Воспоминания...

[Uhim]

Необыкновенный подвиг сапера.

 

"Самым необыкновенным был подвиг сапера Сычева: он спас от гибели роту Духова. Танки Духова остались без капли горючего, снаряды тоже на исходе — «настоящие мишени»,— докладывал Прошкин. Сычев вызвался заминировать подступы к ним. На сближение шли три немецких танка и четыре самоходки. Головной экипаж решил «побаловать»: погонять сапера по полю, а уже потом придавить. Уже совсем наехала «пантера» на сапера, как Сычев вдруг метнул под гусеницу мину. Танк встал, а сапер упал: взрывной волной его сбило с ног. Очнувшись, он увидел, что танкисты бегут к лесу, а остальные танки и самоходки ведут огонь с места: гитлеровцы решили, что нарвались на минное поле. Сычев из автомата добил немецкий экипаж, потом догадался спрятаться в подбитый вражеский танк. Техническая голова! Он сумел развернуть башню и засадил в ближайшую самоходку четыре снаряда. Остальные начали его обстреливать, но Сычев ухитрился поджечь еще одну, прежде чем покинул горящий танк. Наконец гитлеровцы не выдержали — отступили в лес. Трудно поверить в итоги этого боя: вражеский танк подбит, две самоходки сожжены, еще два танка и две самоходки сбежали — и все это благодаря одному саперу Сычеву, знавшему боевую технику врага и умевшему стрелять из танка. Но о поединке рассказали очевидцы...

 

Случайно попалась информация, извините если уже было

[Yorik]

Кто найдет эту записку…

 

Война страшное дело. Так было во все времена, она не приносит радости никому. И победа все равно горчит потерями, а земля хранит память о боях вечно…

«Кто найдет эту записку, пусть сообщит о нашей смерти. Нас осталось пять человек, боеприпасы кончились, осталось менее трех десятков гранат. Вдали показались вражеские танки. Прощайте, дорогие товарищи, мы погибли за нашу Советскую Родину…12.VI.1943. Бойко В., Кравченко А., Ветров Г., Яблочкин В., Сияновский А.»

30 августа 1961 года, играя около своего дома, на территории сушильного завода, ученик 1-го класса Глазуновской средней школы Женя Кистанов нашел позеленевшую от времени автоматную гильзу. Внутри ее оказался туго свернутый маленький листок бумаги из блокнота, на котором было написано завещание пяти бойцов — участников битвы на Курско-Орловской дуге.

[Yorik]

Всё возвращается

 

 

 

Эта невероятная история началась во время Великой отечественной войны. А окончилась через много лет после неё. История солдата, который остался человеком, несмотря на всю боль и бесчеловечность страшной войны. История о том, что всё в этой жизни возвращается.

В жизни порой происходят такие события, которые не могут быть объяснены ни логикой, ни случайностью. Они преподносятся человеку, как правило, в своих самых крайних, самых жестких проявлениях. Но ведь именно в ситуациях, которые принято называть экстремальными, и можно увидеть, а точнее почувствовать, как работает этот удивительный механизм — человеческая судьба.

…Февраль 1943 года, Сталинград. Впервые за весь период Второй мировой войны гитлеровские войска потерпели страшное поражение. Более трети миллиона немецких солдат попали в окружение и сдались в плен. Все мы видели эти документальные кадры военной кинохроники и запомнили навсегда эти колонны, точнее толпы обмотанных чем попало солдат, под конвоем бредущих по замерзшим руинам растерзанного ими города.

Правда, в жизни все было чуть-чуть по-другому. Колонны встречались нечасто, потому что сдавались в плен немцы в основном небольшими группами по всей огромной территории города и окрестностей, а во-вторых, никто их не конвоировал вообще. Просто им указывали направление, куда идти в плен, туда они и брели кто группами, а кто и в одиночку. Причина была проста — по дороге были устроены пункты обогрева, а точнее землянки, в которых горели печки, и пленным давали кипяток. В условиях 30-40 градусного мороза уйти в сторону или убежать было просто равносильно самоубийству. Вот никто немцев и не конвоировал, разве что для кинохроники..

Лейтенант Ваган Хачатрян воевал уже давно. Впрочем, что значит давно? Он воевал всегда. Он уже просто забыл то время, когда он не воевал. На войне год за три идет, а в Сталинграде, наверное, этот год можно было бы смело приравнять к десяти, да и кто возьмется измерять куском человеческой жизни такое бесчеловечное время, как война!

Хачатрян привык уже ко всему тому, что сопровождает войну. Он привык к смерти, к этому быстро привыкают. Он привык к холоду и недостатку еды и боеприпасов. Но главное, он привык он к мысли о том, что «на другом берегу Волги земли нет». И вот со всеми этими привычками и дожил-таки до разгрома немецкой армии под Сталинградом.

Но все же оказалось, что кое к чему Ваган привыкнуть на фронте пока не успел. Однажды по дороге в соседнюю часть он увидел странную картину. На обочине шоссе, у сугроба стоял немецкий пленный, а метрах в десяти от него — советский офицер, который время от времени… стрелял в него. Такого лейтенант пока еще не встречал: чтобы вот так хладнокровно убивали безоружного человека?! «Может, сбежать хотел? — подумал лейтенант. — Так некуда же! Или, может, этот пленный на него напал? Или может…».

Вновь раздался выстрел, и вновь пуля не задела немца.

— Эй! — крикнул лейтенант, — ты что это делаешь?

Здорово, — как ни в чем не бывало отвечал «палач». — Да мне тут ребята «вальтер» подарили, решил вот на немце испробовать! Стреляю, стреляю, да вот никак попасть не могу — сразу видно немецкое оружие, своих не берет! — усмехнулся офицер и стал снова прицеливаться в пленного.

До лейтенанта стал постепенно доходить весь цинизм происходящего, и он аж онемел от ярости. Посреди всего этого ужаса, посреди всего этого горя людского, посреди этой ледяной разрухи эта сволочь в форме советского офицера решила «попробовать» пистолет на этом еле живом человеке! Убить его не в бою, а просто так, поразить, как мишень, просто использовать его в качестве пустой консервной банки, потому что банки под рукой не оказалось?! Да кто бы он ни был, это же все-таки человек, пусть немец, пусть фашист, пусть вчера еще враг, с которым пришлось так отчаянно драться! Но сейчас этот человек в плену, этому человеку, в конце концов, гарантировали жизнь! Мы ведь не они, мы ведь не фашисты, как же можно этого человека, и так еле живого, убивать?

А пленный как стоял, так и стоял неподвижно. Он, видимо, давно уже попрощался со своей жизнью, совершенно окоченел и, казалось, просто ждал, когда его убьют, и все не мог дождаться. Грязные обмотки вокруг его лица и рук размотались, и только губы что-то беззвучно шептали. На лице его не было ни отчаяния, ни страдания, ни мольбы — равнодушное лицо и эти шепчущие губы — последние мгновения жизни в ожидании смерти!

И тут лейтенант увидел, что на «палаче» — погоны интендантской службы.

«Ах ты гад, тыловая крыса, ни разу не побывав в бою, ни разу не видевший смерти своих товарищей в мерзлых окопах! Как же ты можешь, гадина такая, так плевать на чужую жизнь, когда не знаешь цену смерти!» — пронеслось в голове лейтенанта.

— Дай сюда пистолет, — еле выговорил он.

— На, попробуй, — не замечая состояния фронтовика, интендант протянул «вальтер».

Лейтенант выхватил пистолет, вышвырнул его куда глаза глядят и с такой силой ударил негодяя, что тот аж подпрыгнул перед тем, как упасть лицом в снег.

На какое-то время воцарилась полная тишина. Лейтенант стоял и молчал, молчал и пленный, продолжая все так же беззвучно шевелить губами. Но постепенно до слуха лейтенанта стал доходить пока еще далекий, но вполне узнаваемый звук автомобильного двигателя, и не какого-нибудь там мотора, а легковой машины М-1 или «эмки», как ее любовно называли фронтовики. На «эмках» в полосе фронта ездило только очень большое военное начальство.

У лейтенанта аж похолодело внутри … Это же надо, такое невезение! Тут прямо «картинка с выставки», хоть плачь: здесь немецкий пленный стоит, там советский офицер с расквашенной рожей лежит, а посередине он сам — «виновник торжества». При любом раскладе это все очень отчетливо пахло трибуналом. И не то, чтобы лейтенант испугался бы штрафного батальона (его родной полк за последние полгода сталинградского фронта от штрафного по степени опасности ничем не отличался), просто позора на голову свою очень и очень не хотелось! А тут то ли от усилившегося звука мотора, то ли от «снежной ванны» и интендант в себя приходить стал. Машина остановилась. Из нее вышел комиссар дивизии с автоматчиками охраны. В общем, все было как нельзя кстати.

— Что здесь происходит? Доложите! — рявкнул полковник. Вид его не сулил ничего хорошего: усталое небритое лицо, красные от постоянного недосыпания глаза…

Лейтенант молчал. Зато заговорил интендант, вполне пришедший в себя при виде начальства.

— Я, товарищ комиссар, этого фашиста… а он его защищать стал, — затарахтел он. — И кого? Этого гада и убийцу? Да разве же это можно, чтобы на глазах этой фашистской сволочи советского офицера избивать?! И ведь я ему ничего не сделал, даже оружие отдал, вон пистолет валяется! А он…

Ваган продолжал молчать.

— Сколько раз ты его ударил? — глядя в упор на лейтенанта, спросил комиссар.

— Один раз, товарищ полковник, — ответил тот.

— Мало! Очень мало, лейтенант! Надо было бы еще надавать, пока этот сопляк бы не понял, что такое эта война! И почем у нас в армии самосуд!? Бери этого фрица и доведи его до эвакопункта. Все! Исполнять!

Лейтенант подошел к пленному, взял его за руку, висевшую как плеть, и повел его по заснеженной пургой дороге, не оборачиваясь. Когда дошли до землянки, лейтенант взглянул на немца. Тот стоял, где остановились, но лицо его стало постепенно оживать. Потом он посмотрел на лейтенанта и что-то прошептал.

«Благодарит наверное, — подумал лейтенант. — Да что уж. Мы ведь не звери!».

Подошла девушка в санитарной форме, чтобы «принять» пленного, а тот опять что-то прошептал, видимо, в голос он не мог говорить.

— Слушай, сестра, — обратился к девушке лейтенант, — что он там шепчет, ты по-немецки понимаешь?

— Да глупости всякие говорит, как все они, — ответила санитарка усталым голосом. — Говорит: «Зачем мы убиваем друг друга?». Только сейчас дошло, когда в плен попал!

Лейтенант подошел к немцу, посмотрел в глаза этого немолодого человека и незаметно погладил его по рукаву шинели. Пленный не отвел глаз и продолжал смотреть на лейтенанта своим окаменевшим равнодушным взглядом, и вдруг из уголков его глаз вытекли две большие слезы и застыли в щетине давно небритых щек.

…Прошли годы. Кончилась война. Лейтенант Хачатрян так и остался в армии, служил в родной Армении в пограничных войсках и дослужился до звания полковника. Иногда в кругу семьи или близких друзей он рассказывал эту историю и говорил, что вот, может быть, где-то в Германии живет этот немец и, может быть, также рассказывает своим детям, что когда-то его спас от смерти советский офицер. И что иногда кажется, что этот спасенный во время той страшной войны человек оставил в памяти больший след, чем все бои и сражения!

В полдень 7 декабря 1988 года в Армении случилось страшное землетрясение. В одно мгновение несколько городов были стерты с лица земли, а под развалинами погибли десятки тысяч человек. Со всего Советского Союза в республику стали прибывать бригады врачей, которые вместе со всеми армянскими коллегами день и ночь спасали раненых и пострадавших. Вскоре стали прибывать спасательные и врачебные бригады из других стран. Сын Вагана Хачатряна, Андраник, был по специальности врач-травматолог и так же, как и все его коллеги, работал не покладая рук.

И вот однажды ночью директор госпиталя, в котором работал Андраник, попросил его отвезти немецких коллег до гостиницы, где они жили. Ночь освободила улицы Еревана от транспорта, было тихо, и ничего, казалось, не предвещало новой беды. Вдруг на одном из перекрестков прямо наперерез «Жигулям» Андраника вылетел тяжелый армейский грузовик. Человек, сидевший на заднем сидении, первым увидел надвигающуюся катастрофу и изо всех сил толкнул парня с водительского сидения вправо, прикрыв на мгновение своей рукой его голову. Именно в это мгновение и в это место пришелся страшный удар. К счастью, водителя там уже не было. Все остались живы, только доктор Миллер, так звали человека, спасшего Андраника от неминуемой гибели, получил тяжелую травму руки и плеча.

Когда доктор выписался из того травматологического отделения госпиталя, в котором сам и работал, его вместе с другими немецкими врачами пригласил к себе домой отец Андраника. Было шумное кавказское застолье, с песнями и красивыми тостами. Потом все сфотографировались на память.

Спустя месяц доктор Миллер уехал обратно в Германию, но обещал вскоре вернуться с новой группой немецких врачей. Вскоре после отъезда он написал, что в состав новой немецкой делегации в качестве почетного члена включен его отец, очень известный хирург. А еще Миллер упомянул, что его отец видел фотографию, сделанную в доме отца Андраника, и очень хотел бы с ним встретиться. Особого значения этим словам не придали, но на встречу в аэропорт полковник Ваган Хачатрян все же поехал.

Когда невысокий и очень пожилой человек вышел из самолета в сопровождении доктора Миллера, Ваган узнал его сразу. Нет, никаких внешних признаков тогда вроде бы и не запомнилось, но глаза, глаза этого человека, его взгляд забыть было нельзя… Бывший пленный медленно шел навстречу, а полковник не мог сдвинуться с места. Этого просто не могло быть! Таких случайностей не бывает! Никакой логикой невозможно было объяснить происшедшее! Это все просто мистика какая-то! Сын человека, спасенного им, лейтенантом Хачатряном, более сорока пяти лет назад, спас в автокатастрофе его сына!

А «пленный» почти вплотную подошел к Вагану и сказал ему на русском: «Все возвращается в этом мире! Все возвращается!..».

— Все возвращается, — повторил полковник.

Потом два старых человека обнялись и долго стояли так, не замечая проходивших мимо пассажиров, не обращая внимания на рев реактивных двигателей самолетов, на что-то говорящих им людей… Спасенный и спаситель! Отец спасителя и отец спасенного! Все возвращается!

Пассажиры обходили их и, наверное, не понимали, почему плачет старый немец, беззвучно шевеля своими старческими губами, почему текут слезы по щекам старого полковника. Они не могли знать, что объединил этих людей в этом мире один-единственный день в холодной сталинградской степи. Или что-то большее, несравнимо большее, что связывает людей на этой маленькой планете, связывает, несмотря на войны и разрушения, землетрясения и катастрофы, связывает всех вместе и навсегда!

Лев Кирищян ©

[Yorik]

Как англичане победили турков, используя их вредные привычки

 

 

 

 

В войне все средства хороши. Военные хитрости часто приносили плоды не хуже чем отличное знание военной стратегии.

Великобритания воевала в 1917 году с Османской империей в Палестине. Шли затяжные позиционные бои, турки хорошо укрепились. Со стороны англичан решить проблему решился Ричард Майнерцхаген, старый разведчик и хладнокровный убийца.

Прознав про то, что у турков проблемы с сигаретами, и им практически нечего курить, он придумал свой коварный план. Было приобретено десять тысяч пачек сигарет, их завернули в листовки с призывами к сдаче, и сбросили с самолета на вражеские позиции. Турки выкурили сигареты, а листовки использовали по самому прямому солдатскому назначению.

Через несколько дней, усыпив бдительность наивных турков, англичанине решили повторить свой трюк — только на этот раз сигареты набили опиумом.

На следующий день, когда англичане пошли в атаку, турки практически не оказали им сопротивления. Многие из них не могли даже стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы стрелять.

Османские войска были разбиты.

[Yorik]

70 лет назад, 26 января 1945 года, Оди Мерфи (Audie Murphy) совершил свой наиболее впечатляющий подвиг.

После смерти матери в 1941 году и нападения на Перл-Харбор он хотел послужить стране. Но по возрасту (меньше 17 лет) и истощению Мерфи не взяли ни в морскую пехоту, ни армию, ни во флот.

В 1942 году он, набрав вес и соврав о возрасте, все же записался в армию США. Тогда при росте 166 см он весил меньше 51 кг.

Мерфи воевал в Сицилии и материковой Италии, затем в южной Франции. Там он за час убил восемь, ранил трех и взял в плен одиннадцать немцев. К середине сентября 1944 почти все солдаты первого состава роты (кроме Мерфи и еще двух) были убиты или вышли из строя по ранениям. 2 октября он в одиночку уничтожил немецкий пулемет. 26 октября Мерфи взял в плен двух снайперов, третий его ранил и был им же убит. Мерфи пришлось долго лечиться от гангрены.

К концу января в роте штатного состава 235 человек боеготовыми было 18. Мерфи был единственным офицером, поэтому принял командование ротой.

Когда 26 января началась немецкая атака, Мерфи приказал бойцам отступать, а сам час сдерживал немцев, стоя на горящем истребителе танков М10 (или М36) и поливая из крупнокалиберного пулемета, убив и ранив порядка 50 врагов. Несмотря на рану в ногу, Мерфи продолжал сражаться, пока не кончились патроны. После чего пришел к своим и возглавил контратаку.

Не достигнув 20 лет, Мерфи был награжден всеми боевыми наградами США и несколькими иностранными.

После войны Мерфи написал книгу "В ад и назад/To hell and back", поэму "The Crosses Grow on Anzio" и снялся в роли самого себя (первоначально отказываясь) в фильме "В ад и назад" 1955 года (в кино он стоит на "Шермане"). Также он играл в вестернах, например - "Нет имени на пуле".

 

[Yorik]

Душераздирающие записи из дневников Второй Мировой Войны

 

Сложно даже представить себе все ужасы и разрушения Второй мировой. Самое яркое представление о ней можно получить из дневников людей, которые своими глазами увидели самый страшный конфликт в мировой истории.

 

Мичихико Хачия, Хиросима

6 августа 1945 года

Мы выдвинулись, но через 20-30 шагов пришлось остановиться. Я задыхался, сердце колотилось, подкашивались ноги. Меня охватило невыносимое чувство жажды, и я попросил Ёко-сан найти хоть немного воды. Но воды нигде не было. Спустя немного времени я собрался с силами и смог двигаться дальше.

На мне все еще не было одежды, хотя я не чувствовал никакого стыда, я даже не заметил, когда меня покинула скромность… Мы медленно двигались по направлению к госпиталю, пока ноги совсем не отказлись меня нести. Силы покинули меня, я не мог идти дальше и попросил жену, которая тоже была сильно ранена, идти одной. Она не хотела, но выбора не было. Ей предстояло идти вперед, чтобы найти кого-то и привести на помощь мне.

6 августа 1945 года над самым центром Хиросимы была сброшена атомная бомба, которая мгновенно убила более четверти населения и оставила после себя чудовищно высокий уровень радиационного заражения. В момент взрыва сотрудник госпиталя по имени Мичихико Хачия отдыхал в своем доме в полутора километрах от эпицентра взрыва. В 1955 году был опубликован дневник, в котором он рассказывает о событиях того дня. В отрывке выше описано то, как он и его жена добирались в госпиталь спустя несколько минут после детонации. Взрывной волной с него сорвало одежду, правая сторона его тела была сильно изранена и обожжена. “Невыносимая жажда” о которой говорит Мичихико является прямым следствием потери жидкости организмом в результате сильнейших ожогов.

Мичихико и его жене посчастливилось выжить. Уровень радиации в районе, где они проживали, увеличился на 27 процентов, а на 800 метров ближе к эпицентру взрыва на 86 процентов. И хотя большинство американских историков согласны с тем, что атомная бомбардировка была необходимостью в деле капитуляции Японии, свидетельства очевидцев, таких как Мичихико, дают четкое представление о том, почему ядерное оружие больше никогда не должно использоваться.

 

Зигмунт Клуковски, польский доктор

21 октября 1942 года

С раннего утра и до позднего вечера мы наблюдали неописуемые в своей жестокости события. Вооруженные солдаты СС, жандармы, “голубая полиция” – все сновали по городу в поисках евреев. Их вытаскивали из домов, сараев, чердаков, погребов – отовсюду, где только можно спрятаться, и собирали на рыночной площади. Выстрелы ружей и пистолетов не умолкали на протяжении всего дня. Иногда в подвалах разрывались ручные гранаты. Евреев били и пинали, не щадя ни женщин, ни детей.

Было застрелено от 400 до 500 евреев. Полякам даже пришлось рыть могилы на еврейском кладбище. Говорят, что около 2000 евреев были в бегах, а тех, кого удалось арестовать, сажали на поезд и увозили в неизвестном направлении. Это был ужасный день, я даже не могу описать всего, что происходило. Вы даже не представляет себе, как по-варварски вели себя немцы. Я полностью сломлен и потерян.

20 января 1942 года 15 нацистских чиновников провели конференцию, на которой утвердили план “Окончательно решение” по уничтожению еврейского народа. Спустя девять месяцев геноцида, они добрались и до польского городка Щебжешин, в одной из больниц которой и работал Зигмунт Клуковски. Он вел дневник, в котором подробно описывал все происходящее во время нацистской оккупации. Несомненно, это было очень рисковым делом, если бы дневник обнаружился, у Клуковски бы не было шансов выжить.

На следующий день, СС покинули местность, оставив польских полицейских добивать оставшихся в живых евреев. Клуковски был бессилен что-либо сделать, он был ужасно возмущен тем, как много его соотечественников приняли участие в истреблении евреев.

 

Лена Мухина, История блокадного Ленинграда

3 января 1942 года

Мы здесь умираем как мухи от голода, а Сталин вчера давал очередной обед в честь британского министра Энтони Идена. Это отвратительно. Они там набивали свои животы, а у нас и кусочка хлеба нет. Они закатываю блестящие приемы, а мы живем как пещерные люди, как слепые кроты.

Сказать, что русский народ сильно пострадал во время второй мировой войны было бы сильным преуменьшением. По разным источникам, погибло от 7 до 20 миллионов мирных граждан. В одном только Ленинграде за годы осады с сентября 1941 по январь 1944 года от голода умерло около 750 тысяч человек. Этот дневник был написан семнадцатилетней Леной Мухиной, которая жила в Ленинграде.

Когда началась блокада, люди были вынуждены есть крыс, кошек, землю и клей. Было множество случаев каннибализма. В то время Лена жила с тетей, которая трагически погибла от голода месяц спустя. Лене удалось выжить, скрывая смерть тети и продолжая пользоваться ее продовольственной карточкой. Далее в дневнике она описывает свой план побега в Москву. Дневник неожиданно обрывается 25 мая 1942 года, когда она решается совершить опасное путешествие через Ладогу. Лена умерла в 1991 году, за несколько месяцев до распада СССР.

 

Феликс Ландау, Офицер СС

12 июля 1941 года

Я проснулся в шесть утра. Доклад об исполнении. Что ж, я просто палач, а потом копатель могил. Что странного, раз тебе нравится война, значит, и безоружных когда-нибудь придется убивать. Приговорены 23 человека, среди них те две женщины. Невозможно поверить, но они даже стакан воды от нас не приняли.

Я должен был добивать убегающих. Мы отъехали на расстояние километра от города и свернули в лес. Нас было шестеро, нужно было найти подходящее место для захоронения. Через пару минут мы его нашли. Раздали лопаты, чтобы смертники сами вырыли себе могилы. Двое из них плакали.

Остальные проявили невероятное мужество. Что, черт возьми, было сейчас у них в мыслях? Думаю, у каждого теплилась надежда на спасение. Они разделились на три отряда и копали по очереди, всем не хватало лопат. Странно, но я полностью равнодушен. Никакой жалости, ничего. Так и есть. Мое сердце лишь немного быстрее бьется, когда я представляю себя на их месте.

Феликс Ландау был офицером СС, большую часть войны он состоял в отряде Айнзатцкоммандо, мобильный отряд смерти, который преследовал евреев, цыган, польских интеллектуалов и прочих неугодных людей на оккупированной территории. Ландау работал на территории Польши и Украины, устилая убитыми свой путь из города в город.

Его дневник представляет собой детальное описание совершенных зверств, иногда даже графические описания. Эта статья описывает события июля 1941 года в украинском городке Дрогобыч. Отсутствие эмоций было типичным для офицеров СС, совершавших массовые казни. Ландау отличался чрезвычайной жестокостью по отношению к евреям, он стрелял без разбору по евреям, проходящим по улице, из своего окна. После войны его удалось поймать лишь в 1959 году, он был осужден и приговорен к пожизненному заключению. За хорошее поведение его освободили в 1971 году. Умер Ландау в 1983.

 

Лесли Скиннер, Священник Британской армии

4 августа 1944 года

Повсюду горящие танки. Только пепел и горячий металл в танке Биркетта. Нашли только тазовую кость. В других танках еще три тела. Так и не смогли их вытащить. Ужасное занятие.

Дневник капитана Лесли Скиннера описывает события, произошедшие после высадки в Нормандии. Скиннер был священником, призванным на службу в танковый батальон Шервуд Рейнджерс. Он был сильно ранен осколком снаряда, но очень быстро вернулся на фронт и оставался со своим подразделением на протяжении всей кампании в северо-западной Европе. Его заботой было следить за моральным состоянием солдат и проводить ритуалы отпевания погибших. А самой страшной частью его работы было искать тела погибших, чтобы в дальнейшем хоронить должным образом.

Это ужасная работа – собирать тела по кусочкам, пытаясь опознать их, заворачивать в одеяло, чтобы похоронить. Нет пехоты, некому помочь. Командир эскадрильи прислал мне несколько человек в помощь. Отказался. Им самим нужны люди, чтобы сражаться. Трупы – мое дело. Сумасшедшее решение. Меня все время тошнит.

Отец Скиннер передал свой дневник музею в 1991 году. Спустя 10 лет после этого он умер в возрасте 89 лет.

 

Дэвид Кокер, Заключенный концлагеря

4 февраля 1944 года

Худощавый, непримечательный человек небольшого роста, жизнерадостное лицо. Фуражка, усы и небольшие очки. Если хотите увидеть весь ужас и страдания в одном человеке, посмотрите на него. Вокруг него куча людей. Высокие ужасные люди, следуют за ним повсеместно, как стая мух. Это производит ужасающее, тревожное впечатление. Они смотрят по сторонам, не находя, на ком остановить взгляд.

Хотя выжившие во времена холокоста написали множество мемуаров, лишь немногие из них делали это прямо в лагере. Один из таких дневников принадлежит Дэвиду Кокеру, голландскому студенту еврейского происхождения, который попал в лагерь Вухт на юге Голландии в феврале 1943 года. Его история очень похожа на историю Анны Франк. Он жил в Амстердаме с родителями и младшим братом, но в отличие от Анны, он начал вести свой дневник уже после заключения.

Хотя заключенным обычно не позволяли писать, Дэвид подружился с лагерным клерком и его женой, а это означало некоторые привилегии. В его дневнике описан Генрих Гиммлер, лидер СС и один из идеологов холокоста. Гиммлер посетил Вухт в феврале 1944 года, тогда-то Кокер увидел живьем того, на ком лежит ответственность за страдания его народа.

Через месяц после этих событий, дневник Кокера был тайно вынесен с территории лагеря. Кокер умер в 1945 году во время переезда в концлагерь Дахау.

 

Джордж Оруэлл, житель Лондона

15 сентября 1940

Этим утром впервые увидел подбитый самолет. Он падал медленно, носом вниз, как подбитая в небе птица. Невероятная радость среди очевидцев, все спрашивают, точно ли это немецкий. Очень трудно отличить немецкие самолеты от наших. Я полагаю, что это немецкий бомбардировщик, наши здесь только истребители.

Во время войны знаменитый писатель Джордж Оруэлл был одним из 9 миллионов жителей Лондона. Помимо литературной работы, он вел и дневник, повествующий об ужасных событиях войны. Дневник в основном содержит размышления о политике, но иногда довольно точно описывает воздушные бои.

Эта статья относится к 1940 году, когда Королевские ВВС боролись за контроль над воздушным пространством Британии. Может показаться странным, что люди так открыто радуются сбитому самолету, но победа Гитлера в сражении за Британию могла означать начало массированного вторжения. К счастью, британцы оказались победителями, и этого не произошло.

 

“Джинджер”, Перл-Харбор

7 декабря 1941 года

Я проснулась в 8:30 от взрыва в Перл-Харбор. Я побежала в кухню, где собралась вся семья кроме папы. Все наблюдали за черным дымом, мы были ужасно взволнованы.

Мы с мамой выбежали на крыльцо, чтобы лучше разглядеть происходящее, как вдруг над нашими головами пронеслись три самолета, так низко, что казалось, их можно потрогать. На крыльях у них виднелись красные круги. Мы все поняли! Бомбы начали падать повсюду. Мы смотрели в окна, не зная, что делать и наблюдали за взрывами. Мы часто видели подобное в кинохрониках из Европы, но здесь все было гораздо хуже.

Мы увидели группы солдат, бежавшие к нам из бараков, как вдруг над ними появились самолеты и начали стрелять, многие падали. Все было в пыли, нам пришлось закрыть окна. В нашем гараже прятались несколько солдат, их застали врасплох, у них даже не было оружия.

Атака Японии на Перл-Харбор в декабре 1941 года превратила два региональных конфликта в Европе и Японии в мировую войну. Бомбардировка военно-морской базы на южном побережье Гавайев унесла жизни 2403 американцев и заставила США вступить в войну. На территории Перл-Харбор проживали не только военнослужащие, но и члены их семей и местные жители. Этот дневник написала семнадцатилетняя старшеклассница по имени Джинжер, ее полное имя не было опубликовано.

Дневник демонстрирует шок, который вызвала эта атака. Японцы напали без объявления войны, поэтому большая часть солдат оказались неподготовленными. Атака длилась всего 90 минут, но принесла огромные разрушения.

 

Вильгельм Хоффман, немецкий солдат

29 июля 1942 года

Командир говорит, что русские сломлены и не смогут долго продержаться. Нам будет несложно дойти до Волги и взять Сталинград. Фюрер знает слабые стороны русских. Победа уже близко.

Важнейшие и самые кровопролитные сражения Второй Мировой войны происходили на восточном фронте. По статистике, на каждого погибшего немца, приходится девять русских. А самым смертоносным сражением стала битва за Сталинград, продлившаяся пять месяцев.

Это отрывок из дневника Вильгельма Хоффмана, солдата 94 пехотной дивизии. Его дневник – удивительное описание взглядов обычного немецкого солдата до и во время Сталинградской битвы. Этот отрывок написан за месяц до нее. До этого – Германия одерживала победу за победой, и Хоффман был уверен, что вскоре немцы с легкостью захватят город, а затем и остальную Россию.

Конечно же, этого не произошло. Несмотря на все трудности, защитники города отстаивали каждое здание, пока Красная армия готовила контрнаступление. В декабре немцы были окружены. Хоффман уже совсем по-другому оценивает шансы на победу Германии. Отрывок из дневника, датированный 26 декабря 1942 года, сильно контрастирует с тем, что он писал ранее:

Мы доели всех лошадей. Я бы и кота съел, говорят, у кошек вкусное мясо. Солдаты напоминают трупы, ходят как лунатики в поисках чего бы положить в рот. Никто не пытается больше укрываться от русских снарядов, мы не в силах ходить, бежать или прятаться. Будь проклята эта война!

Хоффман погиб под Сталинградом, но точно не известно, где именно и при каких обстоятельствах.

 

Хаяси Ичизо, японский пилот — камикадзе

21 марта 1945 года

Честно говоря, я не могу назвать желание погибнуть за императора искренним, идущим от сердца. Но так суждено. Я не боюсь момента смерти, я боюсь того, как страх повлияет на мое восприятие жизни…

За самую короткую жизнь наберется много воспоминаний. Сложно расстаться с жизнью для того, у кого все хорошо. Но я достиг точки невозврата. Я должен врезаться в судно противника. Чем ближе взлет, тем большее давление я чувствую. Я старался изо всех сил избежать этого. Но теперь я должен проявить мужество.

В обычном представлении, японские камикадзе – просто фанатики, готовые пожертвовать жизнью ради страны. Иногда это правда, но у большинства из них очень сложная история. Одна из них – о Хаячи Ичизо, которого призвали в 1943 году в возрасте 21. Он должен был совершить свою миссию в 1945 году, за месяц до этого он начал вести дневник.

Как и многие студенты, он поступил на службу неподготовленным и мало осведомленным о роли Японии в войне. Хотя его семья не одобряла конфликт, у него не было возможности отказаться. Многие студенты были избраны “Токкотаи” (пилотами-смертниками). Большинству не было и 25, самый младший из них, Юкио Араки погиб в 17 лет (на фото он со своим щенком). По официальным данным, все пилоты-сметртники были волонтерами, но…

Хаяши разрывался между долгом родине и любви к семье, которую он больше не смог бы увидеть. Он исполнил свою миссию 12 апреля 1945 года, за пять месяцев до капитуляции Японии.

[Yorik]

33 советских бойца на подступах к Сталинграду

 

 

 

 

24 августа 1942 года 33 советских бойца приняли неравный бой в окрестностях Сталинграда. За несколько часов в условиях острой нехватки боеприпасов и отсутствия связи с полком они смогли уничтожить 27 гитлеровских танков и около 150 немецких солдат. Отстоять занятую высоту бойцам удалось без единой потери. Их подвиг вошел в историю как подвиг «тридцати трех».

23 августа 1942 года немецкие войска прорвали линию фронта на стыке 4-й танковой и 62-й армий и двинулись к Сталинграду. В 40 километрах от города, недалеко от населенного пункта Малая Россошка, оборону в районе высоты 77,6 занимал разведывательный взвод 1379-го полка, 87-й стрелковой дивизии под командованием лейтенанта Шмелева, взвод автоматчиков во главе со старшиной Дмитрием Пуказовым и связисты, которыми руководил младший политрук Алексей Евтифеев.

После масштабной вражеской бомбежки связь с полком была утрачена, а в живых осталось всего 33 бойца, которые, не имея указаний о дальнейших действиях, остались на позиции.

Немецкие орудия смолкли, однако сомнений у взвода не было — это затишье перед бурей. Враг получил приказ взять Сталинград к 25 августа, и он ни перед чем не остановится, чтобы отвоевать занятую советскими бойцами высоту.

Выжившие защитники начали подготовку к предстоящему бою, к последнему, как они были уверены. Углубили окопы, как могли, укрепили и замаскировали их. Подсчитали скромные боеприпасы: бутылки с горючей смесью, гранаты, автоматы, винтовки…

Младший политрук Евтифеев добыл в соседнем окопе противотанковое ружье и патроны. Все начали осматривать, ощупывать бронебойку, трогать затвор — ни одному из бойцов еще не доводилось из нее стрелять.

Старшие по званию вели беседу с подчиненными, подбадривали их хорошими новостями с Западного и Калининского фронтов, где советские войска прорвали оборону противника…

Так в напряжении и гнетущем ожидании прошел почти весь день. А на закате бойцы услышали рев моторов приближающейся колонны немецких танков. Их было около 50-ти, за ними следовал батальон пехоты.

Когда раздался первый удар немецких орудий, советские бойцы были уже наготове, каждый занимал свою позицию и знал свою задачу.

Прогремели первые выстрелы из окопа — младший политрук Евтифеев встал за противотанковое ружье. Подбив несколько боевых машин, он доверил оружие Георгию Стрелкову. А вражеские танки все шли и шли, не останавливаясь перед потерями. Огонь не смолкал, командиры отделений Михаил Мингалев, Владимир Пасхальный и Андрей Рудых следили за перемещением танков и указывали цели для уничтожения. Сражались красноармейцы слаженно: как только артиллерийский огонь достигал немецкого танка, из которого вскоре начинали выбираться нацисты, пулеметчики Пуказова расстреливали их.

Подходя к передовой вплотную, немцы старались засыпать окопы гусеницами танков. Но впустую: за ночь бойцы смогли хорошенько углубить и укрепить их. Вооруженные бутылками с зажигательной смесью защитники обстреливали вражеские танки, один за другим выводя их из строя.

Боеприпасы заканчивались. Пополнить их было негде. Помощи ждать не от кого. На вопрос одного из автоматчиков о том, что делать дальше, старшина Пуказов ответил: «Биться до последнего. В случае чего живыми гадам не сдадимся».

Из последних сил советские бойцы продолжали сражаться. Поздней ночью, потеряв 27 танков и около 150 солдат и офицеров, немцы были вынуждены отступить. 33 защитника отстояли занятую высоту, не дав врагу подступить к Сталинграду.

За совершенный подвиг бойцов наградили орденами и медалями. Известный писатель и публицист Илья Эренбург написал о них: «Тридцать три не дрогнули. Они уничтожали танки пулями, гранатами, бутылками. Они уничтожили двадцать семь танков. Еще раз русское сердце оказалось крепче железа. Если чужестранец нам скажет, что только чудо может спасти Сталинград, мы ответим: разве не чудо подвиг тридцати трех? Враг еще не знает, на что способен русский человек, когда он защищает свою землю».

[Yorik]

Юрий Никулин, которого мы не знали

 

 

 

 

Нет у нас в стране человека, которому было бы неизвестно это имя — Юрий Владимирович Никулин. Мы знаем его как выдающегося актера, юмориста и артиста цирка, но ведь он еще и был ветераном советско-финской войны и Великой Отечественной войны. О своей службе Юрий Никулин написал в книге «Почти серьезно», фрагменты которой ждут вас внутри поста.

Когда любимый несколькими поколениями людей актер Юрий Никулин в фильме «Бриллиантовая рука» говорит милиционеру: «С войны не держал боевого оружия» — это чистая правда, а не просто «по сценарию». Сержант Никулин прошел всю Великую Отечественную в артиллерии ПВО, награжден медалями «За оборону Ленинграда» и «За боевые заслуги». О своей войне он подробно рассказал в книге «Почти серьезно»

Почти семь лет я не снимал с себя гимнастерку, сапоги и солдатскую шинель. И об этих годах собираюсь рассказать. О моей действительной службе в армии, о двух войнах, которые пришлось пережить. В армии я прошел суровую жизненную школу, узнал немало людей, научился сходиться с ними, что впоследствии помогло в работе, в жизни. Ну а военная «карьера» моя за семь долгих лет — от рядового до старшего сержанта.

Смешное и трагическое — две сестры, сопровождающие нас по жизни. Вспоминая все веселое и все грустное, что было в эти трудные годы — второго больше, но первое дольше сохраняется в памяти, — я и постараюсь рассказать о минувших событиях так, как тогда их воспринимал…

18 ноября 1939 года в 23.00, как гласила повестка из военкомата, мне предписывалось быть на призывном пункте…

Ночью нас привезли в Ленинград. Когда нам сообщили, что будем служить под Ленинградом, все дружно закричали «ура». Тут же, охлаждая наш пыл, нам объяснили:

— На границе с Финляндией напряженная обстановка, город на военном положении.

Сначала шли по Невскому. Кругом тишина, лишь изредка проезжали машины с тусклыми синими фарами. Мы еще не знали, что город готовится к войне. И все нам казалось романтичным: затемненный город, мы идем по его прямым, красивым улицам. Но романтика быстро кончилась: от лямок тяжеленного рюкзака заболели плечи, — и часть пути я буквально волок его за собой.

Романтика быстро кончилась…

Учебные тревоги и раньше проводились довольно часто. А тут тревога какая-то особенная, нервная. Собрали нас в помещении столовой, и политрук батареи сообщил, что Финляндия нарушила нашу границу и среди пограничников есть убитые и раненые. Потом выступил красноармеец Черноморцев — он всегда выступал на собраниях — и сказал, что молодежи у нас много, а комсомольцев мало.

Я тут же написал заявление: «Хочу идти в бой комсомольцем».

Через два часа заполыхало небо, загремела канонада: это началась артподготовка. В сторону границы полетели наши бомбардировщики и истребители…

Я скучал по дому. Часто писал. Писал о том, как осваивал солдатскую науку, которой обучал нас старшина.

Оказывается, из-за портянок, которые надо наматывать в несколько слоев, обувь полагается брать на размер больше. И хотя многое из премудростей солдатской науки я освоил, все-таки однажды сильно обморозил ноги.

Нам поручили протянуть линию связи от батареи до наблюдательного пункта. На мою долю выпал участок в два километра. И вот иду один на лыжах по льду Финского залива, за спиной тяжелые катушки с телефонным кабелем. Не прошло и получаса, как почувствовал страшную усталость. Поставил катушки на лед, посидел немного и пошел дальше. А идти становилось все трудней.

Лыжи прилипают к снегу. Я уж катушки на лыжи положил, а сам двигался по колено в снегу, толкая палками свое сооружение. Вымотался вконец. Снова присел отдохнуть, да так и заснул. Мороз больше тридцати градусов, а я спал как ни в чем не бывало. Хорошо, мимо проезжали на аэросанях пограничники. Когда они меня разбудили и я встал, ноги показались мне деревянными, чужими. Привезли меня на батарею.

— Да у тебя, Никулин, обморожение, — сказал после осмотра санинструктор.

Отлежался в землянке. Опухоль постепенно прошла. Исчезла краснота, но после этого ноги стали быстро замерзать даже при небольшом морозе.

Как только началась война, нам ежедневно выдавали по сто граммов водки в день. Попробовал я как-то выпить, стало противно. К водке полагалось пятьдесят граммов сала, которое я любил, и поэтому порцию водки охотно менял на сало. Лишь 18 декабря 1939 года выпил положенные мне фронтовые сто граммов: в этот день мне исполнилось восемнадцать лет. Прошел ровно месяц со дня призыва в армию…

Наша батарея продолжала стоять под Сестрорецком, охраняя воздушные подступы к Ленинграду, а почти рядом с нами шли тяжелые бои по прорыву обороны противника — линии Маннергейма.

В конце февраля — начале марта 1940 года наши войска прорвали долговременную финскую оборону, и 12 марта военные действия с Финляндией закончились…

Нашу часть оставили под Сестрорецком.

Жизнь на батарее проходила довольно весело. Некоторые мои сослуживцы взяли из дома музыкальные инструменты: кто мандолину, кто гармошку, была и гитара. Часто заводили патефон и слушали заигранные до хрипа пластинки — Лидии Руслановой, Изабеллы Юрьевой, Вадима Козина… Когда все собирались у патефона, то дело доходило чуть ли не до драки: одни — в основном ребята из села — требовали в сотый раз Русланову, а нам, горожанам, больше нравился Козин. А на соседней батарее где-то достали целых пять пластинок Леонида Утесова. Мы соседям завидовали.

Позже появились пластинки Клавдии Шульженко. Все с наслаждением слушали ее песню «Мама». Мне казалось, что эта песня про мою маму.

Так и проходили наши солдатские будни: учения, политинформации, боевая подготовка…

В конце апреля 1941 года я, как и многие мои друзья, призванные вместе со мной в армию, начал готовиться к демобилизации. Один из батарейных умельцев сделал мне за пятнадцать рублей чемоданчик из фанеры. Я выкрасил его снаружи черной краской, а внутреннюю сторону крышки украсил групповой фотографией футболистов московской команды «Динамо».

Динамовцев я боготворил. Еще учась в седьмом классе, я ходил на футбол вместе со школьным приятелем, который у знакомого фотографа достал служебный пропуск на стадион «Динамо». И когда мимо нас проходили динамовцы (а мы стояли в тоннеле, по которому проходят игроки на поле), я незаметно, с замирающим сердцем, дотрагивался до каждого игрока.

В этом же чемоданчике лежали и книги. Среди них Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка» (одна из моих самых любимых), ее мне прислали родители ко дню рождения, «Цемент» же Гладкова я кому-то дал почитать, и мне его так и не вернули, как и «Бродяги Севера» Кервуда…

В ночь на 22 июня на наблюдательном пункте нарушилась связь с командованием дивизиона. По инструкции мы были обязаны немедленно выйти на линию связи искать место повреждения. Два человека тут же пошли к Белоострову и до двух ночи занимались проверкой. Они вернулись около пяти утра и сказали, что наша линия в порядке. Следовательно, авария случилась за рекой на другом участке.

Наступило утро. Мы спокойно позавтракали. По случаю воскресенья с Боруновым, взяв трехлитровый бидон, пошли на станцию покупать для всех пива. Подходим к станции, а нас останавливает пожилой мужчина и спрашивает:

— Товарищи военные, правду говорят, что война началась?

— От вас первого слышим, — спокойно отвечаем мы. — Никакой войны нет. Видите-за пивом идем. Какая уж тут война! — сказали мы и улыбнулись.

Прошли еще немного. Нас снова остановили:

— Что, верно война началась?

— Да откуда вы взяли? — забеспокоились мы.

Что такое? Все говорят о войне, а мы спокойно идем за пивом. На станции увидели людей с растерянными лицами, стоявших около столба с громкоговорителем. Они слушали выступление Молотова.

Как только до нас дошло, что началась война, мы побежали на наблюдательный пункт…

Именно в эту ночь с 22 на 23 июня 1941 года гитлеровские самолеты минировали Финский залив. На рассвете мы увидели «Юнкерсов-88», идущих на бреющем полете со стороны Финляндии…

С вышки нашего наблюдательного пункта видны гладь залива, Кронштадт, форты и выступающая в море коса, на которой стоит наша шестая батарея.

«Юнкерсы» идут прямо на батарею. Вспышка. Еще не слышно залпа пушек, но мы понимаем: наша батарея первой в полку открыла огонь.

Так 115-й зенитно-артиллерийский полк вступил в войну. С первым боевым залпом мы поняли, что война действительно началась…

С тревогой следили мы за сводками Совинформбюро. Враг приближался к Ленинграду. Мы несли службу на своем наблюдательном пункте. Однажды на рассвете мы увидели, как по шоссе шли отступающие части нашей пехоты. Оказывается, сдали Выборг.

Все деревья вдоль шоссе увешаны противогазами. Солдаты оставили при себе только противогазные сумки, приспособив их для табака и продуктов. Вереницы измотанных, запыленных людей молча шли по направлению к Ленинграду. Мы все ждали команду сняться с НП, и, когда нам сообщили с командного пункта, что противник уже близко, нам сказали:

— Ждите распоряжений, а пока держитесь до последнего патрона!

А у нас на пятерых три допотопные бельгийские винтовки и к ним сорок патронов.

До последнего патрона нам держаться не пришлось. Ночью за нами прислали старшину Уличука, которого все мы ласково называли Улич. Мы обрадовались, увидев его двухметровую фигуру. Он приехал за нами в тот момент, когда трассирующие пули проносились над головами и кругом рвались мины.

Возвращались на батарею на полуторке. Кругом все горело. С болью мы смотрели на пылающие дома.

У Сестрорецка уже стояли ополченцы из рабочих — ленинградцев.

Уличук привез нас на батарею, и мы обрадовались, увидя своих. Через несколько дней мне присвоили звание сержанта и назначили командиром отделения разведки…

Я видел Ленинград во время блокады. Трамваи застыли. Дома покрыты снегом с наледью. Стены все в потеках. В городе не работали канализация и водопровод. Всюду огромные сугробы.

Между ними маленькие тропинки. По ним медленно, инстинктивно экономя движения, ходят люди. Все согнуты, сгорблены, многие от голода шатаются. Некоторые с трудом тащат санки с водой, дровами. Порой на санках везли трупы, завернутые в простыни.

Часто трупы лежали прямо на улицах, и это никого не удивляло.

Бредет человек по улице, вдруг останавливается и… падает — умер.

От холода и голода все казались маленькими, высохшими. Конечно, в Ленинграде было страшнее, чем у нас на передовой. Город бомбили и обстреливали. Нельзя забыть трамвай с людьми, разбитый прямым попаданием немецкого снаряда.

А как горели после бомбежки продовольственные склады имени Бадаева — там хранились сахар, шоколад, кофе… Все вокруг после пожара стало черным. Потом многие приходили на место пожара, вырубали лед, растапливали его и пили. Говорили, что это многих спасло, потому что во льду остались питательные вещества.

В Ленинград мы добрались пешком. За продуктами для батареи ходили с санками. Все продукты на сто двадцать человек (получали сразу на три дня) умещались на небольших санках. Пятеро вооруженных солдат охраняли продукты в пути.

Я знаю, что в январе 1942 года в отдельные дни умирало от голода по пять — шесть тысяч ленинградцев…

Весной 1943 года я заболел воспалением легких и был отправлен в ленинградский госпиталь. Через две недели выписался и пошел на Фонтанку, 90, где находился пересыльный пункт. Я просился в свою часть, но, сколько ни убеждал, ни уговаривал, получил назначение в 71-й отдельный дивизион, который стоял за Колпином, в районе Красного Бора. В новую часть я так и не прибыл, потому что меня задержали в тыловых частях, примерно в десяти — пятнадцати километрах от дивизиона.

И тут произошло неожиданное. Вышел я подышать свежим воздухом и услышал, как летит снаряд… А больше ничего не слышал и не помнил — очнулся, контуженный, в санчасти, откуда меня снова отправили в госпиталь, уже в другой.

После лечения контузии меня направили в Колпино в 72-й отдельный зенитный дивизион. Появился я среди разведчиков первой батареи при усах (мне казалось, что они придают моему лицу мужественный вид, в лохматой шапке, в комсоставских брюках, в обмотках с ботинками — такую одежду получил в госпитале при выписке.

Меня сразу назначили командиром отделения разведки. В подчинении находились четыре разведчика, с которыми у меня быстро наладились хорошие отношения. Я им пел песни, рассказывал по ночам разные истории. Тогда же начал учиться играть на гитаре… Летом 1943 года я стал старший сержантом, помощником командира взвода…

В 1944 году началось наше наступление на Ленинградском фронте. С огромной радостью мы слушали Левитана, читающего по радио приказы Верховного Главнокомандующего.

Навсегда вошло в мою жизнь 14 января 1944 года — великое наступление, в результате которого наши войска сняли блокаду и отбросили фашистов от Ленинграда. Была продолжительная артиллерийская подготовка. Двадцать градусов мороза, но снег весь сплавился и покрылся черной копотью. Многие деревья стояли с расщепленными стволами. Когда артподготовка закончилась, пехота пошла в наступление…

Утром небо слегка прояснилось, и над нами два раза пролетела вражеская «рама» — специальный самолет — разведчик. Через два часа по нашей позиции немцы открыли сильный огонь из дальнобойных орудий. Разрывов я не слышал, потому что крепко спал.

— Выносите Никулина! — закричал командир взвода управления.

Меня с трудом выволокли из блиндажа (мне потом говорили, что я рычал, отбрыкивался, заявляя, что хочу спать и пусть себе стреляют) и привели в чувство. Только мы отбежали немного от блиндажа, как увидели, что он взлетел на воздух: в него угодил снаряд. Так мне еще раз повезло…

Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно. Все дело в том, как этот страх проявляется. С одними случались истерики — они плакали, кричали, убегали. Другие переносили внешне все спокойно.

Начинается обстрел. Ты слышишь орудийный выстрел, потом приближается звук летящего снаряда. Сразу возникают неприятные ощущения. В те секунды, пока снаряд летит, приближаясь, ты про себя говоришь: «Ну вот, это все, это мой снаряд». Со временем это чувство притупляется. Уж слишком часты повторения.

Но первого убитого при мне человека невозможно забыть. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. Вдруг рядом с нашим орудием разорвался снаряд, и заряжающему осколком срезало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар идет из котелка, а верхняя часть головы срезана, как бритвой, начисто.

Смерть на войне, казалось бы, не должна потрясать. Но каждый раз это потрясало. Я видел поля, на которых лежали рядами убитые люди: как шли они в атаку, так и скосил их всех пулемет. Я видел тела, разорванные снарядами и бомбами, но самое обидное — нелепая смерть, когда убивает шальная пуля, случайно попавший осколок…

Ночью 14 июля 1944 года под Псковом мы заняли очередную позицию, с тем чтобы с утра поддержать разведку боем соседней дивизии. Лил дождь. Командир отделения сержант связи Ефим Лейбович со своим отделением протянул связь от батареи до наблюдательного пункта на передовой. Мы же во главе с нашим командиром взвода подготовили данные для ведения огня.

Казалось, все идет хорошо. Но только я залез в землянку немного поспать, как меня вызвал комбат Шубников. Оказывается, связь с наблюдательным пунктом прервалась, и Шубников приказал немедленно устранить повреждение.

С трудом расталкиваю заснувших связистов Рудакова и Шлямина. Поскольку Лейбовича вызвали на командный пункт дивизиона, возглавлять группу пришлось мне.

Глухая темень. Ноги разъезжаются по глине. Через каждые сто метров прозваниваем линию. А тут начался обстрел, и пришлось почти ползти. Наконец обнаружили повреждение. Долго искали в темноте отброшенный взрывом второй конец провода. Шлямин быстро срастил концы, можно возвращаться. Недалеко от батареи приказал Рудакову прозвонить линию. Тут выяснилось, что связь нарушена снова.

Шли назад опять под обстрелом… Так повторялось трижды. Когда, совершенно обессиленные, возвращались на батарею, услышали зловещий свист снаряда. Ничком упали на землю. Разрыв, другой, третий… Несколько минут не могли поднять головы. Наконец утихло. Поднялся и вижу, как неподалеку из траншеи выбирается Шлямин. Рудакова нигде нет. Громко стали звать — напрасно.

В тусклых рассветных сумерках заметили неподвижное тело возле небольшого камня. Подбежали к товарищу, перевернули к себе лицом.

— Саша! Саша! Что с тобой?

Рудаков открыл глаза, сонно и растерянно заморгал:

— Ничего, товарищ сержант… Заснул я под «музыку»…

До чего же люди уставали и как они привыкли к постоянной близости смертельной опасности!..

Летом 1944 года мы остановились в городе Изборске. Под этим городом мы с группой разведчиков чуть не погибли. А получилось так. Ефим Лейбович, я и еще трое наших разведчиков ехали на полуторке. В машине — катушки с кабелем для связи и остальное наше боевое имущество. Немцы, как нам сказали, отсюда драпанули, и мы спокойно ехали по дороге. Правда, мы видели, что по обочинам лежат люди и усиленно машут нам руками. Мы на них не обратили особого внимания. Въехали в одну деревню, остановились в центре и тут поняли: в деревне-то стоят немцы.

Винтовки наши лежат под катушками. Чтобы их достать, нужно разгружать всю машину. Конечно, такое могли себе позволить только беспечные солдаты, какими мы и оказались. И мы видим, что немцы с автоматами бегут к нашей машине. Мы мигом спрыгнули с кузова и бегом в рожь.

Что нас спасло? Наверное, немцы тоже что-то не поняли: не могли же они допустить, что среди русских нашлось несколько идиотов, которые заехали к ним в деревню без оружия. Может быть, издали они приняли нас за своих, потому что один немец долго стоял на краю поля и все время кричал в нашу сторону:

— Ганс, Ганс!..

Лежим мы во ржи, а я, стараясь подавить дыхание, невольно рассматривая каких-то ползающих букашек, думаю: «Ах, как глупо я сейчас погибну…»

Но немцы вскоре ушли. Мы выждали некоторое время, вышли из ржаного поля, сели в машину, предварительно достав винтовки, и поехали обратно.

Почему наша машина не привлекла немцев, почему они не оставили засады — понять не могу. Наверное, оттого, что у них тогда была паника. Они все время отступали.

Нашли мы свою батарею, и комбат Шубников, увидя нас живыми, обрадовался.

— Я думал, вы все погибли, — сказал он. — Вас послали в деревню по ошибке, перепутали…

Так мне еще раз повезло.

А ведь неподалеку от нас во ржи лежали убитые наши ребята, пехотинцы. Мы потом, когда вернулись вместе с батареей, захоронили их. И только у двоих или троих нашли зашитые в брюки медальоны.

Николай Гусев называл их «мертвой коробочкой». Медальон был из пластмассы и завинчивался, чтобы внутрь не проникла вода. Такую коробочку выдали и мне. В ней лежал свернутый в трубочку кусок пергамента с надписью: «Никулин Ю. В. Год рождения 1921. Место жительства: Москва, Токмаков переулок, д. 15, кв. 1, группа крови 2-я».

Коробочки выдавали каждому. И часто только по ним и определяли личность убитого. Неприятно это чувствовать, что всегда у тебя медальон «мертвая коробочка». Вспомнишь, и сразу как-то тоскливо становится…

Наступила весна 1945 года. Нас погрузили на платформы и направили в Курляндию. Уже освободили от фашистов Польшу и часть Чехословакии. Шли бои на подступах к Берлину. Но большая группировка немецких войск, прижатая к морю, оставалась в Прибалтике.

Третьего мая мы заняли огневую позицию в районе населенного пункта с романтическим названием Джуксте. Восьмого мая нам сообщили, что утром начнется общее наступление наших войск по всему фронту.

Казалось бы, ночь перед боем должна быть тревожной, но мы спали как убитые, потому что весь день строили, копали.

В нашей землянке лежали вповалку семь человек. Утром мы почувствовали какие-то удары и толчки. Открыли глаза и видим: по нашим телам, пригнувшись, бегает разведчик Володя Бороздинов с криком «А-ааа, а-аа!». Мы смотрели на него и думали — уж не свихнулся ли он?

Оказывается, Бороздинов кричал «ура!». Он первым узнал от дежурного телефониста о том, что подписан акт о капитуляции фашистских войск. Так пришла победа.

У всех проснувшихся был одновременно радостный и растерянный вид. Никто не знал, как и чем выразить счастье.

В воздух стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок. Пускали ракеты. Все небо искрилось от трассирующих пуль.

Хотелось выпить. Но ни водки, ни спирта никто нигде достать не смог.

Недалеко от нас стоял полуразвалившийся сарай. Поджечь его! Многим это решение пришло одновременно… Мы подожгли сарай и прыгали вокруг него как сумасшедшие. Прыгали, возбужденные от радости…

В журнале боевых действий появилась запись:

«Объявлено окончание военных действий.

День Победы!

Войска противника капитулировали.

Вечером по случаю окончания военных действий произведен салют из четырех орудий — восемь залпов.

Расход — 32 снаряда.

9 мая 1945 года».

Победа! Кончилась война, а мы живы! Это великое счастье — наша победа! Война позади, а мы живы! Живы!!!

На другой день мы увидели, как по шоссе шагали, сдаваясь в плен, немцы. Те немцы, наступление на которых готовилось. Впереди шли офицеры, за ними человек пятнадцать играли немецкий марш на губных гармошках. Огромной выглядела эта колонна. Кто-то сказал, что за полдня немцев прошло более тридцати тысяч. Вид у всех жалкий. Мы разглядывали их с любопытством.

Вскоре наш дивизион окончательно приступил к мирной жизни. И 11 июня 1945 года в нашем боевом журнале появилась запись. Последняя запись в журнале боевых действий первой батареи 72-го отдельного Пушкинского дивизиона: «Закончено полное оборудование лагеря в районе станции Ливберзе.

Приступили к регулярным занятиям по расписанию.

Получено указание о прекращении ведения боевого журнала.

Командир батареи капитан Шубников».

И наступило мирное время. Всем нам казалось очень странным наше состояние. Мы отвыкли от тишины. Больше всего я ожидал писем из дома. Интересно, думал я, а как победу встретили отец и мать?

Вскоре от отца пришло большое письмо со всеми подробностями. Отец писал, как они слушали правительственное сообщение о победе, как проходило гулянье на улицах, как обнимались незнакомые люди, как все целовали военных…

Всю ночь отец с матерью гуляли, хотели пройти на Красную площадь, но там собралось столько народу, что они не сумели протиснуться. С каким волнением я читал это письмо — так хотелось домой. Домой!..

[Yorik]

 

 

Пара слов за детство.

 

Мне было шесть лет, бабушка вела меня в парк Горького, был май и приближался Праздник. Я уже знал, что это Праздник Победы, но еще не знал что такое война. И на перекрестке Дзержинского и Маяковского, у молочного магазина я с ней столкнулся. С войной. Как воспитанный мальчик я с ней поздоровался, и ,как учил меня дед, спросил:"Йося, как поживаешь? Как родители?" Смысл этих вопросов тогда был мне недоступен, пришлось чуть подрасти, чтоб понять. Тот к кому я обратился посмотрел на меня, узнал, и стал рассказывать: как он с мамеле ходил на Благбаз покупать ботинки для школы, что завтра он с папочкой идёт в зоопарк кататься на пони, а летом всей семьей они поедут в Херсон. Ребята, мне было реально страшно! Передо мной стоял высоченный худой еврей лет сорокА, совершенно седой, аккуратно застегнутый на все пуговки как школьник. Он болтал о разной житейской ерунде и плакал. Губы рассказывали о пони и Херсоне, а из глаз текли слезы. Но страшнее всего был чайник. Какой чайник? Латунный чайник, литра на три, наполненный мелочью. Представили картину маслом? Это был знаменитый на весь центр Харькова Йося с Чайником. Порождение войны, совесть нашего района. Каждый Божий день он выходил на перекресток Дзержинского и Маяковского, становился у молочного магазина и смотрел на балкон второго этажа 76-го дома, не выпуская из рук чайника. Чайник служил Йосе и кошельком, и авоськой, и чехлом для документов. Даже у дворовых сявок считалось западло стянуть из чайника хоть копейку, били за это жестоко. Все знали Йосину историю.

История же была такой. Когда немцы первый раз вошли в город, Йосина семья не успела эвакуироваться. Их квартира во втором этаже дома 76 приглянулась двум немецким лейтенантам. И чтоб долго не валандаться, а заодно "окончательно решить еврейский вопрос", Йосиных родителей повесили на их же балконе. Перед смертью мама Йоси положила в чайник немного денег и вытолкала через чёрный ход, якобы за молоком. Много ли понимал шестилетний пацанёнок? За молоком так за молоком. Он стоял у магазина и всё видел, а когда понял что случилось- поседел и сошел с ума. С того дня ему всегда было шесть лет, и он всегда ждал у молочного магазина маму. Йосю прятали по семьям до 43- го года. А после освобождения города он снова занял свой пост. Вы спросите зачем с ним нужно было заговаривать и спрашивать о родителях? Это был единственный способ вывести Йосю из ступора, отвести домой, накормить, привести в порядок. А деньги в чайнике не были милостыней, нет. Мой дед говорил, что это слёзы больной совести.

Последний раз я видел Йосю с Чайником весной 90-го года. Такой же седой и аккуратно застёгнутый он стоял у молочного магазина. И так же приближался Праздник.

 

Владимир Киященко.

А может не было войны?!!!

На фото Харьков во время оккупации

[Yorik]

20-летняя санитарка Маша

 

 

 

 

Воспоминания Марии Карповны, ушедшей на войну добровольцем-санитаркой в 20-летнем возрасте.

Родилась 1 февраля 1922 года в селе Новый Чуваш Крымской АССР, в крестьянской семье. В 1936 году окончила неполную среднюю школу № 1 в городе Джанкой.

В сентябре 1941 года на Перекопе разгорелись ожесточенные бои с наступавшими немецко-фашистскими войсками. Маша, упросив военврача, оказалась в санчасти одного из полков, отходившего к Севастополю. Первые месяцы боев за Севастополь Мария была санитаркой, потом — санинструктором. Спасала раненых, учила этому других. Затем пришлось вместе с разведчиками ходить за «языком», участвовать в боях, драться с врагом в рукопашных схватках.

Пойти в разведку её побудила не романтика, а ненависть к врагу: «Я видела столько крови и страданий, что просто у меня окаменело сердце. Не могла забыть разрушенные хаты, убитых детей, стариков и женщин. На поле боя на моих глазах гибли люди. Умирали молодые, в расцвете сил — им бы ещё жить да жить, трудиться для счастья! Вот и пришло решение уйти с медицинской работы в строй.»

Мария Карповна вспомнила, как однажды ей пришлось тащить захваченного в плен обер-ефрейтора. Гитлеровец оказался здоровенный, да еще все время сопротивлялся, хотя руки у него и были связаны. — Часа через два, — вспоминала Мария Карповна, — меня освободили, приказали одеться «по-женски» (обычно мы ходили в галифе и сапогах) и явиться в штаб. Потом мне рассказали, что на допросе немец отказался отвечать и все твердил: «Рус, капут!». Внимательно посмотрев на меня, гитлеровец вдруг заволновался, лицо его исказила гримаса, и он стал быстро и зло говорить. Переводчик еле успевал переводить: «Как, меня взяла в плен эта женщина? — удивился верзила. — Не может быть! Я пол-Европы победоносно прошел. А тут попался в руки русской бабе?». Командир разведки потом благодарил всю группу, ну и меня в том числе, за «языка», который дал ценные сведения о системе обороны.

В ночь с 7 июня 1942 года, в составе группы из четырёх разведчиков она всю ночь пролежала в боевом охранении, а рано утром противник после авиационной и артиллерийской подготовки перешёл в атаку.

— В этот день немцы начали третий штурм Севастополя … К ударам бомб присоединились разрывы снарядов. Все вокруг дрожало в неистовой пляске … вскоре и огненный вал покатил к нам в тыл, и тогда мы увидели шедших в наступление гитлеровцев. — Во время боя прямо на меня полезла группа фашистов, причем без всякой осторожности. Настолько обнаглели, что офицер, стараясь перебраться через канаву, встал во весь рост. Я тут же сняла его одиночным выстрелом. К нему кинулся солдат — уложила и его. А автоматчики все ползут и ползут. Больше десятка их уложила. В общем, отбили мы атаку. А потом немцы снова полезли. Смотрю, невдалеке зашевелилась трава, она высокая там была, до метра. Ближе, ближе… А у меня ни патронов, ни гранат не осталось. Вот рядом, в нескольких сантиметрах, показалась немецкая каска и погоны — фашист! Времени на раздумья нет. Размахнулась и автоматом со всей силы гитлеровца по голове. Подхватила его автомат, вытащила у него из-за голенища две полные обоймы и снова открыла огонь. Во время боя почувствовала вдруг ожог и резкую боль в виске и в руке: это впились осколки гранаты. Очнулась, когда Миша бинтовал голову…

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июня 1942 года старшему сержанту Байде Марии Карповне присвоено звание Героя Советского Союза.

12 июля 1942 года тяжело раненой попала в плен. Попав в плен, держалась мужественно и стойко. Прошла концлагеря «Славут», «Равенсбрюк». Освобождена из гестапо американскими войсками 8 мая 1945 года. После войны была демобилизована. Член ВКП(б)/КПСС с 1951 года. Работала заведующей отделом ЗАГС Севастопольского горисполкома, за 28 лет работы она дала напутствия и вручила свидетельства о регистрации браков примерно 60 000 молодых пар, зарегистрировала более 70 000 новорожденных. Неоднократно избиралась депутатом городского совета.

Годы войны, жестокие испытания, выпавшие на ее долю, не сломили Марию Карповну. Она и в зрелом возрасте была красивой, жизнерадостной, с мягкой улыбкой. Глядя на ее лицо, излучавшее душевное тепло, спокойствие, трудно было представить ее в жестоком бою.

[Yorik]

Тайна молчаливого деда-ветерана

 

 

 

 

Жил-был в США дедушка-ветеран. О службе своей вспоминать он не любил, ограничивался лишь самыми общими сведениями — служиk, был радистом в артиллерийском полку. И больше никаких подробностей, историй, случаев. И вот месяц назад мужчина умер…

Эта сумка была обнаружена после смерти пожилого мужчины.

В течение жизни он говорил, что у него не сохранилось никаких трофеев, которые он принес с войны.

Но оказалось, что это было не так.

Внутри сумки были найдены очень интересные предметы.

Каска.Которая оказалась далеко не солдат армий союзников, воевавших против нацистов.

Книга на немецком.

Несколько фото.

Нацистская книга первой помощи.

Штык-нож.

В отличном состоянии.

Бинокль.

Различные мелочи.

Английские монеты.

Немецкие монеты.

Внутри сумки был изображен немецкий орел.

Датирована сумка 1934-м годом.

В ней также был найден трофейный американский флаг.На котором была кровь…

Судя по всему, именно поэтому у ветерана не было историй о войне.

[Yorik]

Немецкий фотограф Асимус Реммер, служивший во время Второй мировой в вермахте, сделал 1942-1943 гг. серию снимков в Калужской области.

http://arkaim.co/topic/366-litca-kotoryh-bolshe-ne-budet-nikogda/page__st__80#entry22941

[Yorik]

Бабушка жены всю жизнь провела в деревне под Ржевом. И во время войны была"под немцем". С их приходом в деревне всех выгнали из домов и до последнего прихода наших(деревня неоднократно переходила из рук в руки) в доме жить не могла. Не пускали. На берегу речки была выкопана землянка, где они и мыкали горе(с тремя маленькими детьми, один умер).

 

И вот последнее отступление немцев(об этом правда никто еще не

знал)-стук в их землянку, открывает два немецких солдата. Говорят что то типа-баба, мы уходим больше не вернемся и суют ей два батона хлеба и еще что то из еды и уходят. Скрываются в дали светлой. Тут появляются наши. Взвод разведчиков в белых масхалатах оказывается все это наблюдал. И командир сказал- мы эту немчуру уже на мушку взяли, но увидели, что они вам хлеб дали и решили их отпустить. Пусть живут. Не знаю выжили эти немцы или нет, но какова была бы их реакция если бы они знали, что в их жизни был тот редкий случай, когда мелкий добрый поступок спасает жизнь?

[Yorik]

Знаменитый юморист Станислав Ежи Лец дважды бежал из концлагеря. Его ловили. После второго раза ему дали лопату, чтобы он вырыл себе могилу. Этой лопатой он насмерть забил охранника, переоделся в его мундир и сбежал снова, на сей раз - успешно.

Впоследствии он говаривал: «Романтик бы нашёл декорации подходящими, и умер. Я юморист. Я убил его лопатой".

[Yorik]

"В желтой жаркой Африке, в центральной ее части"

 

 

Прошу прощения за копипаст, но уж слишком красочная история случилась. Возможно это сочиненная история, возможно, перевранные многочисленные небылицы из жизни незнакомых друг другу людей, а еще возможно, что это чистая правда. Правда которая случилась в этом мире. Просто ее некому было рассказать.

 

 

 

 

*Маленькое пояснение: описываемые события разворачиваются в теперь печально знаменитом Аденском заливе. “Tankist”, он же “бородатый капитан” – Майор Еременко Николай Игнатьевич, командир отдельного батальона 104 ТБ, приданого миссии ООН. Годы событий: 1975

 

 

Меня зовут Майкл Фогетти, я капитан Корпуса Морской пехоты США в отставке. Недавно я увидел в журнале фотографию русского памятника из Трептов-парка в Берлине и вспомнил один из эпизодов своей службы. Мой взвод после выполнения специальной операции получил приказ ждать эвакуации в заданной точке, но в точку эту попасть мы так и не смогли.

 

В районе Золотого рога как всегда было жарко во всех смыслах этого слова. Местным жителям явно было мало одной революции. Им надо было их минимум три, пару гражданских войн и в придачу один религиозный конфликт. Мы выполнили задание и теперь спешили в точку рандеву с катером, на котором и должны были прибыть к месту эвакуации.

 

 

Но нас поджидал сюрприз. На окраине небольшого приморского городка нас встретили суетливо толкущиеся группки вооруженных людей. Они косились на нас, но не трогали, ибо колонна из пяти джипов, ощетинившаяся стволами М-16 и М-60, вызывала уважение. Вдоль улицы периодически попадались легковые автомобили со следами обстрела и явного разграбления, но именно эти объекты и вызывали основной интерес пейзан, причем вооруженные мародеры имели явный приоритет перед невооруженными.

 

Когда мы заметили у стен домов несколько трупов явных европейцев, я приказал быть наготове, но без приказа огонь не открывать. В эту минуту из узкого переулка выбежала белая женщина с девочкой на руках, за ней с хохотом следовало трое местных нигеров (извините, афро-африканцев). Нам стало не до политкорректности. Женщину с ребенком мгновенно втянули в джип, а на ее преследователей цыкнули и недвусмысленно погрозили стволом пулемета, но опьянение безнаказанностью и пролитой кровью сыграло с мерзавцами плохую шутку. Один из них поднял свою G-3 и явно приготовился в нас стрелять, Marine Колоун автоматически нажал на гашетку пулемета и дальше мы уже мчались под все усиливающуюся стрельбу. Хорошо еще, что эти уроды не умели метко стрелять. Мы взлетели на холм, на котором собственно и располагался город, и увидели внизу панораму порта, самым ярким фрагментом которой был пылающий у причала пароход.

 

В порту скопилось больше тысячи европейских гражданских специалистов и членов их семей. Учитывая то, что в прилегающей области объявили независимость и заодно джихад, все они жаждали скорейшей эвакуации. Как было уже сказано выше, корабль, на котором должны были эвакуировать беженцев, весело пылал на рейде, на окраинах города сосредотачивались толпы инсургентов, а из дружественных сил был только мой взвод с шестью пулеметами и скисшей рацией (уоки-токи не в счет).

 

У нас было плавсредство, готовое к походу и прекрасно замаскированный катер, но туда могли поместиться только мы. Бросить на произвол судьбы женщин и детей мы не имели права. Я обрисовал парням ситуацию и сказал, что остаюсь здесь и не в праве приказывать кому-либо из них оставаться со мной, и что приказ о нашей эвакуации в силе и катер на ходу.

 

Но к чести моих ребят, остались все. Я подсчитал наличные силы… двадцать девять марин, включая меня, семь демобилизованных французских легионеров и 11 матросов с затонувшего парохода, две дюжины добровольцев из гражданского контингента. Порт во времена Второй мировой войны был перевалочной базой и несколько десятков каменных пакгаузов, окруженных солидной стеной с башенками и прочими архитектурными излишествами прошлого века, будто сошедшие со страниц Киплинга и Буссенара, выглядели вполне солидно и пригодно для обороны.

 

Вот этот комплекс и послужили нам новым фортом Аламо. Плюс в этих пакгаузах были размещены склады с ООНовской гуманитарной помощью, там же были старые казармы, в которых работали и водопровод и канализация, конечно туалетов было маловато на такое количество людей, не говоря уже о душе, но лучше это, чем ничего. Кстати, половина одного из пакгаузов была забита ящиками с неплохим виски. Видимо кто-то из чиновников ООН делал тут свой небольшой гешефт. То есть вся ситуация, помимо военной, была нормальная, а военная ситуация была следующая…

 

Больше трех тысяч инсургентов, состоящих из революционной гвардии, иррегулярных формирований и просто сброда, хотевшего пограбить, вооруженных на наше счастье только легким оружием от маузеров 98 и Штурмгеверов до автоматов Калашникова и Стенов, периодически атаковали наш периметр. У местных были три старых французских пушки, из которых они умудрились потопить несчастный пароход, но легионеры смогли захватить батарею и взорвать орудия и боекомплект.

 

Мы могли на данный момент им противопоставить: 23 винтовки М-16, 6 пулеметов М-60, 30 китайских автоматов Калашникова и пять жутких русских пулеметов китайского же производства, с патронами пятидесятого калибра. Они в главную очередь и помогали нам удержать противника на должном расстоянии, но патроны к ним кончались прямо-таки с ужасающей скоростью.

 

Французы сказали, что через 10-12 часов подойдет еще один пароход и даже в сопровождении сторожевика, но эти часы надо было еще продержаться. А у осаждающих был один большой стимул в виде складов с гуманитарной помощью и сотен белых женщин. Все виды этих товаров здесь весьма ценились. Если они додумаются атаковать одновременно и с Юга, и с Запада, и с Севера, то одну атаку мы точно отобьем, а вот на вторую уже может не хватить боеприпасов. Рация наша схлопотала пулю, когда мы еще только подъезжали к порту, а уоки-токи били практически только на несколько километров. Я посадил на старый маяк вместе со снайпером мастер-сержанта Смити — нашего радио-бога. Он там что-то смудрил из двух раций, но особого толку с этого пока не было.

 

У противника не было снайперов и это меня очень радовало. Город находился выше порта, и с крыш некоторых зданий, территория, занимаемая нами, была как на ладони, но планировка города работала и в нашу пользу. Пять прямых улиц спускались аккурат к обороняемой нами стене и легко простреливались с башенок, бельведеров и эркеров… И вот началась очередная атака. Она была с двух противоположных направлений и была достаточно массированной.

 

Предыдущие неудачи кое-чему научили инсургентов, и они держали под плотным огнем наши пулеметные точки. За пять минут было ранено трое пулеметчиков, еще один убит. В эту минуту противник нанес удар по центральным воротам комплекса: они попытались выбить ворота грузовиком. Это им почти удалось. Одна створка была частично выбита, во двор хлынули десятки вооруженных фигур. Последний резерв обороны — отделение капрала Вестхаймера — отбило атаку, но потеряло троих человек ранеными, в том числе одного тяжело. Стало понятно, что следующая атака может быть для нас последней, у нас было еще двое ворот, а тяжелых грузовиков в городе хватало. Нам повезло, что подошло время намаза и мы, пользуясь передышкой и мобилизовав максимальное количество гражданских, стали баррикадировать ворота всеми подручными средствами.

 

Внезапно на мою рацию поступил вызов от Смити:

 

- “Сэр. У меня какой-то непонятный вызов и вроде от русских. Требуют старшего. Позволите переключить на вас?”

 

- “А почему ты решил, что это Русские?”

 

- “Они сказали, что нас вызывает солнечная Сибирь, а Сибирь, она вроде бы в России…”

 

- ”Валяй” — сказал я и услышал в наушнике английскую речь с легким, но явно русским акцентом…

 

- ”Могу я узнать, что делает United States Marine Corps на вверенной мне территории?” — последовал вопрос.

 

- “Здесь Marine First Lieutenant* Майкл Фогетти. С кем имею честь?” — в свою очередь поинтересовался я.

 

-”Ты имеешь честь общаться, лейтенант, с тем, у кого единственного в этой части Африки есть танки, которые могут радикально изменить обстановку. А зовут меня Tankist”.

 

Терять мне было нечего. Я обрисовал всю ситуацию, обойдя, конечно, вопрос о нашей боевой “мощи”. Русский в ответ поинтересовался, а не является ли, мол, мой минорный доклад просьбой о помощи. Учитывая, что стрельба вокруг периметра поднялась с новой силой, и это явно была массированная атака осаждающих, я вспомнил старину Уинстона, сказавшего как-то, ”что если бы Гитлер вторгся в ад, то он, Черчилль, заключил бы союз против него с самим дьяволом…”, и ответил русскому утвердительно. На что последовала следующая тирада:

 

- ”Отметьте позиции противника красными ракетами и ждите. Когда в зоне вашей видимости появятся танки, это и будем мы. Но предупреждаю: если последует хотя бы один выстрел по моим танкам, все то, что с вами хотят сделать местные пейзане, покажется вам нирваной по сравнению с тем, что сделаю с вами я”.

 

Когда я попросил уточнить, когда именно они подойдут в зону прямой видимости, русский офицер поинтересовался не из Техаса ли я, а получив отрицательный ответ, выразил уверенность, что я знаю, что Африка больше Техаса, и нисколько на это не обижаюсь.

 

Я приказал отметить красными ракетами скопления боевиков противника, не высовываться и не стрелять по танкам, в случае ежели они появятся. И тут грянуло. Бил как минимум десяток стволов, калибром не меньше 100 миллиметров. Часть инсургентов кинулась спасаться от взрывов в нашу сторону, и мы их встретили, уже не экономя последние магазины и ленты. А в просветах между домами, на всех улицах одновременно появились силуэты танков Т-54, облепленных десантом.

 

Боевые машины неслись как огненные колесницы. Огонь вели и турельные пулеметы, и десантники. Совсем недавно, казавшееся грозным, воинство осаждающих рассеялось как дым. Десантники спрыгнули с брони, и, рассыпавшись вокруг танков, стали зачищать близлежащие дома. По всему фронту их наступления раздавались короткие автоматные очереди и глухие взрывы гранат в помещениях. С крыши одного из домов внезапно ударила очередь, три танка немедленно довернули башни в сторону последнего прибежища полоумного героя джихада, и строенный залп, немедленно перешедший в строенный взрыв, лишил город одного из архитектурных излишеств.

 

Я поймал себя на мысли, что не хотел бы быть мишенью русской танковой атаки, и даже будь со мной весь батальон с подразделениями поддержки, для этих стремительных бронированных монстров с красными звездами мы не были бы серьезной преградой. И дело было вовсе не в огневой мощи русских боевых машин… Я видел в бинокль лица русских танкистов, сидевших на башнях своих танков: в этих лицах была абсолютная уверенность в победе над любым врагом. А это сильнее любого калибра.

 

Командир русских, мой ровесник, слишком высокий для танкиста, загорелый и бородатый капитан, представился неразборчивой для моего бедного слуха русской фамилией, пожал мне руку и приглашающе показал на свой танк. Мы комфортно расположились на башне, как вдруг русский офицер резко толкнул меня в сторону. Он вскочил, срывая с плеча автомат, что — то чиркнуло с шелестящим свистом, еще и еще раз. Русский дернулся, по лбу у него поползла струйка крови, но он поднял автомат и дал куда- то две коротких очереди, подхваченные четко-скуповатой очередью турельного пулемета с соседнего танка.

 

Потом извиняющее мне улыбнулся и показал на балкон таможни, выходящий на площадь перед стеной порта. Там угадывалось тело человека в грязном бурнусе и блестел ствол автоматической винтовки. Я понял, что мне только что спасли жизнь. Черноволосая девушка (кубинка, как и часть танкистов и десантников) в камуфляжном комбинезоне тем временем перевязывала моему спасителю голову, приговаривая по-испански, что вечно синьор капитан лезет под пули, и я в неожиданном порыве души достал из внутреннего кармана копию-дубликат своего Purple Heart, с которым никогда не расставался, как с талисманом удачи, и протянул его русскому танкисту. Он в некотором замешательстве принял неожиданный подарок, потом крикнул что- то по-русски в открытый люк своего танка. Через минуту оттуда высунулась рука, держащая огромную пластиковую кобуру с большущим пистолетом. Русский офицер улыбнулся и протянул это мне.

 

А русские танки уже развернулись вдоль стены, направив орудия на город. Три машины сквозь вновь открытые и разбаррикадированные ворота въехали на территорию порта, на броне переднего пребывал и я. Из пакгаузов высыпали беженцы, женщины плакали и смеялись, дети прыгали и визжали, мужчины в форме и без орали и свистели. Русский капитан наклонился ко мне и, перекрикивая шум, сказал: “Вот так, морпех. Кто ни разу не входил на танке в освобожденный город, тот не испытывал настоящего праздника души, это тебе не с моря высаживаться”. И хлопнул меня по плечу.

 

Танкистов и десантников обнимали, протягивали им какие-то презенты и бутылки, а к русскому капитану подошла девочка лет шести и, застенчиво улыбаясь, протянула ему шоколадку из гуманитарной помощи. Русский танкист подхватил ее и осторожно поднял, она обняла его рукой за шею, и меня внезапно посетило чувство дежавю.

 

Я вспомнил, как несколько лет назад в туристической поездке по Западному и Восточному Берлину нам показывали русский памятник в Трептов-парке. Наша экскурсовод, пожилая немка с раздраженным лицом, показывала на огромную фигуру Русского солдата со спасенным ребенком на руках и цедила презрительные фразы на плохом английском. Она говорила о том, что, мол, это все большая коммунистическая ложь, и что кроме зла и насилия русские на землю Германии ничего не принесли.

 

Будто пелена упала с моих глаз. Передо мною стоял русский офицер со спасенным ребенком на руках. И это было реальностью и, значит, та немка в Берлине врала, и тот русский солдат с постамента, в той реальности тоже спасал ребенка. Так, может, врет и наша пропаганда, о том, что русские спят и видят, как бы уничтожить Америку. Нет, для простого первого лейтенанта морской пехоты такие высокие материи слишком сложны. Я махнул на все это рукой и чокнулся с русским бутылкой виски, неизвестно как оказавшейся в моей руке.

 

В этот же день удалось связаться с французским пароходом, идущим сюда под эгидою ООН, и приплывшим таки в два часа ночи. До рассвета шла погрузка. Пароход отчалил от негостеприимного берега, когда солнце было уже достаточно высоко. И пока негостеприимный берег не скрылся в дымке, маленькая девочка махала платком, оставшимся на берегу русским танкистам. А мастер-сержант Смити, бывший у нас записным философом, задумчиво сказал:

 

- “Никогда бы я не хотел, чтобы Русские в серьез стали воевать с нами. Пусть это непатриотично, но я чувствую, что задницу они нам обязательно надерут“. И, подумав, добавил: “Ну а пьют они так круто, как нам и не снилось… Высосать бутылку виски из горлышка и ни в одном глазу… И ведь никто нам не поверит, скажут что такого даже Дэви Крокет не придумает”...

 

*По свидетельству маршала Василия Чуйкова, прототипом статуи воина-освободителя стал знаменщик 220-го гвардейского стрелкового полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии сержант Николай Масалов. 26 апреля 1945 года в ходе боев в центре Берлина Масалов вынес трехлетнюю немецкую девочку из зоны обстрела. В то же время не исключено, что скульптор Вучетич не знал о подобном эпизоде военной истории. Для памятника ему позировал бывший в то время командиром стрелкового взвода Виктор Гуназа.

 

Первоисточник: http://alternathistory.org.ua

[Yorik]

Черногорский богатырь против самурая: Случай из русско-японской войны

 

 

Это произошло в 1905 году, в Русско-японскую войну. Наши полки стояли в восточной Маньчжурии на Сыпингайских позициях. К ним, из расположения японцев выступил всадник с белым флагом. От имени своего военачальника он предлагал любому из русских офицеров выйти и в широком поле сразиться на саблях с японским поединщиком.

В русском лагере стали искать, кого выставить против самурая.

 

Тогда перед шатром командующего появился высокий и очень худой поручик. Звали его Александр Саичич, 32 лет от роду, был он сербом из Черногории, из племени Васоевичей. По собственному желанию он отправился на войну с японцами и служил в отряде черногорских добровольцев Йована Липовца. Отмеченный наградами и ранениями, храбрый Лексо Саичич вызвался зарубить самурая.

Этот черногорец был известен своим воинским искусством. Он мог оседлать коня на полном скаку, пролезть под ним во время скачки, и говорили, будто однажды на ярмарке он перепрыгнул двух волов, запряженных в ярмо с ралом. Простой палкой он выбивал саблю из рук опытного бойца, а сойдясь как-то на дуэли с итальянским учителем фехтования, обезоружил его и заставил бежать без оглядки.

 

Под звуки марша поручик Саичич выехал из русских рядов на середину поля. Навстречу двигался всадник с японским изогнутым мечом, катаной.

Самурай был одет в черные меха и, как потом вспоминал сам черногорец, походил видом на злобного орла. Страх Божий. Ободряющий глас войск утих, когда противники поскакали один на другого, и земля зашаталась под конскими копытами. Зазвенели клинки, и вдруг, на скользящий удар катаной, рассекший ему лоб, Лексо Саичич ответил смертельным выпадом. Раздался вопль, и конь самурая уже несся прочь, волоча застрявшее ногами в стременах мертвое тело. Труп в черном упал за сотню метров перед первыми рядами японского войска. Саичич доехал до лежащего противника, поклонился и галопом отправился назад, к своим.

Русские полки приветствовали черногорца, вытянувшись по команде «смирно!» Затем раздались громоподобные аплодисменты. Адмирал Рожественский заключил поручика Саичича в свои широкие объятия, а вскоре, при особом сопровождении прибыл и японский адмирал Того, легким поклоном поздравивший победителя. За этот поединок Лексо Саичич получил в войсках прозвище «Муромец».

автор: Терентьев Андрей

[Yorik]

Дневники противника о русских

 

Из дневника солдата группы армий «Центр», 20 августа 1941 года. После такого опыта в немецких войсках быстро вошла в обиход поговорка «Лучше три французских кампании, чем одна русская»: «Потери жуткие, не сравнить с теми, что были во Франции… Сегодня дорога наша, завтра ее забирают русские, потом снова мы и так далее… Никого еще не видел злее этих русских. Настоящие цепные псы! Никогда не знаешь, что от них ожидать. И откуда у них только берутся танки и всё остальное?!»

 

Эрих Менде, обер-лейтенант 8-й силезской пехотной дивизии, о разговоре, состоявшемся в последние мирные минуты 22 июня 1941 года: «Мой командир был в два раза старше меня, и ему уже приходилось сражаться с русскими под Нарвой в 1917 году, когда он был в звании лейтенанта. «Здесь, на этих бескрайних просторах, мы найдем свою смерть, как Наполеон, — не скрывал он пессимизма. — Менде, запомните этот час, он знаменует конец прежней Германии».

 

Альфред Дюрвангер, лейтенант, командир противотанковой роты 28-й пехотной дивизии, наступавшей из Восточной Пруссии через Сувалки: «Когда мы вступили в первый бой с русскими, они нас явно не ожидали, но и неподготовленными их никак нельзя было назвать. Энтузиазма [у нас] не было и в помине! Скорее всеми овладело чувство грандиозности предстоящей кампании. И тут же возник вопрос: где, у какого населенного пункта эта кампания завершится?»

 

Артиллерист противотанкового орудия Иоганн Данцер, Брест, 22 июня 1941 года: «В самый первый день, едва только мы пошли в атаку, как один из наших застрелился из своего же оружия. Зажав винтовку между колен, он вставил ствол в рот и надавил на спуск. Так для него окончилась война и все связанные с ней ужасы»

 

Генерал Гюнтер Блюментритт, начальник штаба 4-й армии: «Поведение русских даже в первом бою разительно отличалось от поведения поляков и союзников, потерпевших поражение на Западном фронте. Даже оказавшись в кольце окружения, русские стойко оборонялись»

 

Шнайдербауэр, лейтенант, командир взвода 50-мм противотанковых орудий 45-й пехотной дивизии о боях на Южном острове Брестской крепости: «Бой за овладение крепостью ожесточенный — многочисленные потери… Там, где русских удалось выбить или выкурить, вскоре появлялись новые силы. Они вылезали из подвалов, домов, из канализационных труб и других временных укрытий, вели прицельный огонь, и наши потери непрерывно росли»» (из боевых донесений 45-й пехотной дивизии вермахта, которой был поручен захват Брестской крепости; дивизия насчитывала 17 тысяч человек личного состава против захваченного врасплох 8-тысячного гарнизона крепости; только за первые сутки боев в России дивизия потеряла почти столько же солдат и офицеров, сколько за все 6 недель кампании во Франции). «Эти метры превратились для нас в сплошной ожесточенный бой, не стихавший с первого дня. Все кругом уже было разрушено почти до основания, камня на камне не оставалось от зданий… Саперы штурмовой группы забрались на крышу здания как раз напротив нас. У них на длинных шестах были заряды взрывчатки, они совали их в окна верхнего этажа — подавляли пулеметные гнезда врага. Но почти безрезультатно — русские не сдавались. Большинство их засело в крепких подвалах, и огонь нашей артиллерии не причинял им вреда. Смотришь, взрыв, еще один, с минуту все тихо, а потом они вновь открывают огонь».

 

Меллентин Фридрих фон Вильгельм, генерал-майор танковых войск, начальник штаба 48-го танкового корпуса, впоследствии начальник штаба 4-й танковой армии: «Можно почти с уверенностью сказать, что ни один культурный житель Запада никогда не поймет характера и души русских. Знание русского характера может послужить ключом к пониманию боевых качеств русского солдата, его преимуществ и методов его борьбы на поле боя. Стойкость и душевный склад бойца всегда были первостепенными факторами в войне и нередко по своему значению оказывались важнее, чем численность и вооружение войск… Никогда нельзя заранее сказать, что предпримет русский: как правило, он мечется из одной крайности в другую. Его натура так же необычна и сложна, как и сама эта огромная и непонятная страна… Иногда пехотные батальоны русских приходили в замешательство после первых же выстрелов, а на другой день те же подразделения дрались с фанатичной стойкостью… Русский в целом, безусловно, отличный солдат и при искусном руководстве является опасным противником».

 

Ганс Беккер, танкист 12-й танковой дивизии: «На Восточном фронте мне повстречались люди, которых можно назвать особой расой. Уже первая атака обернулась сражением не на жизнь, а на смерть».

 

Из воспоминаний артиллериста противотанкового орудия о первых часах войны: «Во время атаки мы наткнулись на легкий русский танк Т-26, мы тут же его щелкнули прямо из 37-миллиметровки. Когда мы стали приближаться, из люка башни высунулся по пояс русский и открыл по нам стрельбу из пистолета. Вскоре выяснилось, что он был без ног, их ему оторвало, когда танк был подбит. И, невзирая на это, он палил по нам из пистолета!»

 

Гофман фон Вальдау, генерал-майор, начальник штаба командования Люфтваффе, запись в дневнике от 31 июня 1941 года: «Качественный уровень советских летчиков куда выше ожидаемого… Ожесточенное сопротивление, его массовый характер не соответствуют нашим первоначальным предположениям».

 

Из интервью военному корреспонденту Курицио Малапарте (Зуккерту) офицера танкового подразделения группы армий «Центр»: «Мы почти не брали пленных, потому что русские всегда дрались до последнего солдата. Они не сдавались. Их закалку с нашей не сравнить…»

 

Эрхард Раус, полковник, командир кампфгруппы «Раус» о танке КВ-1, расстрелявшем и раздавившем колонну грузовиков и танков и артиллерийскую батарею немцев; в общей сложности экипаж танка (4 советских воина) сдерживал продвижение боевой группы «Раус» (примерно полдивизии) двое суток, 24 и 25 июня: «…Внутри танка лежали тела отважного экипажа, которые до этого получили лишь ранения. Глубоко потрясенные этим героизмом, мы похоронили их со всеми воинскими почестями. Они сражались до последнего дыхания, но это была лишь одна маленькая драма великой войны. После того, как единственный тяжелый танк в течение 2 дней блокировал дорогу, она начала-таки действовать…»

 

Из дневника обер-лейтенанта 4-й танковой дивизии Хенфельда: «17 июля 1941 года. Сокольничи, близ Кричева. Вечером хоронили неизвестного русского солдата (речь идет о 19-летнем старшем сержанте-артиллеристе Николае Сиротинине). Он один стоял у пушки, долго расстреливал колонну танков и пехоту, так и погиб. Все удивлялись его храбрости… Оберст перед могилой говорил, что если бы все солдаты фюрера дрались, как этот русский, мы завоевали бы весь мир. Три раза стреляли залпами из винтовок. Все-таки он русский, нужно ли такое преклонение?»

 

Из признания батальонному врачу майора Нойхофа, командира 3-го батальона 18-го пехотного полка группы армий «Центр»; успешно прорвавший приграничную оборону батальон, насчитывавший 800 человек, был атакован подразделением из 5 советских бойцов: «Я не ожидал ничего подобного. Это же чистейшее самоубийство атаковать силы батальона пятеркой бойцов».

 

Из письма пехотного офицера 7-й танковой дивизии о боях в деревне у реки Лама, середина ноября 1941-го года: «В такое просто не поверишь, пока своими глазами не увидишь. Солдаты Красной армии, даже заживо сгорая, продолжали стрелять из полыхавших домов».

 

Меллентин Фридрих фон Вильгельм, генерал-майор танковых войск, начальник штаба 48-го танкового корпуса, впоследствии начальник штаба 4-й танковой армии, участник Сталинградской и Курской битв: «Русские всегда славились своим презрением к смерти; коммунистический режим еще больше развил это качество, и сейчас массированные атаки русских эффективнее, чем когда-либо раньше. Дважды предпринятая атака будет повторена в третий и четвёртый раз, невзирая на понесенные потери, причем и третья, и четвертая атаки будут проведены с прежним упрямством и хладнокровием… Они не отступали, а неудержимо устремлялись вперед. Отражение такого рода атаки зависит не столько от наличия техники, сколько от того, выдержат ли нервы. Лишь закаленные в боях солдаты были в состоянии преодолеть страх, который охватывал каждого».

 

Фриц Зигель, ефрейтор, из письма домой от 6 декабря 1941 года: «Боже мой, что же эти русские задумали сделать с нами? Хорошо бы, если бы там наверху хотя бы прислушались к нам, иначе всем нам здесь придется подохнуть».

 

Из дневника немецкого солдата: «1 октября. Наш штурмовой батальон вышел к Волге. Точнее, до Волги еще метров 500. Завтра мы будем на том берегу, и война закончена.

 

3 октября. Очень сильное огневое сопротивление, не можем преодолеть эти 500 метров. Стоим на границе какого-то хлебного элеватора.

 

6 октября. Чертов элеватор. К нему невозможно подойти. Наши потери превысили 30%.

 

10 октября. Откуда берутся эти русские? Элеватора уже нет, но каждый раз, когда мы к нему приближаемся, оттуда раздается огонь из-под земли.

 

15 октября. Ура, мы преодолели элеватор. От нашего батальона осталось 100 человек. Оказалось, что элеватор обороняли 18 русских, мы нашли 18 трупов» (штурмовавший этих героев 2 недели батальон гитлеровцев насчитывал около 800 человек).

 

Йозеф Геббельс: «Храбрость — это мужество, вдохновленное духовностью. Упорство же, с которым большевики защищались в своих дотах в Севастополе, сродни некоему животному инстинкту, и было бы глубокой ошибкой считать его результатом большевистских убеждений или воспитания. Русские были такими всегда и, скорее всего, всегда такими останутся».

 

Губерт Коралла, ефрейтор санитарного подразделения 17-й танковой дивизии, о боях вдоль шоссе Минск-Москва: «Они сражались до последнего, даже раненые и те не подпускали нас к себе. Один русский сержант, безоружный, со страшной раной в плече, бросился на наших с саперной лопаткой, но его тут же пристрелили. Безумие, самое настоящее безумие. Они дрались, как звери, и погибали десятками».

 

Из письма матери солдату вермахта: «Мой дорогой сынок! Может, ты все же отыщешь клочок бумаги, чтобы дать о себе знать. Вчера пришло письмо от Йоза. У него все хорошо. Он пишет: «Раньше мне ужасно хотелось поучаствовать в наступлении на Москву, но теперь я был бы рад выбраться изо всего этого ада».

[Yorik]

Однажды в Эстонии…

 

Этот эпизод случился в Эстонии в начале 1990-х годов. Тогда как раз некоторые обыватели стали с гордостью признаваться в том, что они служили Гитлеру. Один из таких товарищей явился в швейное ателье и сказал (конечно, по-эстонски), что хотел бы заказать пошив формы эстонского легиона СС. Ну, а если не получится, то только мундир. И в качестве примера подал служительнице ателье, тоже эстонке, свое фото в молодости, на котором он изображен в этом самом приснопамятном мундире.

Работница ателье ответила ему, что воссоздать форму по фотографии, вероятно, будет сложно, поэтому ей нужно пойти и посоветоваться с заведующей. Она скажет свое окончательное слово. И пошла в кабинет к заведующей.

А это была русская женщина, ветеран Великой Отечественной войны. Работница передала ей просьбу старичка. Заведующая задумалась ненадолго, затем пообещала выйти лично для разговора с заказчиком. Эстонка вышла от нее радостная, пообещала бывшему эсесовцу, что начальница сейчас выйдет к нему сама.

А заведующая как раз принесла на работу, чтобы подновить, свой пиджак, на котором у нее висели ордена и медали, которыми ее наградили за сражения во время Великой Отечественной войны. Женщина надела этот свой пиджак и вышла к заказчику. Она обратилась к нему очень вежливо и пообещала, что они обязательно сделают ему такую форму, ведь сама она, кстати, было во время Великой Отечественной войны снайпером и прекрасно поэтому помнит, как выглядели мундиры эстонского легиона СС. Возможно, заведующая сказала бы еще что-то, но дедок сразу же схватил обратно свою фотографию и, как угорелый, выскочил из ателье…

 

Источник: http://aeslib.ru/istoriya-i-zhizn/mir-vokrug/delo-bylo-v-estonii.html

[Yorik]

Текст речи легендарного Бауржана Момыш-Улы

Интересный исторический документ — речь легендарного Бауржана Момыш-Улы перед воинами 23-го стрелкового полка накануне их демобилизации. Литва, город Прена, 28 сентября 1945 года. Речь очень хорошо характеризует Момыш-Улы как видного военачальника, прекрасно отражает настроения в армии после окончания Великой Отечественной войны.

 

Краткая справка

Бауржан Момыш-Улы — Герой Советского Союза.

Родился в 1910 году в ауле Кольбастау, Кахастан.

Участник боев на Халхин-Голе и озере Хасан.

На фронте Великой Отечественной войны с сентября 1941 года.

Командир батальона 1073-го стрелкового полка 316-й стрелковой дивизии 16-й армии (с ноября 1941 года — 8-ая гвардейская Панфиловская дивизия).

В звании старшего лейтенанта назначен на должность командира 19-го гвардейского стрелкового полка.

Участвовал в Демянской наступательной операции.

Командовал 9-й гвардейской стрелковой краснознаменной дивизией.

Закончил войну в Курляндии.

После войны — на различных командных должностях в Советской армии.

Член Союза писателей СССР.

Гвардии полковник Бауржан Момыш-Улы скончался 10 июня 1982 года в городе Алма-Ата.

 

Бауржан Момыш-Улы зимой 1941-1942 годов.

 

Широкую известность имя Момыш-Улы получило после выхода книги Александра Бека «Волоколамское шоссе», в которой описывается боевой путь батальона, которым командовал легендарный казах.

В 1962 году руководителю Кубинской республики Фиделю Кастро задали вопрос: «Кого Вы могли бы назвать героем Второй мировой войны?» Команданте Фидель ответил: «Героя книги Александра Бека «Волоколамское шоссе» — казаха Момыш-Улы.»

Один из вариантов тактики боя , так называемая «спираль Момышулы», изучается в военных учебных заведениях. «На книге Бека про Бауржана Момыш-Улы училось воевать несколько поколений израильских офицеров. Вы не представляете, насколько важно его наследие!», — заявил однажды один из высокопоставленных чиновников Министерства иностранных дел Израиля.

 

Речь Бауржана Момыш-Улы, командира 9-я гвардейской стрелковой Краснознамённой дивизии

 

Здравствуйте, товарищи!

Верховная власть страны вчера издала закон о демобилизации из рядов армии некоторых категорий военнослужащих, которые составляют, по существу, большинство ее личного состава, и которые на собственных плечах вынесли основные тяготы войны на всем ее протяжении.

На основе этого закона миллионы наших доблестных бойцов и сержантов будут возвращены к своему родному очагу, в свою родную деревню, родной город, производство, колхоз, свой родной край, от которого они были оторваны войной. На основе этого закона многие старики, отцы и матери получат своих любимых сыновей, которые у них были отняты войной. На основе этого закона многие женщины получат мужей, миллионы советских детей получат отцов, которые у них были отняты войной. На основе этого закона страна получит миллионы высококвалифицированных, проверенных в суровых испытаниях, закаленных в трудных условиях боя рабочих людей, рабочую силу, которая станет у своего станка, у своего плуга. Этот закон, по существу, является началом реформ и перестройки не только Красной Армии, но и всей нашей жизни, шагом к светлому будущему. В этом состоит политическое, экономическое и историческое значение данного закона. На этом я заканчиваю законную сторону моей речи.

 

Три месяца тому назад мы демобилизовали из рядов армии стариков и девушек. Я отдаю должное им, преклоняюсь перед их мужеством, но не они составляли основу армии. После вас в рядах армии останутся ваши младшие товарищи по оружию. Это «медные котелки». Я преклоняюсь перед их мужеством, но они также не являлись основой нашей армии, перенесшей все тяжести войны от ее начала и до конца. Многие из них вступили в войну в 43-44 годах, даже имеются призванные в армию в 45 году.

Кто же являлся основой армии, стержнем ее, опорой всех наших боевых дел от начала и до конца войны? Ими являлись вы, ваш возраст — 25 — 40 лет. Именно это поколение перенесло всю тяжесть войны от начала и до конца, не щадя своей жизни и крови за великое дело, великую Победу — всемирно-историческую победу нашего народа, советского оружия. Вы на поле боя по-черновому, по-человечески, по-рабочему творили величайшие исторические дела. Вот почему я говорю, что победа — это ваше кровное дело, за которое из вашего поколения многие отдали жизнь, многие отдали кровь, отдали здоровье. Вы являетесь вершителями великих исторических дел, которых не знало человечество, жившее до нас, и то, которое будет после нас. На этом я заканчиваю лирическую часть своей речи.

В одном из своих выступлений генералиссимус Советского Союза товарищ Сталин простых советских людей назвал винтиками: «…что бы мы, маршалы и генералы, представляли из себя, если бы не эти винтики». Когда он говорил так, то имел в виду бойца и сержанта, которые, рискуя жизнью, перенесли на собственных плечах все тяготы войны, на поле боя творили победу с автоматом и винтовкой в руках. Когда он говорил так, то имел в виду полуголого, полубосого, полуголодного рабочего у станка, который давал нам свою продукцию, оружие, боеприпасы. Когда он говорил так, то имел в виду наших братьев, отцов, матерей, жен и сестер, которые полуголые, полубосые, полуголодные обрабатывали наши поля и давали нам хлеб.

Тот, кто действительно воевал за победу, кто искренне участвовал в народном творчестве — победе, тот горд сознанием исполненного долга, тот горд высоким званием воина-победителя. Тот везде и всюду и всегда бережет честь воина-победителя как зеницу ока, ибо он не воевал за награды, ибо он не воевал за богатство, ибо он не воевал из эгоизма, за личное благополучие, — он воевал за честь, достоинство своего народа, своего государства. Такой человек никогда не позволит себе мещанской роскоши, торгашеской хитрости, идиотской подлости разменивать честь воина-победителя на мелочь, на барахло, потому что он — муж, он — гражданин, он — воин. Ему честь дороже любого богатства. Он сознает, что за это дело миллионы его товарищей пролили кровь, миллионы его товарищей отдали здоровье. Они завещали оставшимся в живых не запачкать их жизнь, их имена, их священную кровь грязью, аморальным явлением, недостойным поведением и поступками. Он знает, сознает и уважает боевой коллектив творцов победы — мертвых, калек и других здравствующих товарищей.

Вы думаете, 23-й гвардейский полк состоит и состоял из вас? Нет! Когда ваш командир полка строит вас и, подав команду «смирно», идет ко мне с рапортом, я вижу не только вас, я вижу три 23-х ордена Ленина гвардейских полка. Полк мертвых! (Шепот в рядах.) Полк калек! И ваш полк. Вот почему я часто тяжело иду из фланга во фланг, прежде чем поздороваться с вами; я не нарочито делаю это. Я вижу три полка. Сколько было мертвых — больше или меньше, чем вас?

(Боец с места): — Больше, товарищ полковник.

— Сколько было калек?

(Боец взволнованно): — Не меньше, товарищ полковник.

Какое же имел право из-за трех литовских свиней подлец Силенко разменивать честь полка мертвых, честь полка калек и вашу честь? Он — презренный, прогнивший подлец, который заслуживает презренья всех. На этом разрешите закончить моральную часть моего обращения.

Вас интересует, когда вы поедете домой. Вы поедете домой с 1 октября по 15 ноября. Отправка будет производиться по принципу землячества. Когда какой эшелон подадут, я не знаю, вам надо будет набраться терпения. Что вы будете делать до подачи вам эшелонов? Вы будете помогать нам подготовиться к зиме. Надо благоустроить казармы, оборудовать учебные поля. Для чего это нужно? Это нужно для того, чтобы новое пополнение — ваша смена — жило в нормальных условиях и обучалось на оборудованном учебном поле. На смену вам в ближайшем будущем прибудут ваши младшие братья, даже сыновья. В этот период вам нужно работать добросовестно, соблюдать все воинские порядки не за страх, а за совесть и не попадать в неприятное положение из-за своей недисциплинированности.

В этот период вам нужно быть более нравственными, чем когда-либо. Ибо настало время скорой встречи с семьей, с женой, с детьми, которые в течение четырех лет денно и нощно ждали вас с глубокой тревогой в сердце, молились Богу за вас, провели много бессонных ночей, волнуясь за вас, за вашу жизнь. Вы обязаны как большой человек-победитель принести порядок в свою семью, неизменную любовь и верность жене и детям своим. Терпи солдат, пока настанет день встречи (Смех) — это мой первый совет. Второй совет: когда будете ехать в эшелоне, вас будет сопровождать эшелонное начальство. Натворил ты что-нибудь в пути, схватят тебя за шиворот и отправят в тюрьму прямым сообщением. Такой неприятности никому не желаю. Это недостойно воина-победителя. Веди себя достойно в пути, чтобы каждая станционная торговка была поражена твоим благородством. Третий совет. Мы вам дадим небогатые подарки. В ваш карман положим по тысяче рублей денег. В мешок — немного муки, сахару, мяса. Для чего это дается? Вам ли они даются? Нет. Они даются вашим друзьям, вашей семье для того, чтобы они сумели материально обставить вашу радостную встречу, а не для того, чтобы пропивать или сожрать в дороге. (Смех.)

Может быть, каждый воин почувствует себя после такой тяжелой войны вольно, так как он имеет заслуги, у него есть ордена на груди; он считает себя имеющим право свободно шагать, не уважать общественный порядок, нормы гражданского поведения. Если каждый солдат, провоевавший четыре года, каждый имеющий ордена герой бесцеремонно будет нарушать наши порядки, нормы поведения советского человека, будет унижать и оскорблять достоинство наших граждан, то в течение какого-нибудь месяца вся советская страна превратится в страну сплошных хулиганов. Поэтому ни народ, ни государство, ни правительство никому не могут позволить нарушать общественный порядок. Ордена требуют достойного поведения.

Последнее. Ты был достойным, отличным бойцом на поле боя. С честью выполнил свой долг в войне. Ты отличился на фронте. Будь примером, отличись теперь на трудовом фронте, ибо твой долг — всеми силами помогать своему народу в быстрейшем восстановлении народного хозяйства. Твой долг быть стахановцем в труде, отличиться на производстве, на колхозных полях. Вот всё, что я вам хотел сказать.

 

Источник: http://aeslib.ru/ist...momysh-uly.html

[abrakodabra]

Всё возвращается

 

 

 

Эта невероятная история началась во время Великой отечественной войны. А окончилась через много лет после неё. История солдата, который остался человеком, несмотря на всю боль и бесчеловечность страшной войны. История о том, что всё в этой жизни возвращается.

В жизни порой происходят такие события, которые не могут быть объяснены ни логикой, ни случайностью. Они преподносятся человеку, как правило, в своих самых крайних, самых жестких проявлениях. Но ведь именно в ситуациях, которые принято называть экстремальными, и можно увидеть, а точнее почувствовать, как работает этот удивительный механизм — человеческая судьба.

…Февраль 1943 года, Сталинград. Впервые за весь период Второй мировой войны гитлеровские войска потерпели страшное поражение. Более трети миллиона немецких солдат попали в окружение и сдались в плен. Все мы видели эти документальные кадры военной кинохроники и запомнили навсегда эти колонны, точнее толпы обмотанных чем попало солдат, под конвоем бредущих по замерзшим руинам растерзанного ими города.

Правда, в жизни все было чуть-чуть по-другому. Колонны встречались нечасто, потому что сдавались в плен немцы в основном небольшими группами по всей огромной территории города и окрестностей, а во-вторых, никто их не конвоировал вообще. Просто им указывали направление, куда идти в плен, туда они и брели кто группами, а кто и в одиночку. Причина была проста — по дороге были устроены пункты обогрева, а точнее землянки, в которых горели печки, и пленным давали кипяток. В условиях 30-40 градусного мороза уйти в сторону или убежать было просто равносильно самоубийству. Вот никто немцев и не конвоировал, разве что для кинохроники..

Лейтенант Ваган Хачатрян воевал уже давно. Впрочем, что значит давно? Он воевал всегда. Он уже просто забыл то время, когда он не воевал. На войне год за три идет, а в Сталинграде, наверное, этот год можно было бы смело приравнять к десяти, да и кто возьмется измерять куском человеческой жизни такое бесчеловечное время, как война!

Хачатрян привык уже ко всему тому, что сопровождает войну. Он привык к смерти, к этому быстро привыкают. Он привык к холоду и недостатку еды и боеприпасов. Но главное, он привык он к мысли о том, что «на другом берегу Волги земли нет». И вот со всеми этими привычками и дожил-таки до разгрома немецкой армии под Сталинградом.

Но все же оказалось, что кое к чему Ваган привыкнуть на фронте пока не успел. Однажды по дороге в соседнюю часть он увидел странную картину. На обочине шоссе, у сугроба стоял немецкий пленный, а метрах в десяти от него — советский офицер, который время от времени… стрелял в него. Такого лейтенант пока еще не встречал: чтобы вот так хладнокровно убивали безоружного человека?! «Может, сбежать хотел? — подумал лейтенант. — Так некуда же! Или, может, этот пленный на него напал? Или может…».

Вновь раздался выстрел, и вновь пуля не задела немца.

— Эй! — крикнул лейтенант, — ты что это делаешь?

Здорово, — как ни в чем не бывало отвечал «палач». — Да мне тут ребята «вальтер» подарили, решил вот на немце испробовать! Стреляю, стреляю, да вот никак попасть не могу — сразу видно немецкое оружие, своих не берет! — усмехнулся офицер и стал снова прицеливаться в пленного.

До лейтенанта стал постепенно доходить весь цинизм происходящего, и он аж онемел от ярости. Посреди всего этого ужаса, посреди всего этого горя людского, посреди этой ледяной разрухи эта сволочь в форме советского офицера решила «попробовать» пистолет на этом еле живом человеке! Убить его не в бою, а просто так, поразить, как мишень, просто использовать его в качестве пустой консервной банки, потому что банки под рукой не оказалось?! Да кто бы он ни был, это же все-таки человек, пусть немец, пусть фашист, пусть вчера еще враг, с которым пришлось так отчаянно драться! Но сейчас этот человек в плену, этому человеку, в конце концов, гарантировали жизнь! Мы ведь не они, мы ведь не фашисты, как же можно этого человека, и так еле живого, убивать?

А пленный как стоял, так и стоял неподвижно. Он, видимо, давно уже попрощался со своей жизнью, совершенно окоченел и, казалось, просто ждал, когда его убьют, и все не мог дождаться. Грязные обмотки вокруг его лица и рук размотались, и только губы что-то беззвучно шептали. На лице его не было ни отчаяния, ни страдания, ни мольбы — равнодушное лицо и эти шепчущие губы — последние мгновения жизни в ожидании смерти!

И тут лейтенант увидел, что на «палаче» — погоны интендантской службы.

«Ах ты гад, тыловая крыса, ни разу не побывав в бою, ни разу не видевший смерти своих товарищей в мерзлых окопах! Как же ты можешь, гадина такая, так плевать на чужую жизнь, когда не знаешь цену смерти!» — пронеслось в голове лейтенанта.

— Дай сюда пистолет, — еле выговорил он.

— На, попробуй, — не замечая состояния фронтовика, интендант протянул «вальтер».

Лейтенант выхватил пистолет, вышвырнул его куда глаза глядят и с такой силой ударил негодяя, что тот аж подпрыгнул перед тем, как упасть лицом в снег.

На какое-то время воцарилась полная тишина. Лейтенант стоял и молчал, молчал и пленный, продолжая все так же беззвучно шевелить губами. Но постепенно до слуха лейтенанта стал доходить пока еще далекий, но вполне узнаваемый звук автомобильного двигателя, и не какого-нибудь там мотора, а легковой машины М-1 или «эмки», как ее любовно называли фронтовики. На «эмках» в полосе фронта ездило только очень большое военное начальство.

У лейтенанта аж похолодело внутри … Это же надо, такое невезение! Тут прямо «картинка с выставки», хоть плачь: здесь немецкий пленный стоит, там советский офицер с расквашенной рожей лежит, а посередине он сам — «виновник торжества». При любом раскладе это все очень отчетливо пахло трибуналом. И не то, чтобы лейтенант испугался бы штрафного батальона (его родной полк за последние полгода сталинградского фронта от штрафного по степени опасности ничем не отличался), просто позора на голову свою очень и очень не хотелось! А тут то ли от усилившегося звука мотора, то ли от «снежной ванны» и интендант в себя приходить стал. Машина остановилась. Из нее вышел комиссар дивизии с автоматчиками охраны. В общем, все было как нельзя кстати.

— Что здесь происходит? Доложите! — рявкнул полковник. Вид его не сулил ничего хорошего: усталое небритое лицо, красные от постоянного недосыпания глаза…

Лейтенант молчал. Зато заговорил интендант, вполне пришедший в себя при виде начальства.

— Я, товарищ комиссар, этого фашиста… а он его защищать стал, — затарахтел он. — И кого? Этого гада и убийцу? Да разве же это можно, чтобы на глазах этой фашистской сволочи советского офицера избивать?! И ведь я ему ничего не сделал, даже оружие отдал, вон пистолет валяется! А он…

Ваган продолжал молчать.

— Сколько раз ты его ударил? — глядя в упор на лейтенанта, спросил комиссар.

— Один раз, товарищ полковник, — ответил тот.

— Мало! Очень мало, лейтенант! Надо было бы еще надавать, пока этот сопляк бы не понял, что такое эта война! И почем у нас в армии самосуд!? Бери этого фрица и доведи его до эвакопункта. Все! Исполнять!

Лейтенант подошел к пленному, взял его за руку, висевшую как плеть, и повел его по заснеженной пургой дороге, не оборачиваясь. Когда дошли до землянки, лейтенант взглянул на немца. Тот стоял, где остановились, но лицо его стало постепенно оживать. Потом он посмотрел на лейтенанта и что-то прошептал.

«Благодарит наверное, — подумал лейтенант. — Да что уж. Мы ведь не звери!».

Подошла девушка в санитарной форме, чтобы «принять» пленного, а тот опять что-то прошептал, видимо, в голос он не мог говорить.

— Слушай, сестра, — обратился к девушке лейтенант, — что он там шепчет, ты по-немецки понимаешь?

— Да глупости всякие говорит, как все они, — ответила санитарка усталым голосом. — Говорит: «Зачем мы убиваем друг друга?». Только сейчас дошло, когда в плен попал!

Лейтенант подошел к немцу, посмотрел в глаза этого немолодого человека и незаметно погладил его по рукаву шинели. Пленный не отвел глаз и продолжал смотреть на лейтенанта своим окаменевшим равнодушным взглядом, и вдруг из уголков его глаз вытекли две большие слезы и застыли в щетине давно небритых щек.

…Прошли годы. Кончилась война. Лейтенант Хачатрян так и остался в армии, служил в родной Армении в пограничных войсках и дослужился до звания полковника. Иногда в кругу семьи или близких друзей он рассказывал эту историю и говорил, что вот, может быть, где-то в Германии живет этот немец и, может быть, также рассказывает своим детям, что когда-то его спас от смерти советский офицер. И что иногда кажется, что этот спасенный во время той страшной войны человек оставил в памяти больший след, чем все бои и сражения!

В полдень 7 декабря 1988 года в Армении случилось страшное землетрясение. В одно мгновение несколько городов были стерты с лица земли, а под развалинами погибли десятки тысяч человек. Со всего Советского Союза в республику стали прибывать бригады врачей, которые вместе со всеми армянскими коллегами день и ночь спасали раненых и пострадавших. Вскоре стали прибывать спасательные и врачебные бригады из других стран. Сын Вагана Хачатряна, Андраник, был по специальности врач-травматолог и так же, как и все его коллеги, работал не покладая рук.

И вот однажды ночью директор госпиталя, в котором работал Андраник, попросил его отвезти немецких коллег до гостиницы, где они жили. Ночь освободила улицы Еревана от транспорта, было тихо, и ничего, казалось, не предвещало новой беды. Вдруг на одном из перекрестков прямо наперерез «Жигулям» Андраника вылетел тяжелый армейский грузовик. Человек, сидевший на заднем сидении, первым увидел надвигающуюся катастрофу и изо всех сил толкнул парня с водительского сидения вправо, прикрыв на мгновение своей рукой его голову. Именно в это мгновение и в это место пришелся страшный удар. К счастью, водителя там уже не было. Все остались живы, только доктор Миллер, так звали человека, спасшего Андраника от неминуемой гибели, получил тяжелую травму руки и плеча.

Когда доктор выписался из того травматологического отделения госпиталя, в котором сам и работал, его вместе с другими немецкими врачами пригласил к себе домой отец Андраника. Было шумное кавказское застолье, с песнями и красивыми тостами. Потом все сфотографировались на память.

Спустя месяц доктор Миллер уехал обратно в Германию, но обещал вскоре вернуться с новой группой немецких врачей. Вскоре после отъезда он написал, что в состав новой немецкой делегации в качестве почетного члена включен его отец, очень известный хирург. А еще Миллер упомянул, что его отец видел фотографию, сделанную в доме отца Андраника, и очень хотел бы с ним встретиться. Особого значения этим словам не придали, но на встречу в аэропорт полковник Ваган Хачатрян все же поехал.

Когда невысокий и очень пожилой человек вышел из самолета в сопровождении доктора Миллера, Ваган узнал его сразу. Нет, никаких внешних признаков тогда вроде бы и не запомнилось, но глаза, глаза этого человека, его взгляд забыть было нельзя… Бывший пленный медленно шел навстречу, а полковник не мог сдвинуться с места. Этого просто не могло быть! Таких случайностей не бывает! Никакой логикой невозможно было объяснить происшедшее! Это все просто мистика какая-то! Сын человека, спасенного им, лейтенантом Хачатряном, более сорока пяти лет назад, спас в автокатастрофе его сына!

А «пленный» почти вплотную подошел к Вагану и сказал ему на русском: «Все возвращается в этом мире! Все возвращается!..».

— Все возвращается, — повторил полковник.

Потом два старых человека обнялись и долго стояли так, не замечая проходивших мимо пассажиров, не обращая внимания на рев реактивных двигателей самолетов, на что-то говорящих им людей… Спасенный и спаситель! Отец спасителя и отец спасенного! Все возвращается!

Пассажиры обходили их и, наверное, не понимали, почему плачет старый немец, беззвучно шевеля своими старческими губами, почему текут слезы по щекам старого полковника. Они не могли знать, что объединил этих людей в этом мире один-единственный день в холодной сталинградской степи. Или что-то большее, несравнимо большее, что связывает людей на этой маленькой планете, связывает, несмотря на войны и разрушения, землетрясения и катастрофы, связывает всех вместе и навсегда!

Лев Кирищян ©

Пробрало до слез...

[Yorik]

Как вор Яшка Беркут Георгиевским кавалером стал

 

Случай, о котором в начале апреля 1915 года рассказала на своих страницах популярная газета «Голос Москвы». Героем стал известный на Дону вор, ставший Георгиевским кавалером! Приведем этот рассказ целиком.

 

Около 10-ти лет тому назад в одной из казачьих станиц низовья Дона наводил панику на тамошнее население своими разбоями, грабежами и кражами конокрад Яшка Беркут. Это был плотный, высокий, ловкий, с черными вьющимися кудрями, красавец-парень, лет 20-ти.

Глядя на импонирующую его внешность, нельзя было в нем признать вора, — того Яшку Беркута, которого население ненавидело хуже черта и желало ему скорой и страшной смерти. Бабы создавали вокруг его имени страшные легенды. Вечером они таинственно передавали друг другу, что Яшка Берут — совсем не Яшка Беркут, а сам сатана, принявший облик человеческий. Днем Беркут пьянствовал со своими товарищами по ремеслу где-нибудь в притоне, а ночью выходил на добычу: красть лошадей, которых он сбывал за бесценок на ближайших ярмарках и кирмашах. В размеренной, медленной, но легкой поступи Беркута чувствовался степной хищник.

Если он случайно показывался на улице, то мигом собиралась толпа мальчишек, которая бежала за ним и кричала:

‒ Беркут — конокрад, Беркут — конокрад…

Настоящая фамилия Беркута была Кузнецов, но это знали только военный писарь в станичном правлении, да судебный следователь. Для всех же остальных он был просто «Яшка Беркут».

Хотя Беркут был и сметлив, и силен, и ловок, все же его не раз догоняли казаки и избивали до полусмерти. Но Беркут, будучи живуч как кошка, «отходил» и вновь принимался красть уже с удвоенной энергией.

Однажды, по постановлению станичного схода, Беркута высекли розгами на станичном дворе так, что тело его представляло полосы сплошных кровоподтеков. Думали, что это Беркута образумит, и он перестанет воровать. Он перенес наказание без малейшего ропота и стона, но красть опять-таки не переставал. Кончилось тем, что Беркута по приговору станичного общества, без суда сослали в Томскую губернию, чтобы оградить население от опасности.

Беркут бежал из Томской губернии на Дон и записался добровольцем в N-ский казачий полк, который отправился на австрийский фронт. Полк этот сразу очутился в самом центре театра военных действий, и Беркут сразу окунулся в водоворот боевой жизни. Он полюбил войну с ее опасностями, невзгодам и лишениями. Одной минуты он не мог пробыть в бездействии. Во Львов Беркут ворвался одним из первых. Где только была наибольшая опасность, там всегда оказывался Яшка Беркут. Он вызывался на самые отчаянные разведки и с удивительной точностью их исполнял.

Однажды он после долгого отсутствия возвратился с 10 пленными австрийцами и 10 лошадьми. Что же оказалось? У Яшки убили лошадь. Не долго думая, он отправился «на разведки» с целью достать себе хорошего венгерского коня. Зашел в лес. Становилось темно. Лег Беркут отдохнуть и слышит вдруг вдали фырканье лошадей. Встал и пошел на звук. Видит, на поляне неясные очертания коней. Лег Беркут на брюхо и пополз. Подполз близко к коням. Видит, крепко спят кавалеристы, а часовой тоже носом клюет. Подполз к ближайшему от часового деревцу и из-за него кошкой бросился на него. Мигом заткнул рот травой и обезоружил спящих неприятелей. Затем, выбрав лучшего коня и увесив себя винтовками и саблями, он разбудил спящих. Австрийцы кинулись было к оружию, но Беркут выстрелил вверх и расхохотался. Как стадо баранов он и пригнал их в свою сотню.

Одним из последних его дел было следующее. Под Л. произошла жаркая битва казаков с венгерскими гусарами. Под начальником полка полковником У. убили лошадь. Несколько венгров устремились на пешего полковника, и один из них уже занес над его головой саблю. Но в это мгновение пика подлетевшего Беркута вонзилась в венгра и осталась в нем. Соскочив со своего коня, он передал его полковнику. На смельчака кинулся венгерский офицер и занес свою саблю над его головой. Гибель казалась неминуема. Но недаром Беркут — лихой наездник и легкий зверь. Как вьюн скользнув под брюхо коня, он в одно мгновение оказался за спиной растерявшегося офицера. Несколько венгров кинулись на помощь, но наперерез им подоспели казаки. А Беркут, огорошив своего пленника кулаком в висок, выхватил саблю из рук и револьвер из кобуры, овладел уздою коня и благополучно выбился в свой тыл. Связав пленного ремнями и уложив его в окопе, он снова вернулся на место схватки. Битва окончилась. Венгры были частью перебиты, частью взяты в плен. Немногим удалось бежать. Растроганный самоотвержением Беркута, полковник обнимал и целовал его, называя спасителем.

‒ А это вам подарок, ваше высокоблагородие, — сказал Беркут, представляя полковнику связанного венгерского офицера, у которого от сильной злобы глаза налились кровью.

И он рассказал обстоятельства этого необычайного пленения.

‒ Ну и молодец… ха-ха-ха… Ай да Беркут! — совершенно искренно смеялся полковник. Смеялись и другие офицеры.

‒ А трудновато было, верно везти?

‒ Никак нет, ваше высокоблагородие… Только их благородие дюже кусаться изволили!..

И Беркут показал окружившей его толпе офицеров свои искусанные руки.

Взрыв хохота снова раздался и эхом покатился по полям.

— Ха-ха-ха… со страху и бабой немудрено сделаться… — острили офицеры.

На днях мне сообщили, что Беркут прислал письмо с войны в станичное правление атаману с просьбой прочитать его всего станичному сходу. Вот, что он пишет:

«Простите меня, братцы, за все обиды… Каюсь перед Богом и перед вами, братцы, нехорошо делал, не по-христиански… сам сознаю…. Теперь война научила меня всему. Кланяюсь вам в ноги. Просите, Христа ради! Если убьют, то помяните меня, грешника, добрым словом».

Да, в этом письме был уже не тот вор, конокрад Яшка Беркут, а добрый христианин и гражданин. В ужасной войне выявилась его подлинная душа, глубокие и большие основные чувства. Все дурное, повседневное, мелкое умерло. Умер Яшка Беркут и воскрес к ново жизни Яков Иванович Кузнецов, кавалер 3-х степеней ордена св. Георгия, верный слуга и гражданин великой России».

автор: Евгений Смирнов

Источник: http://aeslib.ru/ist...lerom-stal.html

[Yorik]

«Легко ли убить свою семью?»

 

Эти воспоминания сохранились в дневнике Ивана Александровича Нарциссова, капитана запаса, кавалера ордена Великой Отечественной войны, фотографа и журналиста, прошагавшего многими фронтовыми дорогами и дошедшего до Берлина. Его книга... Эти воспоминания сохранились в дневнике Ивана Александровича Нарциссова, капитана запаса, кавалера ордена Великой Отечественной войны, фотографа и журналиста, прошагавшего многими фронтовыми дорогами и дошедшего до Берлина. Его книга «В объективе — война» недавно была издана в сокращённом варианте. А вот дневник остался рукописным, он хранится в Государственном архиве Липецкой области. Среди воспоминаний о военных годах особое место в дневнике Нарциссова занимают записи, рассказывающие о весенних днях 1945 года и поведении фашистов, осознавших своё поражение. Эти записи Иван Александрович назвал «Легко ли убить свою семью?».

 

«…Навеки врезались в мою память дни, когда, ломая ожесточённое сопротивление, наш отдельный танковый корпус вошёл в логово фашистского зверя – гитлеровскую Германию. Как-то, укрываясь от пуль, которыми фашистские летчики поливали дорогу из пулемёта, я вбежал в подъезд каменного дома и из подъезда-укрытия стал наблюдать за самолётами с чёрными крестами. И тут дверь квартиры тихо отворилась, оттуда вышел старик – седой немец с маленьким веничком в руке. Очень усердно он взялся стряхивать с меня прилипший снег и что-то оживленно говорил. Смысл его слов я понял лишь по лицу и жестам: старик объяснял, что он и его семья не воюют против русских. Я поднял руку, чтобы остановить старика, мне было неудобно оттого, что он сметает с меня снег. А он вдруг бросил свой веничек и закрылся руками лицо — боялся, что я сейчас его ударю!.. …

 

В одном из немецких городов я стал невольным свидетелем ужасной сцены. Зайдя со своими товарищами в квартиру одноэтажного дома, увидел залитый кровью пол, а в кроватках – пятерых мёртвых детей. Молодая женщина, лет тридцати, тоже лежала мёртвой в своей постели. В углу комнаты стояла седая женщина. Несчастье оказалось связанным с приходом накануне в дом гитлеровских активистов. Настраивая немцев на деятельное сопротивление Советской Армии, гитлеровцы запугивали немецких женщин: «Если русские войдут в город, они будут вас мучить, пытать…» Старуха поверила мерзавцам и своими руками ночью умертвила свою семью. Лишить жизни себя уже не хватило сил. А когда мы вошли в город и не стали, вопреки её ожиданиям, зверствовать, старуха поняла, что натворила. Но было уже поздно…

 

…Много раз я видел, как немецкие женщины заставляли своих детей подходить к русским солдатам и просить милостыню. Сначала я понимал это неправильно: думал, что сами они боятся подходить к нам и считают, что у русского солдата на ребёнка рука не поднимется, а на женщину — ещё не известно. Но вскоре я заметил, что все эти женщины очень хорошо одеты и выглядят сытыми. Загадка разрешилась просто. В некоторых городах немцы, понимая, что поражение близко, сбрасывали листовки, в которых призывали женщин использовать своих детей в качестве живого оружия против русских. «Ваньки любят есть, — писали они. — И они никогда не бьют чужих детей. Пусть дети отберут у них еду. Оденьте своих дочерей и сыновей очень плохо, испачкайте их в грязи. Пусть они молча подходят к русским солдатам и показывают, что голодны. Ваньки бесплатно накормят ваших детей. Тем самым вы поможете подточить их собственные силы, и мы быстрее освободим вас»…

 

Мне и моим товарищам было ясно: фашисты, эти «примерные семьянины», проигрывая войну, не пощадили своих жён и детей. Они запугали их всеми способами, которые на тот момент имелись в их распоряжении. Мирное население Германии ждало от русских солдат немыслимых зверств. Однажды в Берлине в развалинах одного из домов я обнаружил маленького мальчика. Полностью обессиленный, он сидел, спрятавшись за кирпичами и досками. Я пытался достать его оттуда, но это было бесполезно, ребёнок словно окаменел и при этом страшно щёлкал зубами, показывая, что будет обороняться до конца. Тогда я достал из сумки кусок хлеба и положил перед мальчиком. Он замер, не сводя глаз с угощения, но остался неподвижным. Я положил хлеб мальчику на плечо. Тот стряхнул его. Я отломил кусочек и попытался засунуть ребёнку в рот. Он отчаянно замотал головой — думал, что хлеб отравлен! Эта мысль пронзила меня. И тогда я откусил от хлеба сам. Лишь когда мальчик до конца понял, что я предлагаю ему добро, то схватил хлеб и съел его с ужасной жадностью»…

Источник: https://aeslib.ru/is...vbJxYM0Mxj54FuQ

[Yorik]

Когда речь заходит о блокадном Ленинграде, очень много рассказывается о «Дороге жизни», но почти никогда не упоминается роль буеристов. А ведь именно они первыми привезли продовольствие в осажденный город. Буер - это кабина или платформа, установленная на коньках и передвигающаяся по льду с помощью паруса. В Петербург подобную конструкцию привез еще Петр Великий, а в первой половине XX века буерный спорт пользовался популярностью у моряков Балтфлота. В начале зимы 1941 года было сформировано два буерных отряда по 100 человек в каждом. Эти ребята выполняли функцию разведки, патрулирования и транспортную. На решетчатой платформе можно было разместить до 600 кг муки. При хорошем ветре один буерист успевал сделать за день от четырех до шести рейсов, то есть привести примерно три с половиной тонны муки, а это семь тысяч буханок хлеба и двадцать восемь тысяч накормленных по блокадным нормам людей. Кроме того буеристы вывозили из блокадного Ленинграда истощенных женщин и детей. 35 км по дороге жизни преодолевались всего за 20 минут, когда люди оказывались на другом берегу, они не верили что все позади, они думали, что их хотят бросить посреди озера. Но их вели в дом, где было тепло и ждал хлеб. Выкрашенные в белый цвет и с белым парусом буера обеспечивали неплохую маскировку, а высокая скорость не позволяла открыть сколько-нибудь прицельный огонь. В таких эвакуационных рейсах за всю войну не был подбит ни один буер. Такая вот маленькая победа на отдельно взятом участке фронта.