Семеновича Гроссмана, в 1941 году написала ему прощальное письмо, которое он целиком включил в роман «Жизнь и судьба» как последнее послание матери Виктора Штрума. Каждый должен прочитать это. Это памятник материнской любви, силе духа и противостоянию ужасам фашизма. Витя, я уверена, мое письмо дойдёт до тебя, хотя я за линией фронта и за колючей проволокой еврейского гетто. Твой ответ я никогда не получу, меня не будет. Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с этой мыслью мне легче уйти из жизни. Людей, Витя, трудно понять по-настоящему... Седьмого июля немцы ворвались в город. В городском саду радио передавало последние известия. Я шла из поликлиники после приема больных и остановилась послушать. Дикторша читала по-украински статью о боях. Я услышала отдалённую стрельбу, потом через сад побежали люди. Я пошла к дому и всё удивлялась, как это пропустила сигнал воздушной тревоги. И вдруг я увидела танк, и кто-то крикнул: «Немцы прорвались!» Я сказала: «Не сейте панику». Накануне я заходила к секретарю горсовета, спросила его об отъезде. Он рассердился: «Об этом рано говорить, мы даже списков не составляли»... Словом, это были немцы. Всю ночь соседи ходили друг к другу, спокойней всех были малые дети да я. Решила — что будет со всеми, то будет и со мной. Вначале я ужаснулась, поняла, что никогда тебя не увижу, и мне страстно захотелось ещё раз посмотреть на тебя, поцеловать твой лоб, глаза. А я потом подумала — ведь счастье, что ты в безопасности. Под утро я заснула и, когда проснулась, почувствовала страшную тоску. Я была в своей комнате, в своей постели, но ощутила себя на чужбине, затерянная, одна. Этим же утром мне напомнили забытое за годы советской власти, что я еврейка. Немцы ехали на грузовике и кричали: «Juden kaputt!» А затем мне напомнили об этом некоторые мои соседи. Жена дворника стояла под моим окном и говорила соседке: «Слава Богу, жидам конец». Откуда это? Сын её женат на еврейке, и старуха ездила к сыну в гости, рассказывала мне о внуках. Соседка моя, вдова, у неё девочка 6 лет, Алёнушка, синие, чудные глаза, я тебе писала о ней когда-то, зашла ко мне и сказала: «Анна Семеновна, попрошу вас к вечеру убрать вещи, я переберусь в Вашу комнату». «Хорошо, я тогда перееду в вашу» — сказала я. Она ответила: «Нет, вы переберетесь в каморку за кухней». Я отказалась: там ни окна, ни печки. Я пошла в поликлинику, а когда вернулась, оказалось: дверь в мою комнату взломали, мои вещи свалили в каморке. Соседка мне сказала: «Я оставила у себя диван, он всё равно не влезет в вашу новую комнатку». Удивительно, она кончила техникум, и покойный муж её был славный и тихий человек, бухгалтер в Укопспилке. «Вы вне закона» — сказала она таким тоном, словно ей это очень выгодно. А её дочь Аленушка сидела у меня весь вечер, и я ей рассказывала сказки. Это было моё новоселье, и она не хотела идти спать, мать её унесла на руках. А затем, Витенька, поликлинику нашу вновь открыли, а меня и ещё одного врача-еврея уволили. Я попросила деньги за проработанный месяц, но новый заведующий мне сказал: «Пусть вам Сталин платит за то, что вы заработали при советской власти, напишите ему в Москву». Санитарка Маруся обняла меня и тихонько запричитала: «Господи, Боже мой, что с вами будет, что с вами всеми будет...» И доктор Ткачев пожал мне руку. Я не знаю, что тяжелей: злорадство или жалостливые взгляды, которыми глядят на подыхающую, шелудивую кошку. Не думала я, что придётся мне всё это пережить. Многие люди поразили меня. И не только тёмные, озлобленные, безграмотные. Вот старик-педагог, пенсионер, ему 75 лет, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет, говорил о тебе: «Он наша гордость». А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. А потом мне рассказывали, что он на собрании в комендатуре говорил: «Воздух очистился, не пахнет чесноком». Зачем ему это — ведь эти слова его пачкают. И на том же собрании, сколько клеветы на евреев было... Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. Многие отказались. И, знаешь, в моём сознании с царских времен антисемитизм связан с квасным патриотизмом людей из «Союза Михаила Архангела». А здесь я увидела, — те, что кричат об избавлении России от евреев, унижаются перед немцами, по-лакейски жалки, готовы продать Россию за тридцать немецких сребреников. А тёмные люди из пригорода ходят грабить, захватывают квартиры, одеяла, платья; такие, вероятно, убивали врачей во время холерных бунтов. А есть душевно вялые люди, они поддакивают всему дурному, лишь бы их не заподозрили в несогласии с властями. Ко мне беспрерывно прибегают знакомые с новостями, глаза у всех безумные, люди, как в бреду. Появилось странное выражение — «перепрятывать вещи». Кажется, что у соседа надежней. Перепрятывание вещей напоминает мне игру. Вскоре объявили о переселении евреев, разрешили взять с собой 15 килограммов вещей. На стенах домов висели жёлтенькие объявленьица — «Всем жидам предлагается переселиться в район Старого города не позднее шести часов вечера 15 июля 1941 года. Не переселившимся — расстрел». Ну вот, Витенька, собралась и я. Взяла я с собой подушку, немного белья, чашечку, которую ты мне когда-то подарил, ложку, нож, две тарелки. Много ли человеку нужно? Взяла несколько инструментов медицинских. Взяла твои письма, фотографии покойной мамы и дяди Давида, и ту, где ты с папой снят, томик Пушкина, «Lettres de Mon moulin», томик Мопассана, где «One vie», словарик, взяла Чехова, где «Скучная история» и «Архиерей». Вот и, оказалось, что я заполнила всю свою корзинку. Сколько я под этой крышей тебе писем написала, сколько часов ночью проплакала, теперь уж скажу тебе, о своем одиночестве. Простилась с домом, с садиком, посидела несколько минут под деревом, простилась с соседями. Странно устроены некоторые люди. Две соседки при мне стали спорить о том, кто возьмёт себе стулья, кто письменный столик, а стала с ними прощаться, обе заплакали. Попросила соседей Басанько, если после войны ты приедешь узнать обо мне, пусть расскажут поподробней и мне обещали. Тронула меня собачонка, дворняжка Тобик, последний вечер как-то особенно ласкалась ко мне. Если приедешь, ты её покорми за хорошее отношение к старой жидовке. Когда я собралась в путь и думала, как мне дотащить корзину до Старого города, неожиданно пришел мой пациент Щукин, угрюмый и, как мне казалось, чёрствый человек. Он взялся понести мои вещи, дал мне триста рублей и сказал, что будет раз в неделю приносить мне хлеб к ограде. Он работает в типографии, на фронт его не взяли по болезни глаз. До войны он лечился у меня, и если бы мне предложили перечислить людей с отзывчивой, чистой душой, — я назвала бы десятки имен, но не его. Знаешь, Витенька, после его прихода я снова почувствовала себя человеком, значит, ко мне не только дворовая собака может относиться по-человечески. Он рассказал мне, что в городской типографии печатается приказ, что евреям запрещено ходить по тротуарам. Они должны носить на груди жёлтую лату в виде шестиконечной звезды. Они не имеют права пользоваться транспортом, банями, посещать амбулатории, ходить в кино, запрещается покупать масло, яйца, молоко, ягоды, белый хлеб, мясо, все овощи, исключая картошку. Покупки на базаре разрешается делать только после шести часов вечера (когда крестьяне уезжают с базара). Старый город будет обнесён колючей проволокой, и выход за проволоку запрещён, можно только под конвоем на принудительные работы. При обнаружении еврея в русском доме хозяину — расстрел, как за укрытие партизана. Тесть Щукина, старик-крестьянин, приехал из соседнего местечка Чуднова и видел своими глазами, что всех местных евреев с узлами и чемоданами погнали в лес, и оттуда в течение всего дня доносились выстрелы и дикие крики, ни один человек не вернулся. А немцы, стоявшие на квартире у тестя, пришли поздно вечером — пьяные, и ещё пили до утра, пели и при старике делили между собой брошки, кольца, браслеты. Не знаю, случайный ли это произвол или предвестие ждущей и нас судьбы? Как печален был мой путь, сыночек, в средневековое гетто. Я шла по городу, в котором проработала 20 лет. Сперва мы шли по пустынной Свечной улице. Но когда мы вышли на Никольскую, я увидела сотни людей, шедших в это проклятое гетто. Улица стала белой от узлов, от подушек. Больных вели под руки. Парализованного отца доктора Маргулиса несли на одеяле. Один молодой человек нёс на руках старуху, а за ним шли жена и дети, нагруженные узлами. Заведующий магазином бакалеи Гордон, толстый, с одышкой, шёл в пальто с меховым воротником, а по лицу его тёк пот. Поразил меня один молодой человек, он шёл без вещей, подняв голову, держа перед собой раскрытую книгу, с надменным и спокойным лицом. Но сколько рядом было безумных, полных ужаса. Шли мы по мостовой, а на тротуарах стояли люди и смотрели. Одно время я шла с Маргулисами и слышала сочувственные вздохи женщин. А над Гордоном в зимнем пальто смеялись, хотя, поверь, он был ужасен, не смешон. Видела много знакомых лиц. Одни слегка кивали мне, прощаясь, другие отворачивались. Мне кажется, в этой толпе равнодушных глаз не было; были любопытные, были безжалостные, но несколько раз я видела заплаканные глаза. Я посмотрела — две толпы, евреи в пальто, шапках, женщины в тёплых платках, а вторая толпа на тротуаре одета по-летнему. Светлые кофточки, мужчины без пиджаков, некоторые в вышитых украинских рубахах. Мне показалось, что для евреев, идущих по улице, уже и солнце отказалось светить, они идут среди декабрьской ночной стужи. У входа в гетто я простилась с моим спутником, он мне показал место у проволочного заграждения, где мы будем встречаться. Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку? Я думала, что почувствую ужас. Но, представь, в этом загоне для скота мне стало легче на душе. Не думай, не потому, что у меня рабская душа. Нет. Нет. Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь, ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди смотрят мне в глаза и не избегают со мной встречи. В этом загоне все носят печать, поставленную на нас фашистами, и поэтому здесь не так жжёт мою душу эта печать. Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а несчастным человеком. От этого мне стало легче. Я поселилась вместе со своим коллегой, доктором-терапевтом Шперлингом, в мазаном домике из двух комнатушек. У Шперлингов две взрослые дочери и сын, мальчик лет двенадцати. Я подолгу смотрю на его худенькое личико и печальные большие глаза. Его зовут Юра, а я раза два называла его Витей, и он меня поправлял: «Я Юра, а не Витя». Как различны характеры людей! Шперлинг в свои пятьдесят восемь лет полон энергии. Он раздобыл матрацы, керосин, подводу дров. Ночью внесли в домик мешок муки и полмешка фасоли. Он радуется всякому своему успеху, как молодожён. Вчера он развешивал коврики. Ничего, ничего, все переживём, — повторяет он — главное, запастись продуктами и дровами. Он сказал мне, что в гетто следует устроить школу. Он даже предложил мне давать Юре уроки французского языка и платить за урок тарелкой супа. Я согласилась. Жена Шперлинга, толстая Фанни Борисовна, вздыхает: «Всё погибло, мы погибли». Но при этом, следит, чтобы её старшая дочь Люба, доброе и милое существо, не дала кому-нибудь горсть фасоли или ломтик хлеба. А младшая, любимица матери, Аля — истинное исчадие ада: властная, подозрительная, скупая. Она кричит на отца, на сестру. Перед войной она приехала погостить из Москвы и застряла. Боже мой, какая нужда вокруг! Если бы те, кто говорят о богатстве евреев и о том, что у них всегда накоплено на чёрный день, посмотрели на наш Старый город. Вот он и пришёл, чёрный день, чернее не бывает. Ведь в Старом городе не только переселённые с 15 килограммами багажа, здесь всегда жили ремесленники, старики, рабочие, санитарки. В какой ужасной тесноте жили они и живут. Как едят! Посмотрел бы ты на эти полуразваленные, вросшие в землю хибарки. Витенька, здесь я вижу много плохих людей — жадных, трусливых, хитрых, даже готовых на предательство. Есть тут один страшный человек, Эпштейн, попавший к нам из какого-то польского городка. Он носит повязку на рукаве и ходит с немцами на обыски, участвует в допросах, пьянствует с украинскими полицаями, и они посылают его по домам вымогать водку, деньги, продукты. Я раза два видела его — рослый, красивый, в франтовском кремовом костюме, и даже жёлтая звезда, пришитая к его пиджаку, выглядит, как жёлтая хризантема. Но я хочу тебе сказать и о другом. Я никогда не чувствовала себя еврейкой. С детских лет я росла в среде русских подруг, я любила больше всех поэтов Пушкина, Некрасова, и пьеса, на которой я плакала вместе со всем зрительным залом, съездом русских земских врачей, была «Дядя Ваня» со Станиславским. А когда-то, Витенька, когда я была четырнадцатилетней девочкой, наша семья собралась эмигрировать в Южную Америку. И я сказала папе: «Не поеду никуда из России, лучше утоплюсь». И не уехала. А вот в эти ужасные дни мое сердце наполнилось материнской нежностью к еврейскому народу. Раньше я не знала этой любви. Она напоминает мне мою любовь к тебе, дорогой сынок. Я хожу к больным на дом. В крошечные комнатки втиснуты десятки людей: полуслепые старики, грудные дети, беременные. Я привыкла в человеческих глазах искать симптомы болезней — глаукомы, катаракты. Я теперь не могу так смотреть в глаза людям, — в глазах я вижу лишь отражение души. Хорошей души, Витенька! Печальной и доброй, усмехающейся и обречённой, побеждённой насилием и в то же время торжествующей над насилием. Сильной, Витя, души! Если бы ты слышал, с каким вниманием старики и старухи расспрашивают меня о тебе. Как сердечно утешают меня люди, которым я ни на что не жалуюсь, люди, чьё положение ужасней моего. Мне иногда кажется, что не я хожу к больным, а, наоборот, народный добрый врач лечит мою душу. А как трогательно вручают мне за лечение кусок хлеба, луковку, горсть фасоли. Поверь, Витенька, это не плата за визиты! Когда пожилой рабочий пожимает мне руку и вкладывает в сумочку две-три картофелины и говорит: «Ну, ну, доктор, я вас прошу», у меня слёзы выступают на глазах. Что-то в этом такое есть чистое, отеческое, доброе, не могу словами передать тебе это. Я не хочу утешать тебя тем, что легко жила это время. Ты удивляйся, как моё сердце не разорвалось от боли. Но не мучься мыслью, что я голодала, я за все это время ни разу не была голодна. И ещё — я не чувствовала себя одинокой. Что сказать тебе о людях, Витя? Люди поражают меня хорошим и плохим. Они необычайно разные, хотя все переживают одну судьбу. Но, представь себе, если во время грозы большинство старается спрятаться от ливня, это ещё не значит, что все люди одинаковы. Да и прячется от дождя каждый по-своему... Доктор Шперлинг уверен, что преследования евреев временные, пока война. Таких, как он, немало, и я вижу, чем больше в людях оптимизма, тем они мелочней, тем эгоистичней. Если во время обеда приходит кто-нибудь, Аля и Фанни Борисовна немедленно прячут еду. Ко мне Шперлинги относятся хорошо, тем более что я ем мало и приношу продуктов больше, чем потребляю. Но я решила уйти от них, они мне неприятны. Подыскиваю себе уголок. Чем больше печали в человеке, чем меньше он надеется выжить, тем он шире, добрее, лучше. Беднота, жестянщики, портняги, обречённые на гибель, куда благородней, шире и умней, чем те, кто ухитрились запасти кое-какие продукты. Молоденькие учительницы, чудик-старый учитель и шахматист Шпильберг, тихие библиотекарши, инженер Рейвич, который беспомощней ребенка, но мечтает вооружить гетто самодельными гранатами — что за чудные, непрактичные, милые, грустные и добрые люди. Здесь я вижу, что надежда почти никогда не связана с разумом, она — бессмысленна, я думаю, её родил инстинкт. Люди, Витя, живут так, как будто впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто так оно есть. И я подчинилась этому закону. Здесь пришли две женщины из местечка и рассказывают то же, что рассказывал мне мой друг. Немцы в округе уничтожают всех евреев, не щадя детей, стариков. Приезжают на машинах немцы и полицаи и берут несколько десятков мужчин на полевые работы, они копают рвы, а затем через два-три дня немцы гонят еврейское население к этим рвам и расстреливают всех поголовно. Всюду в местечках вокруг нашего города вырастают эти еврейские курганы. В соседнем доме живёт девушка из Польши. Она рассказывает, что там убийства идут постоянно, евреев вырезают всех до единого, и евреи сохранились лишь в нескольких гетто — в Варшаве, в Лодзи, Радоме. И когда я всё это обдумала, для меня стало совершенно ясно, что нас здесь собрали не для того, чтобы сохранить, как зубров в Беловежской пуще, а для убоя. По плану дойдёт и до нас очередь через неделю, две. Но, представь, понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю: «Если будете систематически промывать лекарством глаза, то через две-три недели выздоровеете». Я наблюдаю старика, которому можно будет через полгода-год снять катаракту. Я задаю Юре уроки французского языка, огорчаюсь его неправильному произношению. А тут же немцы, врываясь в гетто, грабят, часовые, развлекаясь, стреляют из-за проволоки в детей, и всё новые, новые люди подтверждают, что наша судьба может решиться в любой день. Вот так оно происходит — люди продолжают жить. У нас тут даже недавно была свадьба. Слухи рождаются десятками. То, задыхаясь от радости, сосед сообщает, что наши войска перешли в наступление и немцы бегут. То вдруг рождается слух, что советское правительство и Черчилль предъявили немцам ультиматум, и Гитлер приказал не убивать евреев. То сообщают, что евреев будут обменивать на немецких военнопленных. Оказывается, нигде нет столько надежд, как в гетто. Мир полон событий, и все события, смысл их, причина, всегда одни — спасение евреев. Какое богатство надежды! А источник этих надежд один — жизненный инстинкт, без всякой логики сопротивляющийся страшной необходимости погибнуть нам всем без следа. И вот смотрю и не верю: неужели все мы — приговорённые, ждущие казни? Парикмахеры, сапожники, портные, врачи, печники — все работают. Открылся даже маленький родильный дом, вернее, подобие такого дома. Сохнет белье, идёт стирка, готовится обед, дети ходят с 1 сентября в школу, и матери расспрашивают учителей об отметках ребят. Старик Шпильберг отдал в переплёт несколько книг. Аля Шперлинг занимается по утрам физкультурой, а перед сном наворачивает волосы на папильотки, ссорится с отцом, требует себе какие-то два летних отреза. И я с утра до ночи занята — хожу к больным, даю уроки, штопаю, стираю, готовлюсь к зиме, подшиваю вату под осеннее пальто. Я слушаю рассказы о карах, обрушившихся на евреев. Знакомую, жену юрисконсульта, избили до потери сознания за покупку утиного яйца для ребенка. Мальчику, сыну провизора Сироты, прострелили плечо, когда он пробовал пролезть под проволокой и достать закатившийся мяч. А потом снова слухи, слухи, слухи. Вот и не слухи. Сегодня немцы угнали восемьдесят молодых мужчин на работы, якобы копать картошку, и некоторые люди радовались — сумеют принести немного картошки для родных. Но я поняла, о какой картошке идет речь. Ночь в гетто — особое время, Витя. Знаешь, друг мой, я всегда приучала тебя говорить мне правду, сын должен всегда говорить матери правду. Но и мать должна говорить сыну правду. Не думай, Витенька, что твоя мама — сильный человек. Я — слабая. Я боюсь боли и трушу, садясь в зубоврачебное кресло. В детстве я боялась грома, боялась темноты. Старухой я боялась болезней, одиночества, боялась, что, заболев, не смогу работать, сделаюсь обузой для тебя и ты мне дашь это почувствовать. Я боялась войны. Теперь по ночам, Витя, меня охватывает ужас, от которого леденеет сердце. Меня ждёт гибель. Мне хочется звать тебя на помощь. Когда-то ты ребенком прибегал ко мне, ища защиты. И теперь в минуты слабости мне хочется спрятать свою голову на твоих коленях, чтобы ты, умный, сильный, прикрыл её, защитил. Я не только сильна духом, Витя, я и слаба. Часто думаю о самоубийстве, но я не знаю, слабость, или сила, или бессмысленная надежда удерживают меня. Но хватит. Я засыпаю и вижу сны. Часто вижу покойную маму, разговариваю с ней. Сегодня ночью видела во сне Сашеньку Шапошникову, когда вместе жили в Париже. Но тебя, ни разу не видела во сне, хотя всегда думаю о тебе, даже в минуты ужасного волнения. Просыпаюсь, и вдруг этот потолок, и я вспоминаю, что на нашей земле немцы, я прокажённая, и мне кажется, что я не проснулась, а, наоборот, заснула и вижу сон. Но проходит несколько минут, я слышу, как Аля спорит с Любой, чья очередь отправиться к колодцу, слышу разговоры о том, что ночью на соседней улице немцы проломили голову старику. Ко мне пришла знакомая, студентка педтехникума, и позвала к больному. Оказалось, она скрывает лейтенанта, раненного в плечо, с обожжённым глазом. Милый, измученный юноша с волжской, окающей речью. Он ночью пробрался за проволоку и нашел приют в гетто. Глаз у него оказался повреждён несильно, я сумела приостановить нагноение. Он много рассказывал о боях, о бегстве наших войск, навёл на меня тоску. Хочет отдохнуть и пойти через линию фронта. С ним пойдут несколько юношей, один из них был моим учеником. Ох, Витенька, если б я могла пойти с ними! Я так радовалась, оказывая помощь этому парню, мне казалось, вот и я участвую в войне с фашизмом. Ему принесли картошки, хлеба, фасоли, а какая-то бабушка связала ему шерстяные носки. Сегодня день наполнен драматизмом. Накануне Аля через свою русскую знакомую достала паспорт умершей в больнице молодой русской девушки. Ночью Аля уйдёт. И сегодня мы узнали от знакомого крестьянина, проезжавшего мимо ограды гетто, что евреи, посланные копать картошку, роют глубокие рвы в четырех верстах от города, возле аэродрома, по дороге на Романовку. Запомни, Витя, это название, там ты найдёшь братскую могилу, где будет лежать твоя мать. Даже Шперлинг понял всё, весь день бледен, губы дрожат, растерянно спрашивает меня: «Есть ли надежда, что специалистов оставят в живых?» Действительно, рассказывают, в некоторых местечках лучших портных, сапожников и врачей не подвергли казни. И всё же вечером Шперлинг позвал старика-печника, и тот сделал тайник в стене для муки и соли. И я вечером с Юрой читала «Lettres de mon moulin». Помнишь, мы читали вслух мой любимый рассказ «Les vieux» и переглянулись с тобой, рассмеялись, и у обоих слёзы были на глазах. Потом я задала Юре уроки на послезавтра. Так нужно. Но какое щемящее чувство у меня было, когда я смотрела на печальное личико моего ученика, на его пальцы, записывающие в тетрадку номера заданных ему параграфов грамматики. И сколько этих детей: чудные глаза, тёмные кудрявые волосы, среди них есть, наверное, будущие учёные, физики, медицинские профессора, музыканты, может быть, поэты. Я смотрю, как они бегут по утрам в школу, не по-детски серьезные, с расширенными трагическими глазами. А иногда они начинают возиться, дерутся, хохочут, и от этого на душе не веселей, а ужас охватывает. Говорят, что дети наше будущее, но что скажешь об этих детях? Им не стать музыкантами, сапожниками, закройщиками. И я ясно сегодня ночью представила себе, как весь этот шумный мир бородатых озабоченных папаш, ворчливых бабушек, создательниц медовых пряников, гусиных шеек, мир свадебных обычаев, поговорок, субботних праздников уйдет навек в землю. И после войны жизнь снова зашумит, а нас не будет. Мы исчезнем, как исчезли ацтеки. Крестьянин, который привёз весть о подготовке могил, рассказывает, что его жена ночью плакала, причитала: «Они и шьют, и сапожники, и кожу выделывают, и часы чинят, и лекарства в аптеке продают... Что ж это будет, когда их всех поубивают?» И так ясно я увидела, как, проходя мимо развалин, кто-нибудь скажет: «Помнишь, тут жили когда-то евреи, печник Борух. В субботний вечер его старуха сидела на скамейке, а возле неё играли дети». А второй собеседник скажет: «А вон под той старой грушей-кислицей обычно сидела докторша, забыл её фамилию. Я у неё когда-то лечил глаза, после работы она всегда выносила плетеный стул и сидела с книжкой». Так оно будет, Витя. Как будто страшное дуновение прошло по лицам, все почувствовали, что приближается срок. Витенька, я хочу сказать тебе... нет, не то, не то. Витенька, я заканчиваю свое письмо и отнесу его к ограде гетто и передам своему другу. Это письмо нелегко оборвать, оно — мой последний разговор с тобой, и, переправив письмо, я окончательно ухожу от тебя, ты уж никогда не узнаешь о последних моих часах. Это наше самое последнее расставание. Что скажу я тебе, прощаясь, перед вечной разлукой? В эти дни, как и всю жизнь, ты был моей радостью. По ночам я вспоминала тебя, твою детскую одежду, твои первые книжки, вспоминала твоё первое письмо, первый школьный день. Всё, всё вспоминала от первых дней твоей жизни до последней весточки от тебя, телеграммы, полученной 30 июня. Я закрывала глаза, и мне казалось — ты заслонил меня от надвигающегося ужаса, мой друг. А когда я вспоминала, что происходит вокруг, я радовалась, что ты не возле меня — пусть ужасная судьба минет тебя. Витя, я всегда была одинока. В бессонные ночи я плакала от тоски. Ведь никто не знал этого. Моим утешением была мысль о том, что я расскажу тебе о своей жизни. Расскажу, почему мы разошлись с твоим папой, почему такие долгие годы я жила одна. И я часто думала, — как Витя удивится, узнав, что мама его делала ошибки, безумствовала, ревновала, что её ревновали, была такой, как все молодые. Но моя судьба — закончить жизнь одиноко, не поделившись с тобой. Иногда мне казалось, что я не должна жить вдали от тебя, слишком я тебя любила. Думала, что любовь даёт мне право быть с тобой на старости. Иногда мне казалось, что я не должна жить вместе с тобой, слишком я тебя любила. Ну, enfin... Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает тебя, кто стал для тебя ближе матери. Прости меня. С улицы слышен плач женщин, ругань полицейских, а я смотрю на эти страницы, и мне кажется, что я защищена от страшного мира, полного страдания. Как закончить мне письмо? Где взять силы, сынок? Есть ли человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе? Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы. Помни, что всегда в дни счастья и в день горя материнская любовь с тобой, её никто не в силах убить. Витенька... Вот и последняя строка последнего маминого письма к тебе. Живи, живи, живи вечно... Мама. Екатерина Савельевна Витис была расстреляна вместе с другими евреями в Романовке 15 сентября 1941 года, в ходе одной из фашистских операций по уничтожению еврейского населения. Тяжелобольная костным туберкулезом, она шла к могильному братскому рву на костылях. До конца жизни писатель Василий Гроссман писал письма своей погибшей матери. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» оценивается многими как «„Война и мир“ двадцатого века», как из-за прямого влияния романа Толстого на Гроссмана, так и по своему значению. Центральная идея произведения заключается в том, что проявления человечности, происходящие в тоталитарном обществе, вопреки давлению такого общества, являются высшей ценностью.
Yorik Опубликовано 1 мая, 2014 Автор Опубликовано 1 мая, 2014 Воспоминания бывших немецких военнопленных Умение прощать свойственно русским. Но все-таки как поражает это свойство души — особенно когда слышишь о нем из уст вчерашнего врага… Письма бывших немецких военнопленных. Я отношусь к тому поколению, которое испытало на себе Вторую мировую войну. В июле 1943 г. я стал солдатом вермахта, но по причине длительного обучения попал на германо-советский фронт только в январе 1945 г., который к тому моменту проходил по территории Восточной Пруссии. Тогда немецкие войска уже не имели никаких шансов в противостоянии Советской армии. 26 марта 1945 г. я попал в советский плен. Я находился в лагерях в Кохла-Ярве в Эстонии, в Виноградове под Москвой, работал на угольной шахте в Сталиногорске (сегодня – Новомосковск). К нам всегда относились как к людям. Мы имели возможность свободного времяпровождения, нам предоставлялось медобслуживание. 2 ноября 1949 г., после 4,5 лет плена, я был освобожден, вышел на свободу физически и духовно здоровым человеком. Мне известно, что в отличие от моего опыта в советском плену, советские военнопленные в Германии жили совершенно иначе. Гитлер относился к большинству советских военнопленных крайне жестоко. Для культурной нации, как всегда представляют немцев, с таким количеством известных поэтов, композиторов и ученых, такое обращение было позором и бесчеловечным актом. После возвращения домой многие бывшие советские военнопленные ждали компенсации от Германии, но так и не дождались. Это особенно возмутительно! Надеюсь, что своим скромным пожертвованием я внесу небольшой вклад в смягчение этой моральной травмы. Ганс Моэзер Пятьдесят лет назад, 21 апреля 1945 года, во время ожесточенных боев за Берлин, я попал в советский плен. Эта дата и сопутствующие ей обстоятельства имели для моей последующей жизни огромное значение. Сегодня, по прошествии полувека, я оглядываюсь назад, теперь как историк: предметом этого взгляда в прошлое являюсь я сам. Ко дню моего пленения я только что отметил свой семнадцатый день рождения. Через Трудовой фронт мы были призваны в Вермахт и причислены к 12-й Армии, так называемой «Армии призраков». После того, как 16 апреля 1945 года Советская Армия начала «операцию «Берлин»», нас в буквальном смысле слова бросили на фронт. Пленение явилось для меня и моих молодых товарищей сильным шоком, ведь к подобной ситуации мы были совершенно не подготовлены. А уж о России и русских мы вообще ничего не знали. Этот шок был еще и потому таким тяжелым, что, только оказавшись за линией советского фронта, мы осознали всю тяжесть потерь, которые понесла наша группа. Из ста человек, утром вступивших в бой, до полудня погибло более половины. Эти переживания относятся к тяжелейшим воспоминаниям в моей жизни. Далее последовало формирование эшелонов с военнопленными, которые увезли нас — с многочисленными промежуточными станциями — вглубь Советского Союза, на Волгу. Страна нуждалась в немецких военнопленных как в рабочей силе, ведь бездействовавшим во время войны заводам нужно было возобновлять работу. В Саратове, прекрасном городе на высоком берегу Волги, снова заработал лесопильный завод, а в «цементном городе» Вольске, также расположенном на высоком берегу реки, я провел более года. Наш трудовой лагерь относился к цементной фабрике «Большевик». Работа на заводе была для меня, необученного восемнадцатилетнего старшеклассника, необыкновенно тяжелой. Немецкие «камерады» при этом помогали не всегда. Людям нужно было просто выжить, дожить до отправки домой. В этом стремлении немецкие пленные выработали в лагере свои, часто жестокие законы. В феврале 1947 года со мной произошел несчастный случай в каменоломне, после которого я больше не смог работать. Через полгода я вернулся инвалидом домой, в Германию. Это лишь внешняя сторона дела. Во время пребывания в Саратове и затем в Вольске условия были очень тяжелыми. Эти условия достаточно часто описаны в публикациях о немецких военнопленных в Советском Союзе: голод и работа. Для меня же большую роль играл еще и фактор климата. Летом, которое на Волге необычно жаркое, я должен был на цементном заводе выгребать из-под печей раскаленный шлак; зимой же, когда там чрезвычайно холодно, я работал в каменоломне в ночную смену. Я бы хотел, перед тем, как подвести итоги моего пребывания в советском лагере, описать здесь еще кое-что из пережитого в плену. А впечатлений было много. Я приведу лишь некоторые из них. Первое — это природа, величественная Волга, вдоль которой мы каждый день маршировали от лагеря до завода. Впечатления от этой огромной реки, матери рек русских, с трудом поддаются описанию. Однажды летом, когда после весеннего половодья река широко катила свои воды, наши русские надзиратели позволили нам прыгнуть в реку, чтобы смыть цементную пыль. Конечно же, «надзиратели» действовали при этом против правил; но они ведь тоже были человечны, мы обменивались сигаретами, да и были они немногим старше меня. В октябре начинались зимние бури, а к середине месяца реку сковывало ледяное покрывало. По замерзшей реке прокладывали дороги, даже грузовики могли переезжать с одного берега на другой. А потом, в середине апреля, после полугода ледяного плена, Волга снова струилась свободно: с ужасным рокотом ломался лед, и река возвращалась в свое старое русло. Наши русские охранники были вне себя от радости: «Река снова течет!» Новая пора года начиналась. Вторая часть воспоминаний — это отношения с советскими людьми. Я уже описал, как человечны были наши надзиратели. Могу привести и другие примеры сострадания: например, одна медсестра, в лютую стужу каждое утро стоявшая у ворот лагеря. Кто не имел достаточно одежды, тому охрана позволяла зимой оставаться в лагере, несмотря на протесты лагерного начальства. Или еврейский врач в больнице, спасший жизнь не одному немцу, хотя они и пришли как враги. И, наконец, пожилая женщина, которая во время обеденного перерыва, на вокзале в Вольске, застенчиво подавала нам соленые огурцы из своего ведра. Для нас это был настоящий пир. Позже, перед тем, как отойти, она подошла и перекрестилась перед каждым из нас. Русь-матушка, встреченная мною в эпоху позднего сталинизма, в 1946, на Волге. Когда сегодня, через пятьдесят лет после моего пленения, я пытаюсь подвести итоги, то обнаруживаю, что пребывание в плену повернуло всю мою жизнь совершенно в другое русло и определило мой профессиональный путь. Пережитое в молодости в Росии не отпускало меня и после возвращения в Германию. У меня был выбор — вытеснить из памяти мою украденную юность и никогда более не думать о Советском Союзе, или же проанализировать все пережитое и таким образом привнести некое биографическое равновесие. Я выбрал второй, неизмеримо более тяжелый путь, не в последнюю очередь под влиянием научного руководителя моей докторской работы Пауля Йохансена. Как сказано вначале, на этот трудный путь я и оглядываюсь сегодня. Я обдумываю достигнутое и констатирую следующее: десятилетиями в моих лекциях я пытался донести до студентов мой критически переосмысленный опыт, получая при этом живейший отклик. Ближайшим ученикам я мог более квалифицированно помогать в их докторских работах и экзаменах. И, наконец, я завязал с русскими коллегами, прежде всего в Санкт-Петербурге, продолжительные контакты, которые со временем переросли в прочную дружбу. Клаус Майер 8 мая 1945 г. капитулировали остатки немецкой 18-ой армии в Курляндскому котле в Латвии. Это был долгожданный день. Наш маленький 100-ваттовый передатчик был предназначен для ведения переговоров с Красной Армии об условиях капитуляции. Все оружие, снаряжение, транспорт, радиоавтомобили и сами радостанции были, согласно прусской аккуратности собраны в одном месте, на площадке, окруженной соснами. Два дня не ничего происходило. Затем появились советские офицеры и проводили нас в двухэтажные здания. Мы провели ночь в тесноте на соломенных матрасах. Ранним утром 11 мая мы были построены по сотням, считай, как старое распределение по ротам. Начался пеший марш в плен. Один красноармеец впереди, один сзади. Так мы шагали в направлении Риги до огромного сборного лагеря, подготовленного Красной Армией. Здесь офицеры были отделены от простых солдат. Охрана обыскала взятые с собой вещи. Нам разрешено было оставить немного нательного белья, носки, одеяло, посуду и складные столовые приборы. Больше ничего. От Риги мы шагали бесконечными дневыми маршами на восток, к бывшей советско-латышской границе в направлении Дюнабурга. После каждого марша мы прибывали в очередной лагерь. Ритуал повторялся: обыск всех личных вещей, раздача еды и ночной сон. По прибытию в Дюнабург нас погрузили в товарные вагоны. Еда была хорошей: хлеб и американские мясные консервы «Corned Beef». Мы поехали на юго-восток. Те, кото думал, что мы движемся домой, был сильно удивлен. Через много дней мы прибыли на Балтийский вокзал Москвы. Стоя на грузовиках, мы проехали по городу. Уже стемнело. Еда ли кто-то из нас смог сделать какие-то записи. В отдалении от города рядом с поселком, состоявших из трехэтажных деревянных домов, находился большой сборный лагерь, настолько большой, что его окраины терялись за горизонтом. Палатки и пленные… Неделя прошла с хорошей летней погодой, русским хлебом и американскими консервами. После одной из утренных перекличек от 150 до 200 пленных были отделены от остальных. Мы сели на грузовики. Никто из нас не знал, куда мы едем. Путь лежал на северо-запад. Последние километры мы проехали через березовый лес по дамбе. После где-то двухчасовой поездки (или дольше?) мы были у цели. Лесной лагерь состоял из трех или четырех деревянных бараков, расположенных частично на уровне земли. Дверь располагалась низко, на уровне нескольких ступенек вниз. За последним бараком, в котором жил немецкий комендант лагеря из Восточной Пруссии, находились помещения портных и сапожников, кабинет врача и отдельный барак для больных. Вся территория, едва больше, чем футбольное поле, была ограждена колючей проволокой. Для охраны предназначался несколько более комфортабельный деревяный барак. На территории также располагалась будка для часового и небольшая кухня. Это место должно было для следующих месяцев, а может быть и лет, стать нашим новым домом. На быстрое возвращение домой было непохоже. В баракак вдоль центрального прохода тянулись в два ряда деревяные двухэтажные нары. По окончанию сложной процедуры регистрации (у нас не было с собой наших солдатских книжек), мы разместили на нарах набитые соломой матрацы. Расположившимся на верхнем ярусе могло повезти. Он имел возможность смотреть наружу в застекленное окошко размером где-то 25 х 25 сантиметров. Ровно в 6 часов был подъем. После этого все бежали к умывальникам. На высоте приблизительно 1,70 метра начинался жестяной водосток, смотрированный на деревяной опоре. Вода спускалась примерно на уровень живота. В те месяцы, когда не было мороза, верхний резервуар наполнялся водой. Для мытья нужно было повернуть простой вентиль, после чего вода лилась или капала на голову и верхнюю часть тела. После этой процедуры ежедневно повторялась перекличка на плацу. Ровно в 7 часов мы шагали на лесоповал в бесконечные березовые леса, окружающие лагерь. Я не могу припомнить, чтобы мне пришлось валить какое-то другое дерево, кроме березы. На месте нас ждали наши «начальники», гражданские вольнонаемные надзиратели. Они распределяли инструмент: пилы и топоры. Создавались группы по три человека: двое пленных валят дерево, а третий собирает листву и ненужные ветки в одну кучу, а затем сжигает. В особенности, при влажной погоде это было целым искусством. Конечно у каждого военнопленного была зажигалка. Наряду с ложкой, это наверно самый важный предмет в плену. Но при помощи такого простого предмета, состоящего из огнива, фитиля и куска железа можно было поджечь размокшее от дождя дерева зачастую только после многочасовых усилий. Сжигание отходов дерева относилось к ежедневной норме. Сама норма состояла из двух метров срубленного дерева, сложенного в штабеля. Каждый деревяный обрубок должен был быть два метра длиной и минимум 10 сантиметров в диаметре. С таким примитивным орудием как тупые пилы и топоры, состоявшие зачастую лишь из нескольких обыкновенных кусков железа, сваренных между собой, едва ли можно было выполнить такую норму. После выполненной работы штабеля дерева забирались «начальниками» и грузились на открытые грузовики. В обед работа прерывалась на полчаса. Нам выдавали водянистый капустный суп. Те, кому удавалось выполнить норму (из-за тяжелой работы и недостаточного питания это удавалось лишь немногим) получали вечером дополнительно к обычному рациону, состоявшему из 200 грамм влажного хлеба, впрочем хорошего на вкус, столовой ложки сахара и жмени табака, еще и кашу прямо на крышку кастрюли. Одно «успокаивало»: питание наших охранников было немногим лучше. Зима 1945/46 гг. была очень тяжелой. Мы затыкали в одежду и сапоги комки ваты. Мы валили деревья и складывали их в штапели до того момента, пока температура не опускалась ниже 20 градусов мороза по Цельсию. Если становилось холоднее, все пленные оставались в лагере. Одни или два раза в месяц нас будили ночью. Мы вставали с наших соломенных матрацев и ехали на грузовике к станции, до которой было где-то 10 километров. Мы видели огромные горы леса. Это были поваленные нами деревья. Дерево должно было быть загружено в закрытые товарные вагоны и отправлено в Тушино под Москвой. Горы леса внушали нам состояние подавленности и ужаса. Мы должны были привести эти горы в движение. Это была наша работа. Сколько мы еще продержимся? Как долго это еще продлится? Эти ночные часы казались нам бесконечными. При наступлении дня вагоны были полностью загружены. Работа была утомительной. Два человека несли на плечах двухметровый ствол дерева до вагона, а затем просто задвигали его без подъемника в открытые двери вагона. Две особо крепких военнопленных складывали дерево внутри вагона в штапели. Вагон заполнялся. Наступала очередь следующего вагона. Нас освещал прожектор на высоком столбе. Это была какая-то сюрреалистическая картина: тени от стволов деревьев и копошащиеся военнопленные, словно некие фантастические бескрылые существа. Когда на землю падали первые лучи солнца, мы шагали назад в лагерь. Весь этот день уже был для нас выходным. Одна из январских ночей 1946 г. мне особенно врезалась в память. Мороз был настолько крепок, что после работы не заводились моторы грузовиков. Мы должны были идти по гололеду 10 или 12 километров до лагеря. Полная луна освещала нас. Группа из 50-60 пленных плелась, спотыкаясь. Люди все больше отдалялись один от другого. Я уже не мог различить идущего впереди. Я думал, это конец. До сих пор я не знаю, как мне все-таки удалось дойти до лагеря. Лесоповал. День за днем. Бесконечная зима. Все больше и больше пленных чувствовали себя морально подавленными. Спасением было записаться в «командировку». Так мы называли работу в расположенных неподалеку колхозах и совхозах. Мотыгой и лопатой мы выковыривали из промерзшей земли картофель или свеклу. Много собирать не удавалось. Но все равно собранное складывалось в кастрюлю и подогревалось. Вместо воды использовался подтаявший снег. Наш охранник ел приготовленное вместе с нами. Ничего не выбрасывалось. Очистки собирались, тайком от контролеров на входе в лагерь проносились на территорию и после получения вечернего хлеба и сахара пожаривались в бараке на двух докрасна раскаленных железных печках. Это была некая «карнавальная» еда в темноте. Большинство пленных к тому моменту уже спали. А мы сидели, впитывая измотанными телами тепло словно сладкий сироп. Когда я смотрю на прошедшее время с высоты прожитых лет, то могу сказать, что я никогда и нигде, ни в одном месте СССР не замечал такого явления как ненависть к немцам. Это удивительно. Ведь мы были немецкими пленными, представителями народа, который в течение столетия дважды вверг Россию в войны. Вторая война была беспримерной по уровню жестокости, ужаса и преступлений. Если и наблюдались признаки каких-либо обвинений, то они никогда не были «коллективными», обращенными ко всему немецкому народу. В начале мая 1946 г. я работал в составе группы из 30 военнопленных из нашего лагеря в одном из колхозов. Длинные, крепкие, недавно выросшие стволы деревьев, предназначенные для строительства домов, должны были быть погруженные на приготовленные грузовики. И тут это случилось. Ствол дерева несли на плечах. Я находился с «неправильной» стороны. При погрузке ствола в кузов грузовика моя голова была зажата между двух стволов. Я лежал без сознания в кузове машины. Из ушей, рта и носа текла кровь. Грузовик доставил меня обратно в лагерь. На этом месте моя память отказала. Дальше я ничего не помнил. Лагерный врач, австриец, был нацистом. Об этом все знали. У него не было нужных медикаментов и перевязочных материалов. Его единственным инструментом были ножницы для ногтей. Врач сказал сразу же: «Перелом основания черепа. Тут я ничего не могу сделать…» Неделями и месяцами я лежал в лагерном лазарете. Это была комната с 6-8 двухэтажными нарами. Сверху лежали набитые соломой матрасы. При хорошей погоде возле барака росли цветы и овощи. В первые недели боль была непереносимой. Я не знал, как мне лечь поудобнее. Я едва мог слышать. Речь напоминала бессвязное бормотание. Зрение заметно ухудшилось. Мне казалось, что предмет, находящийся в поле моего зрения справа, находится слева и наоборот. За некоторое время до несчастного случая со мной в лагерь прибыл военврач. Как он сам говорил, он приезал из Сибири. Врач ввел множество новых правил. Возле ворот лагеря была постороена сауна. Каждые выходные в ней мылись и парились пленные. Еда также стала лучше. Врач регулярно посещал лазарет. Однажды он объяснил мне, что я буду находится в лагере до того времени, пока меня нельзя транспортировать. В течение теплых летних месяцев мое самочувствие заметно улучшилось. Я мог вставать и сделал два открытия. Во-первых, я осознал, что остался в живых. Во-вторых, я нашел маленькую лагерную библиотеку. На грубо сбитых деревяных полках можно было найти все, что русские ценили в немецкой литературе: Гейне и Лессинга, Берна и Шиллера, Клейста и Жан Пола. Как человек, который уже успел махнуть на себя рукой, но которому удалось выжить, я набросился на книги. Я прочитал вначале Гейне, а потом Жан Пола, о котором я в школе ничего не слышал. Хотя я еще чувстовал боль, переворачивая страницы, со временем я забыл все происходящее вокруг. Книги обволакивали меня словно пальто, ограждавшее меня от внешнего мира. По мере того, как я читал, я чувствовал прирост сил, новых сил, прогонявших прочь последствия моей травмы. Даже с наступлением темноты я не мог оторвать глаз от книги. После Жана Пола я приступил к чтению немецкого философа по имени Карл Маркс. «18. Брумера Луи Бонапарта» погрузила меня в атмосферу Парижа середины 19-го века, а «Гражданская война во Франции» — в гущу сражений парижских рабочих и Коммуны 1870-71 гг. Моя голова словно была снова ранена. Я осознал, что за этой радикальной критикой скрывается философия протеста, выраженная в непоколебимой вере в индивидуальность человека, в его способности добиться самоосвобождения и, как говорил Эрих Фромм, «в его способность выразить внутренние качества.» Мне словно кто-то снял завесу отсутствия ясности, и движущие силы общественных конфликтов приобрели стройное понимание. Я не хочу замалчивать тот факт, что чтение давалось мне непросто. Все то, во что я до сих пор верил, было разрушено. Я начал понимать, что с этим новым восприятием связана новая надежда, не органиченная лишь мечтой о возвращении домой. Это была надежда на новую жизнь, в которой будет место самосознанию и уважению человека. Во время чтения одной из книг (кажется, это были «Экономико-философские записки» или может «Немецкая идеология») я предстал перед комиссией из Москвы. Ее задачей был отбор больных пленных для дальнейшей отправки для лечения в Москву. «Ты поедешь домой!» — сказал мне врач из Сибири. Через несколько дней, в конце июля 1946 г., я ехал на открытом грузовике вместе с несколькими военнопленными, как всегда стоя и тесно прижавшись друг к другу, через знакомую дамбу в направлении Москвы, до которой было 50 или 100 км. Несколько дней я провел в своего рода центральном госпитале для веоннопленных под присмотром немецких врачей. На следующий день я сел в товарный вагон, выложенный изнутри соломой. Этот длиный поезд должен был доставить меня в Германию. Во время остановки в чистом поле нас обогнал на соседних рельсах один поезд. Я узнал двухметровые стволы берез, те самые стволы, которые мы массово валили в плену. Стволы были предназначены для топки локомотива. Вот для чего они применялись. Я едва мог бы придумать более приятного прощания. 8 августа поезд прибыл на сборочный пункт Гроненфельде возле Франкфурта-на-Одере. Я получил документы об освобождении. 11 числа того же месяца я, похудевший на 89 фунтов, но новый свободный человек, вошел в дом моих родителей.
Рекомендуемые сообщения
Для публикации сообщений создайте учётную запись или авторизуйтесь
Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий
Создать аккаунт
Зарегистрируйте новый аккаунт в нашем сообществе. Это очень просто!
Регистрация нового пользователяВойти
Уже есть аккаунт? Войти в систему.
Войти