239_Владимир Рафаилович Зотов и Парижская Коммуна 1871 г.: трагедия объективности

[Yorik]

Давно я хотел написать какой-нибудь интересный очерк про Парижскую Коммуну 1871 года, но всё никак не мог набрать соответствующий материал. Нет, в Советском Союзе и России издано множество трудов, посвящённых событиям 1871 года в Париже, но все они прославляют деяния коммунаров, как предвестников октября 1917 года, или, как минимум, сочувственно относятся к ним. Сочинения противников Коммуны в нашей стране никогда не издавались и до сих пор не издаются. Осуждение коммунаров считается у нас плохим тоном и не приветствуется.

 

Я уж совсем бросил эту идею, как вдруг мне повезло, и я считаю, что крупно повезло.

Рылся я как-то в старых номерах “Исторического вестника” и в номере 9-м за 1880 год в оглавлении нашёл любопытный заголовок:

"”История Парижской Коммуны 1871 г.”. Ст. I. Вл. З-ва".

Я немного удивился, что в библиографических указателях раньше не встречал такой статьи, подумал, что это очередной либеральный панегирик коммунарам, но всё же решил взглянуть на незнакомую публикацию.

И не пожалел.

 

Во-первых, в тексте журнала заголовок звучал немного иначе:

"Закулисная история парижской Коммуны 1871 г.", (часть, глава?) I, -

и подпись “Вл. З-овъ”.

Во-вторых, читая эту статью, я с удивлением понял, что автор пытается дать, по возможности, объективную картину описываемых событий.

"Интересно", -

подумал я, и нашёл в трёх следующих номерах “Исторического вестника” окончание данного труда с заглавием:

"”Закулисная история Парижской Коммуны 1871 г.” Гл. II-IV. (Окончание). В.Р. Зотова.

Хм, уже главы, а не статьи.

 

С большим интересом я проглотил всё это сочинение совершенно неизвестного мне автора, а потом стал искать ссылки на этот труд в сочинениях по истории Парижской Коммуны.

И не нашёл. Ни одной.

Даже ругательных отзывов об этом труде нет. Нет и напечатанного текста этого сочинения. Какой-то заговор молчания.

На другие сочинения В.Р. Зотова ссылки есть. Не на все конечно, так как опубликованных текстов Владимира Рафаиловича Зотова (имя автора я установил очень быстро) в Сети крайне мало, а в печатном виде их нет и вовсе за весь XX век и поныне.

Вы можете, уважаемые читатели, ознакомиться с этим (и некоторыми другими трудами) сочинением Зотова в оригинале, скачав комплект “Исторического вестника”, но он пока существует только в формате .pdf, а координаты для поиска я вам уже указал.

Спасибо коллегам из США за публикацию в Сети этого и многих других дореволюционных российских изданий. К сожалению, ещё не всех.

 

Мне стало интересно, кем был Владимир Рафаилович Зотов, и чем он провинился перед российскими читателями (и писателями), что его имя упоминается очень редко, а его “Закулисная история” и вообще как бы не существует.

Тогда я решил ознакомить своих читателей с этим сочинением господина В.Р. Зотова, а вначале хочу представить вам автора “Закулисной истории”.

 

Владимир Рафаилович Зотов (1821-1896) был сыном известного в XIX веке писателя Рафаила Михайловича Зотова (1796-1871). Проведя некоторое время в 1-й Петербургской гимназии, В.Р. Зотов был переведён в Царскосельский Лицей, из стен которого вышел в 1841 году с чином X класса.

Зотов вспоминал, что в 1836 году

"в царско-сельский лицейский сад приходил в рекреационные часы к воспитанникам старших курсов некрасивый, небольшого роста, гусар".

Это был М.Ю. Лермонтов, который

"расспрашивал о Пушкине и о его лицейской жизни, садился на место, любимое поэтом, и где была воздвигнута небольшая колонна с надписью “Genio loci” (“Гению этих мест”)".

В дальнейшем Зотов стал одним из первых биографов и исследователей творчества Лермонтова: этой теме он посвятил, как минимум, 12 работ.

 

Во время обучения в Лицее у В.Р. Зотова обнаружился изрядный литературный талант. Именно тогда он начал писать стихи и даже опубликовал некоторые из них в петербургском журнале “Маяк”, который выходил в 1840-1845 гг.

В Лицее всегда очень трепетно относились к любому литературному дарованию, поэтому неудивительно, что к моменту окончания этого учебного заведения Зотову прочили славу нового Пушкина.

 

Новым Пушкиным В.Р. Зотов не стал, но своим неустанным трудом обрёл славу одного из самых плодовитых русских писателей XIX века.

После Лицея Зотов служил некоторое время в Военном министерстве, потом в департаменте податей и сборов, но служба (хотя он скорее числился на службе) мешала его литературным занятиям, так что в 1861 году он окончательно вышел в отставку.

 

Как я написал выше, Зотов ещё в 1840 году опубликовал свои первые стихотворения, а после окончания Лицея он опубликовал уже две большие поэмы: “Две колонны” (1841) и “Последний хеак” (1842).

Больше крупных поэм В.Р. Зотов не публиковал, а переключился на прозу и журналистику. Вышли в свет его романы “Чёрный таракан”, “Старый дом”, “Человек с характером”, ряд повестей и рассказов, которые были разбросаны по различным журналам. Так как полной библиографии произведений В.Р. Зотова не существует, то очень трудно писать о творчестве такого плодовитого автора. Да я и не ставил своей целью описать всё многообразие его творчества.

 

С поэзией В.Р. Зотов не порвал окончательно, а продолжал писать стихи и время от времени публиковать их.

Кроме того, Владимир Рафаилович одно время потоком выдавал в свет произведения для театра (драмы и комедии) в стихах и прозе, которые создавал сам или переводил. Известно около 40 драматических произведений Зотова, и 27 из них были поставлены в различных театрах. И это не считая множества водевилей, которые за драматические произведения тогда не считали. Кто их помнит, кроме знатоков?

Ещё Зотов переводил либретто итальянских опер, а вместе с графом Владимиром Александровичем Сологубом (1814-1882) написал либретто для оперы Антона Григорьевича Рубинштейна (1829-1894) “Куликовская битва” (“Дмитрий Донской”).

 

Но главным делом всей жизни В.Р. Зотова стала журналистика. Он издавал и редактировал множество различных изданий, названия которых я не буду переводить из-за их обилия, а в последние годы своей жизни В.Р. Зотов активно сотрудничал с “Историческим вестником” и “Наблюдателем”. Во всех изданиях, в которых трудился Зотов, он публиковал множество мелких заметок без подписи; это также относится к рубрикам “Смесь” и т.п.

 

Интересно отметить, что в середине сороковых годов Зотов опубликовал в журнале “Репертуар и Пантеон” более десяти фельетонов, и в двух из них действующим лицом является чёрт: “Заметки петербургского зеваки. О том, как у нас слушают итальянскую оперу” и “Фантастическое путешествие по петербургским дачам (Из записок чертовидца)”.

В этих фельетонах речь не идёт о продаже души, а чёрт выступает лишь в роли умного и забавного собеседника. Интерес же вызывает то обстоятельство, что Ф.М. Достоевский в романе “Братья Карамазовы” вывел чёрта (в кошмаре Ивана Фёдоровича) очень похожим, вплоть до мелочей, на зотовского чёрта.

 

Владимир Рафаилович Зотов не был ультраконсерватором, скорее наоборот. В конце сороковых годов он сблизился с Михаилом Васильевичем Петрушевским (1821-1866), с которым вместе учился в Лицее, и его даже допрашивали по делу о петрашевцах.

Зотов ещё в 1846 году познакомился с Герценом, неоднократно встречался с ним, переписывался и даже сотрудничал с его “Колоколом”.

Во второй половине 70-х годов Зотов через популярного адвоката левого толка Александра Александровича Ольхина (1839-1897) познакомился с известным революционером-народником Николаем Александровичем Морозовым (1854-1946), который вскоре передал на хранение Зотову архив “Земли и воли”, а потом и “Народной воли”. После отъезда Морозова за границу и ареста Александра Дмитриевича Михайлова (1885-1884) в 1880 году связи Зотова с народовольцами прервались, и незадолго до смерти он передал архив Алексею Сергеевичу Суворину (1834-1912).

 

Уже одних этих фактов было бы достаточно для того, чтобы имя В.Р. Зотова уважительно упоминали российские либералы и коммунисты. Однако этого не произошло, и имя Зотова надолго исчезло из оборота. В Литературной энциклопедии 1929-1938 гг. имена обоих Зотовых даже не упоминаются, и о них вспоминают только около 1960 г.

 

Будучи энциклопедически образованным человеком и владея основными европейскими языками, В.Р. Зотов с 1876 года по 1882 год выпустил четырёхтомный труд “История всемирной литературы в общих очерках, биографиях, характеристиках, образцах”. Вначале современники с восторгом встретили выход в свет первых томов этого труда, но после 1880 года стали говорить о нём как о “полезном” или “небесполезном”.

 

Дело в том, что общественное отношение к Владимиру Рафаиловичу Зотову и его трудам резко изменилось после выхода в свет его “Закулисной истории Парижской Коммуны 1871 г.” Зотов попытался объективно взглянуть на события 1871 года в Париже, освещая при этом положительные и отрицательные стороны деятельности коммунаров.

И в результате всё российское общество ополчилось на Зотова: правые не могли простить ему указаний на положительные стороны в деятельности Коммуны и описания жестокостей версальцев; левые же (а левых взглядов традиционно придерживалась большая часть российской интеллигенции) возмутились тем, что автор посмел описать негативные стороны деятельности коммунаров.

 

С тех пор оценки творчества В.Р. Зотова резко изменились с положительных на пренебрежительно-снисходительные.

Да, В.Р. Зотов продолжал много публиковаться в “Наблюдателе”, “Историческом вестнике” и других изданиях, но даже его воспоминания так и не удостоились серьёзного внимания российских литературных критиков. Что уж говорить о других работах нашего героя!

Правда, к пятидесятилетию литературной деятельности В.Р. Зотова были опубликованы несколько статей в различных периодических изданиях. В 1896 году смерть Владимира Рафаиловича была отмечена сочувственными некрологами. В этих заметках публиковались списки произведений В.Р. Зотова, но о “Закулисной истории” никто не вспоминал.

 

А потом – тишина. Только в 1915 году Н.А. Морозов с благодарностью упомянул имя В.Р. Зотова, и то за сохранение архивов народовольцев.

 

Мне захотелось попробовать устранить эту несправедливость, и я решил опубликовать на своём сайте этот труд Владимира Рафаиловича Зотова, игнорируя слабые стороны этого сочинения, так как посчитал, что такой взгляд на события 1871 года заслуживает внимания и должен быть доступен современному читателю.

 

Представить вашему вниманию, уважаемые читатели, сочинение В.Р. Зотова в старой орфографии, да ещё и в формате .pdf, я счёл невозможным. Поэтому мне пришлось проделать немалую редакторскую работу: перевести язык писателя на современную орфографию, сохраняя, по возможности, стиль и обороты автора. Имена и географические названия я тоже старался привести к современному написанию, и вернул в текст букву “ё”.

Вероятно, в моей работе вы обнаружите многочисленные недостатки и ошибки. Приношу свои извинения, но этой мой первый опыт редактирования чужого текста.

 

В течение ближайшего времени я выложу на страницах сайта полный текст “Закулисной истории Парижской Коммуны 1871 г.” в нескольких выпусках. В случае если текст так и не появится, или вскоре исчезнет, - значит, опять взялись за дело закулисные редакторы.

Пока же предлагаю вашему вниманию

Указатель личных имён

 

к сочинению Владимира Рафаиловича Зотова

“Закулисная история парижской Коммуны 1871 г.”,

но отдельным выпуском.

[Yorik]

Указатель личных имён к сочинению Владимира Рафаиловича Зотова “Закулисная история парижской Коммуны 1871 г.”

 

Антуан Эдмон Адан (1816-1877), сенатор, префект полиции.

Луи Алексис (1835-1882), сапожник, член Коммуны.

Шарль Амуру (1843-1885), член Коммуны.

Фортуне Анри (1821-1882), журналист, поэт, член Коммуны.

Феликс Антуан Аппер (Appert, 1817-1891), генерал.

Антуан Арно (1831-1885), член Коммуны, член ЦК Национальной гвардии.

Шарль Огюст Эмиль Артюр Арну (1833-1895), журналист, писатель, политик.

Адольф Альфонс Асси (1841-1886), член ЦК Национальной гвардии, член Коммуны, полковник Коммуны.

Гракх Бабёф (Франсуа Ноэль, 1760-1797), утопист-коммунист.

Франсуа Ашиль Базен (1811-1888), маршал Франции.

Пьер Виктор барон де Базенваль (1721-1791), генерал-лейтенант.

Жан Сильвен Байи (1736-1793), астроном, первый президент Учредительного собрания, мэр Парижа.

Гиацинт Камилл Одилон Барро (1791-1873), политик.

Жюль Анри Мариус Бержере (1830-1905), генерал Национальной гвардии, член Коммуны.

Герцогиня Беррийская – Мария Каролина Бурбон Сицилийская, герцогиня Беррийская (1798-1870), арестована в 1832 году.

Жан-Батист Бийо (1828-1907), генерал.

Альфред Эдуард Бийоре (1817-1877), художник, член Коммуны.

Джакомо Алессандро Биксио (1808-1865), журналист, политик.

Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк (1815-1898), 1-й рейхсканцлер.

Луи Жан Жозеф Блан (1811-1882), журналист и историк.

Луи Огюст Бланки (1805-1881), профессиональный революционер, член Коммуны.

Эдуард Фердинанд виконт де Бомон-Васси (1816-1875), историк, писатель.

Пьер Наполеон Бонапарт (1815-1881), принц, сын Люсьена Бонапарта (1775-1840).

Луи Эжен Мари Ботэн (1796-1867), философ.

Поль Мари Луи Бруссе (1844-1912), один из участников Коммуны.

Антуан Маглуар Брюнель (1830-1904), офицер, член Коммуны, генерал Коммуны.

Димитрий Булгарис (1803-1873), в 1868 году министр-президент Греции.

Жюль Валлес (1832-1885), журналист, член Коммуны, писатель.

Луи Эжен Варлен (1839-1871), член Коммуны.

Пьер Везинье (1826-1902), журналист, член Коммуны.

Огюст Жозеф Вердюр (1825-1873), учитель, член Коммуны.

Эжен Вермерш (1845-1878), журналист, член Коммуны.

Огюст Жан-Мари Верморель (1841-1871), журналист, член совета Коммуны.

Жан Ипполит Огюст Делоне де Вильмессан (1812-1879), журналист и издатель.

Князь Альфред Кандид Фердинанд цу Виндишгрец (1787-1862), австрийский фельдмаршал.

Жозеф Винуа (1800-1880), генерал.

Валерий Антоний Врублевский (1836-1908), польский революционер, член Национальной гвардии, генерал Коммуны.

Наполеон Гайяр (1815-1900), “Гайар-отец”, один из идейных вдохновителей Коммуны.

Людовик Галеви (1834-1908), драматург и прозаик.

Гастон Александр Огюст де Галифе (1830-1909), генерал.

Леон Мишель Гамбетта (1838-1882), министр внутренних дел в правительстве национальной обороны, премьер-министр 1881-1882.

Джузеппе Гарибальди (1807-1882).

Лев Николаевич Гартман (1850-1913), народоволец.

Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787-1874, историк, политик.

Александр Оливье Гле-Близуен (1800-1877), адвокат, депутат Учредительного собрания.

Теофиль Готье (1811-1872), писатель.

Франсуа Поль Жюль Греви (1807-1891), президент Национального собрания (1871-1873), 3-й президент Третьей республики (1879-1887).

Паскаль Груссе (1845-1909), журналист, член Коммуны.

Арсен Гуссе (Уссэ, 1815-1896), писатель.

Виктор Гюго (1802-1885), французский писатель и поэт.

Гастон д’Акоста (Да Коста, 1850-1909), историк, помощник Рауля Риго.

Жорж Жак Дантон (1759-1794).

Жорж Дарбуа (1813-1871), архиепископ Парижа.

Гаспар Дегерри (1797-1871), аббат.

Батист Декан (1836-1873), член Коммуны.

Луи Шарль Делеклюз (1809-1871), член Коммуны.

Симон Дерёр (1838-1900), сапожник, член Коммуны.

Ярослав Домбровский (1836-1871), польский революционер, генерал Коммуны.

Пьер Фредерик Дориан (1814-1873), политик, внёс большой вклад в укрепление обороны Парижа.

Феликс Шарль Дуэ (1816-1879), генерал.

Эмиль Виктор Дюваль (1840-1871), член Коммуны, генерал национальной гвардии.

Клеман Дювернуа (1836-1879), журналист, бонапартист.

Огюст Александр Дюкро (1817-1882), генерал, депутат Национального собрания.

Александр Дюма-сын (1824-1895).

Леонс Дюпон (1828-1884), издатель газеты "La Nation", автор воспоминаний.

Жюль Арман Станислас Дюфор (1798-1881), министр юстиции в правительстве Тьера.

Шарль Виктор Жаклар (1840-1903), журналист.

Эмиль де Жирарден (1802-1881), журналист.

Жан Поль Жоаннар (1837-1892), один из руководителей Коммуны.

Франсуа Журд (1843-1893), бухгалтер, член Коммуны.

Луи Эжен Кавеньяк (1802-1857), генерал, политик.

Франсуа Сертен Канробер (1809-1895), маршал Франции, адъютант Наполеона III.

Карл V Габсбург (1500-1558), король Кастилии и Арагона 1516-1556 как Карл I, император Священной Римской империи 1520-1556.

Бернар Адольф Гранье де Кассаньяк (1806-1880), журналист и политик-бонапартист.

Эдгар Кинэ (1803-1875), историк.

Виктор Жозеф Клеман (1812-1878), член Коммуны.

Анахарсис Клоц (1755-1794), Жан Батист де Валь де Грас барон Клоц, деятель Великой Французской революции.

Гюстав Поль Клюзере (1823-1900), политик и журналист, член Коммуны.

Луи Адольф Кошери (Кошри, 1819-1900), депутат Национального собрания.

Камилл Кремер (1840-1876), генерал.

Адольф Кремьё (1796-1880), юрист.

Гастон Кремьё (1836-1871), председатель Департаментской комиссии марсельской коммуны.

Жан Дезире Гюстав Курбе (1819-1877), художник, член Коммуны.

Фредерик Этьен Курне (1839-1885), член Коммуны.

Жорж Леопольд Кювье (1769-1832), естествоиспытатель.

Эдуард Рене Лефевр де Лабуле (1811-1883), журналист, учёный, сенатор.

Леонс Гийо де Лавернь (1809-1880), экономист, депутат Национального собрания.

Луи Рене Поль де Ладмиро (1808-1898), генерал.

Ричард Лайонс (1817-1887), английский дипломат, 1-й виконт Лайонс.

Альфонс де Ламартин (1790-1869), писатель и политик.

Шарль Эжен де Лоррен, принц Ламбеск (1751-1825).

Робер де Ламеннэ (1782-1854), философ.

Амедей Жером Ланглуа (1819-1902), журналист, политик.

Шарль де Собер барон де Ларси (1805-1882), министр общественных работ в правительстве Тьера.

Наполеон Ла-Сесилия (1835-1878), член Коммуны, полковник.

Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Ла Файет (Лафайет, 1757-1834).

Клод Мартен Леконт (1817-1871), генерал.

Андре Лео (Леони Шансе, урожд. Бера, 1829-1900), журналистка.

Адольф Эммануель Шарль Лефло (Ле Фло, 1804-1887), генерал, военный министр 1870-1871.

Максим Лисбонн (1839-1905), актёр, полковник Коммуны.

Эдуард Локруа (1838-1913), политик, депутат Национального собрания.

Луи-Филипп I (1773-1850), герцог Орлеанский, король с 1830 по 1848 гг.

Шарль Эрнест Люлье (Люйе, 1838-1891), командующий национальной гвардией.

Джузеппе Мадзини (1805-1872), писатель, политик, революционер.

Мазаньелло – Томмазо Аньелло (1623-1647), предводитель неаполитанского восстания 1647 года.

Патрис де МакМагон (Мак-Магон, 1808-1893), генерал, 2-й президент Третьей Республики.

Пьер Луи Манюэль (1751-1793), прокурор-синдик.

Арман Мараст (1801-1852), журналист.

Жан Поль Марат (1743-1793).

Этьен Марсель (1302-1358), купеческий прево Парижа.

Эдмон Межи (Megy, 1841-1884), член Коммуны.

Никола Сесиль Франсуа Лео Мелье (1838/43-1907), член Коммуны.

Франсуа Поль Мёрис (1818-1905), писатель, журналист.

Рихард фон Меттерних (1829-1895), князь, австрийский дипломат, сын того самого Меттерниха.

Мехмед Али-паша (Людвиг Карл Фридрих Детройт, 1827-1878), маршал Турции.

Жан Батист Мильер (1817-1871), журналист.

Жюль Мио (1809-1883), член Коммуны.

Луиза Мишель (1830-1905), писательница.

Луи Матьё Моле (1781-1855), граф, премьер-министр Франции (1836-1839 и 23-24 февраля 1848).

Хельмут Карл Бернгард фон Мольтке Старший (1800-1891), граф, генерал-фельдмаршал.

Хельмут Иоганн Людвиг фон Мольтке Младший (1848-1916), граф, племянник Мольтке Старшего.

Джордж Монк (1608-1670), 1-й герцог Олбемарль, генерал-капитан.

Фредерик Морен (1823-1874), преподаватель, журналист.

Костантино Нигра граф ди Вилла Кастельнуово (1828-1907), итальянский дипломат.

Виктор Нуар (1848-1870), журналист.

Эмиль Ожье (1820-1889), драматург.

Григорий Николаевич Окунев (1823-1883), дипломат, тайный советник.

Луи Орель-де-Паладин (1804-1877), генерал.

Улисс Паран (1828-1890), художник, член Коммуны.

Жан Николя Паш (Pache, 1746-1823), мэр Парижа.

Жан Жильбер Виктор герцог де Персиньи (1808-1872), министр внутренних дел при Наполеоне III.

Жером Петион де Вильнёв (1756-1794), жирондист, мэр Парижа.

Феликс Пиа (1810-1889), журналист, член Коммуны.

Жозеф Мари Пиетри (1820-1902), политик.

Луи Жозеф Эрнест Пикар (1821-1877), в 1871 году министр внутренних дел в правительстве Тьера.

Оскар Плана (1825-1889), французский политик.

Жан Батист Гюстав Планш (1808-1857), литературный и художественный критик.

Луи-Пьер Алексис Потюо (1815-1882), адмирал, морской министр в правительстве Тьера, комендант южных фортов.

Шарль Луи Эжен Прото (1839-1921), член Коммуны.

Пьер Жозеф Прудон (1809-1865), философ, политик-анархист.

Огюст Тома Пуйе-Картье (1820-1891), министр финансов в правительстве Тьера, сенатор.

Эжен Разуа (1830-1879), политик.

Габриель Ранвье (1828-1879), член Коммуны, командир батальона Национальной гвардии.

Поль Эмиль Бартелеми Филемон Растуль (1835-1875), физик, член Коммуны.

Луи Ратисбон (1827-1900), журналист, писатель, поэт.

Доминик Теодор Режер де Монмор (1826-1871), член Коммуны.

Рауль Риго (1846-1871), член Коммуны.

Луи Натаниель Россель (1844-1871), член Коммуны.

Виктор Анри Рошфор (1831-1913), журналист и политик.

Эжен Руэр (1814-1884) по прозвищу “вице-император”, государственный министр.

Викторьен Сарду (1831-1908), драматург.

Бартелеми Сент-Илер (1805-1895), учёный, депутат Национального собрания, секретарь Тьера.

Жан Андре Люсьен Серизье (1804-1871), коммунар.

Жан Мари Жозеф Теодор Сессе (Saisset, 1809-1879), вице-адмирал.

Жюль Франсуа Симон (1814-1896), министр народного просвещения в правительстве Тьера.

Эрнест Луи Октав Курто де Сиссе (1810-1882), генерал, политик.

Жозеф Мари Камилл Собрие (1812-1854), журналист.

Франсуа Лоран Альфонс Тамизье (1809-1880), политик.

Анри Луи Толен (1828-1897), гравёр, член Национального собрания, прудонист.

Жак Леон Клеман Тома (1809-1871), генерал, начальник национальной гвардии Парижа.

Алексис Луи Тренке (1835-1882), сапожник, член Коммуны.

Луи Жюль Трошю (1815-1896), генерал.

Луи Адольф Тьер (1797-1877), историк и политик, 1-й президент Третьей Республики (1871-1873).

Георг Фридрих Альфред Фабрице (1818-1891), генерал, командующий немецкой оккупационной армией во Франции.

Жюль Фавр (1809-1880), политик, министр иностранных дел в правительстве Тьера.

Тома де Майи, маркиз де Фаврас (1744-1790), офицер королевской гвардии.

Теофиль Шарль Жиль Ферре (1846-1871), член Коммуны.

Жюль Ферри (1832-1893), политик, префект департамента Сена.

Филипп (Жан Филипп Фенуйя, 1830-1873), член Коммуны.

Филипп II Август (1165-1223), король Франции с 1180.

Филипп III Добрый (1397-1467), герцог Бургундии с 1419.

Шарль Тома Флоке (1828-1896), политик.

Гюстав Флуранс (1838-1871), один из руководителей Коммуны, генерал.

Джон Фремонт (1813-1890), кандидат в президенты США.

Хам (Амедей де Ное, 1819-1879), карикатурист.

Амилькар Чиприани (1843-1918), итальянский революционер-анархист.

Анри Шарль д’Артуа, граф де Шамбор, герцог Бордоский (1820-1893), последний представитель старшей линии Бурбонов.

Анри Жан Луи Шампи (1846-1902), член Коммуны.

Николя Анн Теодюль Шангарнье (1793-1877), генерал, политик.

Антуан Альфред Эжен Шанзи (1823-1863), генерал.

Атанас Шарль Мари барон Шаретт де ла Контри (1832-1911), генерал.

Людвиг фон Шлотгейм (1818-1889), генерал.

Анж-Густав Шоде (1820-1871), юрист и журналист, расстрелян коммунарами.

Пьер Гаспар Шометт (1763-1794), прокурор-синдик.

Жак Рене Эбер (1757-1794), помощник прокурора-синдика.

Рауль Юрбен (1837-1902), член Коммуны.

[Yorik]

Раздражение парижан усилили ещё более первые декреты Национального собрания.

 

Усиление анархических тенденций. – Переход от утопий к их осуществлению на деле.

– Всеобщая дезорганизация. – Международная рознь во взглядах на преступление. – Нигилизм

в России. – Коммунизм во Франции. – Причины революции 18-го марта. – Бордосское

собрание. – Центральный комитет. – Артиллерия национальной гвардии. – Раздражение

парижан. – Неумелые правительственные меры. – Годовщина Второй республики.

– Экспедиция на Монмартр. – Бегство Тьера в Версаль. – Оставление парижских фортов.

– Мон-Валерьен. – Убийство генералов Леконта и Клемана Тома. – Попытки к примирению.

– Прокламации парижского и версальского правительства. – Манифестация 22-го марта.

– Муниципальные выборы. – Что такое коммуна? – Очерк истории коммуны. – Римские

муниципии. – Вторжение варваров и христианство. – Феодализм. – Свободные общины.

– Муниципии в Италии. – Оттон I. – Миланская коммуна. – Ломбардская лига. – Коммуны во

Фландрии и Франции. – Управление Парижем. – Германские вольные города. – Ганзейский союз.

– Испанские фуэросы. – Английские привилегии. – Палата общин. – Превращение коммун в

муниципии. – Комитет охраны общественного спокойствия. – Представители парижской коммуны.

– Совет и секции. – Коммуна 10-го августа. – Наблюдательный комитет. – Комитет народного

благосостояния. – Падение коммуны. – Газета Собрие. – Почему за Второй республикой должна

была последовать Вторая империя? – Организация и цели Коммуны 1871 года.

 

 

Семидесятые годы XIX столетия невольно останавливают на себе внимание историка и мыслителя. Никогда недовольство современным строением общества не высказывалось с такой дикой силой, с такой неукротимой энергией, как в последнее время. Враги общественного порядка, политического устройства, семейных отношений, нравственных и религиозных принципов, никогда не являлись в столь значительном числе, не действовали так решительно и единодушно, как в событиях, последовавших за падением Второй французской империи, за объединением Германии и Италии. Ненависть отщепенцев общества к его государственным и гражданским основам не ограничились резкой критикой, огульным порицанием всех учреждений. От утопических фантазий Томаса Мора, Кампанеллы, от попыток сенсимонистских общин и фурьеристских фаланстерий, от Икарии Кабе — ненавистники современной цивилизации перешли прямо к разрушению всех благ этой цивилизации, к уничтожению её передовых деятелей на троне и в управлении, к нивелированию всего, что выдаётся на поприще знания, искусства, творческой фантазии. От организации труда перешагнули ко всеобщей дезорганизации, к анархии Прудона, от демократического уровня — к преобладанию рабочего класса, от всемирного равенства и братства — к господству пролетариата, от коммунизма — к нигилизму и терроризму. Переход этот совершился очень быстро — die Todten reiten schnell – и современный анархист вполне олицетворяет собою определение человека, сделанное Гоббсом: “homo homini lupus”.

 

И такими “волками человечества” полны теперь все общества, все государства. Смело проповедуют они теперь своё разрушительное учение в Германии, во Франции, Англии, Швейцарии, за океаном. Нет почти ни одного венценосца в Европе, который не подвергался бы опасности сделаться жертвой цареубийц. Правительства всех стран, конечно. Преследуют этих людей, но, не солидарные между собой в международных отношениях, не могут действовать единодушно, тогда как анархисты всех наций сплочены между собой единством своих целей.

 

Не странно ли, в самом деле, что после такого потрясающего, мирового события, как убийство русского императора, дипломаты и кабинеты не могут согласиться между собою даже в том принципе, что убийство монарха подлежит такой же каре законов, как и всякое убийство... Разве не должна придать силы террористам мысль, что Гартман, покушавшийся взорвать императора со всей его свитой, разгуливает свободно по Англии и Америке и даже печатает в газетах подробности о своём покушении.

 

Но если Россия в последнее время была потрясена страшными злодеяниями цареубийц, она может смело сказать, что людям этим нисколько не сочувствуют ни многомиллионная масса народа, ни интеллигентные классы общества. Дело преступления — у нас дело ничтожной горсти лиц, озлобленных тем, что их попытки произвести анархию в обществе, поднять народ для уничтожения семьи, религии и государства, не нашли отзыва в народе, который очень далёк от коммунизма и нигилизма. А межу тем в других странах эти учения пустили глубокие корни именно в народной массе, легко поднимающейся на призыв анархии. Таково было в 1871 году грозное восстание Парижской Коммуны, пролившее реки крови и до сих пор ещё волнующее не одни тёмные массы французского народа.

 

Возникновение, усиление и падение этого странного правительства до сих пор ещё мало исследованы. Не говоря уже о других странах, в самой Франции нет беспристрастной истории Коммуны. Страсти, возбуждённые ею и волновавшие так долго всю нацию, ещё не улеглись и в настоящее время, когда прошло уже слишком десять лет со времени упорной борьбы и когда почти все её деятели уже сошли со сцены. Правда, враги Коммуны и её приверженцы поспешили представить описания этих кровавых событий, но в рассказах реакционеров и панегеристов нельзя искать истины, да и причины многих событий долгое время были неизвестны и неясны и только теперь начинают понемногу обнаруживаться.

 

А между тем, исследование даже мелких фактов, относящихся к этой двухмесячной борьбе, весьма важно и любопытно не только для истории, но и для каждого мыслителя, и мы решились поэтому возобновить в памяти лиц, следивших за перипетиями борьбы по отрывочным газетным сведениям, сколько можно правдивую её историю, по рассказам очевидцев и некоторым, хотя далеко неполным, документам, появившимся в последнее время. Это тем более важно, что в Коммуну 1871 года анархические принципы были впервые применены к системе управления, осуществлены на деле в широких размерах.

 

Уже и теперь видно, что в усилении восстания против тогдашнего правительства Франции виновато само это правительство, допустившее своими неумелыми мерами разрастись народному волнению. Нетрудно представить себе настроение парижан после ужасов пятимесячной осады столицы пруссаками и постыдной капитуляции 28-го января, которую даже не смогли назвать настоящим именем.

Революцию 4-го сентября, низвергнувшую наполеоновскую империю, которая покрыла позором и кровью всю Францию, произвёл Париж. Несмотря на все ужасы голода и осады, на недостаток средств в защите, на бездарность наполеоновских генералов, напрасно избивших в бестолковых вылазках цвет парижской молодёжи, несмотря на знаменитый “план” бездарного Трошю, Париж всё-таки своим упорным, продолжительным сопротивлением дал возможность устроить оборонительную войну в провинции.

 

Между тем, Национальное собрание, избранное в Бордо из приверженцев мира во чтобы то ни стало, не хотело ни знать, ни ценить услуг, оказанных Парижем республике. И в то время, когда парижское правительство и его генералы сюрпризом сдавали столицу пруссакам, упорно отказываясь дать под стенами её последнее сражение, которого громко требовал народ, в Бордо из 43-х лиц, которых Париж должен был избрать членами собрания, избран был только один член правительства национальной обороны — Жюль Фавр.

 

Департаментские выборы в провинции поразили Париж, желавший продолжения войны и утверждения республики, в то время как провинции выборами депутатов доказали, что они хотят мира и склоняются к монархии.

Раздражение парижан усилили ещё более первые декреты собрания, оскорбительный приём, сделанный Гарибальди, оставление генерала Винуа губернатором Парижа, назначение Орель-де-Паладина начальником национальной гвардии и слухи о всеобщем обезоружении этой гвардии, считавшейся лучшею гарантиею сохранения республики.

И эти новоизбранные члены, не скрывавшие своих монархических наклонностей, призывали положить оружие лицам, пять месяцев отстаивавших честь и свободу Парижа.

 

Противодействуя этим попыткам рапущения и обезоружения, батальоны гвардии сплотились в ещё более тесной организации и избрали так называемый “центральный комитет”. Это было не новое учреждение, но только преобразованное из “комитета бдительности” (Comite de Vigilance), сформированного тотчас после 4-го сентября. После несчастного сражения при Шампиньи, созвано было большое собрание национальной гвардии, на которое каждая рота отправила делегата; тогда же предложено было составить комитет, с целью побудить правительство к отчаянной и энергической защите.

 

В конце декабря 1870 года центральный комитет издал первую прокламацию, требовавшую предания суду членов правительства национальной обороны. Прокламация была подписана 12-ю именами, и комитет принял название “республиканской федерации” или “центрального комитета национальной гвардии”.

28-го января он окончательно организовался, отдавал приказания батальонам, производил назначения, издавал дневные приказы, назначал сходки в каждом округе и в некоторых из них заменял муниципальное управление.

3-го марта центральный комитет обнародовал свой устав, в котором объявлял, что республика — единственная возможная система правления, что национальная гвардия имеет несомненное право назначать и сменять своих начальников, что комитет созывает общие собрания делегатов всех батальонов, составляет военный совет. 215 батальонов гвардии дали согласие на устройство этого комитета и предложили вносить на его расходы по 5 франков с каждого лица ежемесячно. Комитет брал на себя обязанность защищать жителей города и избавить его от врагов.

Это было, таким образом, новое правительство, открыто заявлявшее себя враждебным правительству национальной обороны, не имевшему силы не только принять энергические меры, но даже протестовать против захвата его власти.

 

В начале марта число членов центрального комитета простиралось до 45; но, чувствуя свою слабость в присутствии армии, он старался склонить её на свою сторону, в прокламации, где протестовал против вступления в Париж регулярных войск. Комитет хотел даже противиться вступлению пруссаков в столицу, но вследствие благоразумных советов, ограничился устройством оборонительного кордона на границах, условленных конвенцией.

 

Накануне вступления пруссаков разнёсся слух, что пушки, принадлежавшие национальной гвардии, были забыты в Нёйи и Ваграмской аллее, которые должен был занять неприятель. Батальоны национальной гвардии, наскоро собравшись, отправились за этими пушками и перевезли их на Вогёзскую площадь, в Бельвиль, Шомон, Шарон, [Ля] Вийету, наконец, в Монмартр.

Поставленные на возвышения и направленные на Париж, эти пушки пугали правительство и буржуазию, хотя в то же время и неприятельские пушки угрожали городу с его собственных фортов.

 

Затем Национальное собрание издало несвоевременный декрет об уплате долговых обязательств, а генерал Винуа запретил множество республиканских газет. Всё это ещё более усилило народное раздражение.

 

В годовщину основания Второй республики, 24 февраля, произошли демонстрации у подножия июльской колонны, убранной венками из иммортелей и красными знамёнами, а вечером иллюминованной разноцветными шкаликами [стеклянные светильники].

Моряки и солдаты братались с народом, кричали:

"Республика или смерть!"

В толпе заметили полицейского агента, корсиканца, служившего бонапартистскому правительству и записывавшего имена участвовавших в демонстрации; его схватили и бросили в воду.

 

Но всё ещё могло уладиться, если бы последовали совету мэров и провозгласили открыто и ясно учреждение Республики. Вместо того, правительство прибегло к угрозам и, объявив, что оно примет энергические меры, решило в ночь на 18 марта захватить силою артиллерию национальной гвардии. По донесению шпионов и полицейских сыщиков, переодетых национальными гвардейцами, посланных для разведывания, генерал Леконт в 6 часов утра с полком линейных войск, батальоном Венсеннских стрелков и 200-ми жандармами взобрался на высоты Монмартра, напал на немногочисленный отряд, охранявший артиллерию, рассеял его после нескольких выстрелов и захватил с десяток пушек.

Но выстрелы произвели переполох в округе, и национальные гвардейцы стали массами прибегать к Монмартру. Леконт приказал войску стрелять в гвардейцев, но войско не исполнило его приказание и побраталось с ними. Генерал был захвачен в плен и обезоружен. Только жандармы продолжали стрелять.

 

Винуа, ждавший окончания экспедиции на бульваре Клиши, поспешил отступить, хотя у него уже заранее были заготовлены бюллетени о победе. Их пришлось заменить воззваниями, в которых правительство великодушно оставляло гвардии её артиллерию, которую не имело силы отобрать. Но в то же время заявлялась уверенность, что оружие это будет употреблено на защиту правительства от инсургентов, и национальная гвардия приглашалась присоединиться к регулярным войскам для защиты министров и национального собрания.

Из трёхсот тысяч гвардии не более трёхсот человек отвечало на этот призыв. Ясно было, что революция овладела Парижем. Стычка на Монмартре была единственным кровавым эпизодом того дня. В Бельвиле, Менильмонтане и других местах солдаты при встрече с народом оборачивали ружья прикладом вверх и, в полдень 18-го марта, национальной гвардии принадлежала вся власть в городе.

 

Вечером в этот же день глава исполнительной власти — Тьер, генерал Винуа, все министры и члены Национального собрания, находившиеся в Париже, бежали в Версаль, предписав следовать за ними всем войскам, оставшимися им верными.

И это было настоящее бегство — так беспорядочно и поспешно совершилось переселение правительства в город, где ещё были свежи следы пруссаков, владевших им столько времени. Картину этого переселения наглядно и беспристрастно рисует журналист, Леонс Дюпон, в своих “Версальских воспоминаниях во время Коммуны”, помещённых в семи книжках журнала “Revue de France” за прошлый год. В рассказе Дюпона много любопытных и характерных подробностей об этой эпохе, и мы воспользовались ими для верной передачи событий в Версале, параллельно с теми, которые совершались в Париже.

 

Садясь вечером в карету, Тьер в оправдание своего отъезда в Версаль сказал окружающим его лицам громкую, но бессмысленную фразу:

"Наш долг заставляет нас удалиться. Дело идёт о Франции, а не о нас".

Всякий поймёт, что долг, напротив, заставлял остаться, и что дело шло только о личной безопасности членов правительства. Тьер, уезжая, не успел даже предупредить об этом свою жену и тёщу и просил только передать им, чтобы они присоединились к нему как можно скорее и не забыли привезти с собой его камердинера Шарля,

"без которого он не может жить".

Начальник кабинета первого министра Пикара только случайно узнал об отъезде своего министра. Дорога в Версаль мгновенно покрылась экипажами чиновников и беглецов всякого рода, спешивших покинуть столицу.

Из литераторов первыми прибыли в Версаль: Александр Дюма [сын], Теофиль Готье, Эмиль Ожье, Арсен Гуссе, Викторьен Сарду и Людовик Галеви. Можно представить себе, какая сумятица и бестолочь происходили в Версале, переполненном беглецами.

 

Торопясь окружить себя сколько можно бОльшим числом войск, оставшихся верными правительству, Тьер отдал приказание, чтобы гарнизоны всех фортов левого берега оставили свои укрепления и стянулись к Версалю. Он не подумал даже занять сильным отрядом ни одних из ворот Парижа. Форты, правда, большею частью разрушенные прусскою артиллериею во время осады, не могли принести пользы тем, кто овладел бы ими, но между фортами был и Мон-Валерьен, занятие которого было чрезвычайно важно для обеих сторон.

И между тем он был тоже оставлен гарнизоном. По счастью, центральный комитет не вздумал также послать туда несколько батальонов и занимался только захватом мэрий и административных постов.

 

Но генерал Винуа, понимая важность обладания этим пунктом, отправился в ту же ночь к Тьеру — требовать отмены его распоряжения об очищении форта. Генерала едва впустили к Тьеру; он должен был долго парламентировать с госпожою Тьер, потом вместе с нею уговаривать упрямого старика, не хотевшего сознаться, что он сделал большую ошибку. Только угроза Винуа подать в отставку заставила Тьера сказать:

"Ну, так делайте, как знаете".

Винуа в тот же день занял форт целым полком, и когда 20-го марта инсургенты явились, наконец, чтобы в свою очередь занять его — им отвечали, что будут стрелять в них картечью — и они принуждены были удалиться.

 

За нападение на Монмартр и смерть нескольких национальных гвардейцев, товарищи их отомстили в ту же ночь расстрелянием генералов Леконта и Клемана Тома. Первый был начальником несчастной экспедиции, второй захвачен в то время, когда он, переодевшись в светское платье, бродил около Монмартра, чтобы выведать намерения инсургентов. Этою жестокою и, во всяком случае, бесполезною казнью они хотели произвести окончательный и невозвратный разрыв между ними и правительством.

 

Прошедшее этих генералов не представляло, впрочем, никаких выдающихся заслуг. Леконту было 53 года, и в последнее время он участвовал в сражениях при Шантильи и Шатору.

Клеман Тома был квартирмейстером при Луи-Филиппе, но недовольный правительством, сделался ответственным редактором газеты “National”, обязанным отсиживать в тюрьме за настоящих редакторов по судебным приговорам. За это в февральскую революцию его сделали генералом, и во время июльского восстания он подавлял его самым энергичным образом.

Неизвестно, что он делал во всё царствование Луи-Наполеона; но когда в ноябре 1870 года командующий национальною гвардией генерал Тамизье вышел в отставку, видя, что правительство национальной обороны не исполняет обещаний, данных им гвардии, Тома был выбран на место Тамизье. Новый начальник гвардии всё время воевал с нею, а не с пруссаками, препятствовал её всеобщему вооружению, устранял офицеров, враждебных Трошю, распускал батальоны рабочих, обвиняя их в трусости, и представил военному министру Лефло план, как

"раз навсегда покончить с цветом парижской сволочи".

 

Генерал Леконт был отведён сначала в Шаторуж, где он подписал декларацию, которою обязывался не обнажать своей шпаги против Парижа, потом приказ его войскам возвратиться в свои казармы. Оттуда его отвели в улицу Розье, где импровизированный суд снял с него поверхностный допрос. Туда же привели и Клемана Тома, и после короткого допроса оба генерала были приговорены к казни толпою, составленною из их же солдат, из национальных гвардейцев, гарибальдийцев и мобилей. Напрасно один гарибальдийский офицер настаивал, чтобы несчастных судили настоящим военным судом. Разъярённая толпа требовала их смерти. Генералов притащили в сад дома № 6, связали им руки и застрелили их.

Через полчаса, в тот же день, привели двух морских офицеров, захваченных народом. Но после допроса отпустили, причём центральный комитет настаивал против казни генералов и доказывал, что он был не в состоянии помешать убийству. Шесть других офицеров, захваченных в то же утро, были отпущены инсургентами.

 

Мэры и муниципальные советы Парижа вместе с некоторыми членами Национального собрания предлагали ещё средства к примирению: назначение Дориана парижским мэром, Эдмонда Адана — префектом полиции и генерала Бийо — командующим парижской армией, также производство муниципальных выборов и подтверждение привилегий национальной гвардии.

Но пока в Версале раздумывали и обсуждали эти меры, все министерства, главный штаб, ратуша, национальная типография были заняты инсургентами. В несколько часов 32 баррикады были воздвигнуты на улицах, ближайших к Монмартру, Шомону и Клиши; городские заставы были заняты национальной гвардией. Генерал Шанзи, приехавший по железной дороге, был схвачен и отправлен в тюрьму, подвергаясь оскорблениям толпы.

 

При отсутствии всех властей центральный комитет должен был, по естественному ходу дел, взять власть в свои руки, тем более что положение было отчаянное: с одной стороны пруссаки, владевшие ещё многими парижскими фортами, могли всякую минуту вмешаться в междоусобную войну, с другой стороны – правительство, оставив город во власти инсургентов, готовилось подавить их вооружённой силой; оно сделало воззвание волонтёрам провинций, призывая их в Версаль, но департаменты не отвечали на этот призыв.

Впрочем, версальская армия быстро формировалась солдатами, находившимися в плену в Германии и возвращавшимися всякий день небольшими отрядами, вследствие заключения мира.

Инсуррекция со своей стороны, заняв форты Исли, Ванв, Монруж и Бисетр, сделала в особенности ценное приобретение в Венсенском форте, где хранились военные запасы, амуниция и 400 пушек.

 

Правительственный версальский журнал напечатал обширную прокламацию, в которой назначал адмирала Сессе начальником национальной гвардии, угрожал в особенности тем, что если правительство, заключив мир с прусаками, будет низвергнуто, то Париж будет неминуемо занят неприятелем.

В то же время парижский официальный журнал со своей стороны также обнародовал прокламацию, в которой предписывал назначение и выборы парижских мэров и муниципальных советников. В присутствии этой новой власти Париж не знал, на что решиться; депутаты и мэры города не смели взять власть в свои руки, и часть граждан вздумала протестовать против никому неизвестных членов центрального комитета, захвативших все административные учреждения.

 

22-го марта из улицы Мира на Вандомскую площадь вышла толпа в тысячу человек, большею частью не вооружённых, и с криками:

"Долой центральный комитет!"

хотела прорваться через линию караульных постов и овладеть главной квартирой национальной гвардии.

Их пригласили разойтись, но когда они продолжали оскорблять гвардейцев и хотели обезоружить их, те дали залп, и толпа обратилась в бегство, отстреливаясь из револьверов.

Жертвами схватки были два национальных гвардейца и девять тяжело раненых, в числе которых один член центрального комитета. Между нападавшими был ранен Анри де Пэн, редактор “Paris-Journal”, бонапартист, постоянно осмеивавший республику.

 

26-го марта произошли несколько раз откладываемые выборы мэров и муниципальных советников, и центральный комитет передал им власть. В Париже раздались громкие крики:

"Да здравствует коммуна!"

"Парижские пролетарии", -

говорил манифест центрального комитета, -

"видя измену господствующих сословий, поняли, что пробил час, когда они сами должны спасти страну, взяв в свои руки управление общественными делами. Они поняли, что им принадлежит безусловное право сделаться хозяевами своей собственной судьбы".

Но рабочее сословие не могло, конечно, вступить во владение уже готовым государственным механизмом, ведущим своё начало от времён монархии, когда она служила обществу могучим оружием в его борьбе с феодализмом. Сословие это образовало из среды своей Коммуну.

Что же такое была эта Коммуна, которую так ненавидело правительство и так боялась буржуазия?

 

Коммуна — территориальный участок, управляемый мэром и муниципальным советом и занимаемый гражданами, заведующими своими собственными делами. Учредительное собрание 1789 года так определило её:

"Граждане, рассматриваемые со стороны местных отношений, происходящих от соединения их в городах или сельских участках, составляют коммуны".

 

Но права и привилегии коммун в разные исторические эпохи и в разных странах так различны, что их нельзя подвести под один уровень. Русским словом “община” назвать её нельзя, потому что наше слово заключает в себя понятие и общинного владения или пользователя, чего не допускали коммуны западной Европы.

Ламеннэ называет коммуну государством в миниатюре, Ботэн видит в ней основу социальной организации, Лабуле — школу свободы. Это ассоциация нескольких семей, живущих в определённой местности, заботящихся о своих правах и своих интересах. Образование и развитие коммун, их борьба с враждебными элементами, представляют любопытную страницу в истории народов, хотя история до последнего времени более политическою, чем экономическою стороной событий. Мы можем представить только самый краткий очерк истории коммун, чтобы видеть, чем различалась Парижская Коммуна 1871 года от её предшественниц.

 

Происхождение коммуны восходит к первым векам основания человеческих обществ, хотя первобытные общества, как еврейские колена в Палестине или греческие в Аттике, были скорее маленькие государства, чем общины. В Греции и её колониях город всегда смешивался с государством. Только в Риме развилось муниципальное или коммунальное управление, и то не в самом городе, а в покорённых им областях. Тридцать латинских городов, покорившихся Риму в начале V века до Р.Х., после долгой борьбы сохранили свои местные права и прежние законы (jus Latii). Здесь явилось в первый раз различие между государственными и гражданскими правами. На последние Рим мало обращал внимания. Что ему было за дело, что какие-нибудь Вейи продолжали сами собирать и распределять свои доходы и издавать законы, относящиеся к местному управлению. Отняв у них право суда, право войны и мира и заключения союзов между собою и с другими народами, Рим лишил силы своих бывших врагов, а в борьбе с новыми врагами прежние могли принести ему существенную пользу; поэтому не следовало лишать их гражданских прав, не мешавших развитию государства.

В этом отношении Рим долго следовал мудрой политике. Народам, оказывавшим ему упорное сопротивление, он давал звание союзников (civitas foederatae) и ставил их совершенно в те же отношения, в каких находились в средние века вассалы к своим сюзеренам. Такими привилегиями пользовались провинции Малой Азии, города Бельгийской Галлии и др. Гораздо в худшем положении находились города, присоединённые Римом под названием Vectigales и колонии галлии Нарбонской, по границам Мёзии, Иллирии, Паннонии.

Впоследствии императоры охотно давали городам муниципальные права, хотя права эти простирались далеко не на всех жителей города или данной местности. Так, не говоря уже о рабах, которых закон признавал вполне бесправными, обширный класс населения – tributarii, оставался крепким земле, и хотя обрабатывал землю для себя, но мог быть продан вместе с нею.

Муниципии управлялись лицами по выбору – декурионами, пользовавшимися во всех местных делах полною независимостью по отношению к центральной власти; они имели право решать даже некоторые судебные дела. В таких городах не было собственно никакой полиции, а присмотр за рынками, путями сообщения, зданиями и общественною безопасностью принадлежал эдилам. В некоторых местностях звание декурионов было наследственное. Город сам назначал налоги и распределял их, сам отдавал себе в них отчёт; Рим требовал только уплаты дани, поддержания путей сообщения и пополнения магазинов военных запасов. Эта незначительная связь между центром управления и управляемыми и была причиною того, что во время падения Рима целые провинции так легко отторгались от метрополии.

 

Последний удар муниципиям нанесло вторжение варваров и христианство. Константин дал духовенству преимущество перед светскою властью; оно судило некоторые проступки и пользовалось юрисдикцией в гражданских делах; постепенно оно проникало и в местное управление. Епископ сделался администратором; он наблюдал за общественными работами и располагал доходами города, вмешивался в назначение муниципальных агентов. Наконец издан был декрет, которым все акты гражданской жизни должны были представляться на утверждение церкви. Везде начали возвышаться храмы, но общественные здания пришли в упадок; населялись аббатства, но города пустели; имущества стали завещать церквам. Религиозный фанатизм усилился, но патриотизм погас; иначе и не могло быть: церковь — духовное общество; судьба государства и перемены правления мало трогают её. Какой энергии можно требовать от лиц, живущих не от мира сего, возлагающих все свои надежды на награды и блаженства в лучшем мире? В то время когда варвары осаждали города, гражданам проповедовали только покорность воле провидения. Немудрено, что города быстро падали под напором внешней грубой силы.

 

Эпоха переселения народов и вторжения германских племён в римский мир представляет картину всеобщего распадения. Особенно тяжело было вторжение в Галлию варваров-франков, уничтоживших все следы цивилизации более просвещённых варваров-готов. Франки были язычники, готы исповедовали учение Ария, но церковь не колебалась между еретиками и язычниками и приняла сторону последних.

 

Франки сначала мало заботились о приобретении земель, гораздо более интересовались движимым имуществом покорённых ими племён и оставляли им большею частью их старинные права; но имущества, конечно, были все ограблены, и немногие из городов сохранили следы своих прежних учреждений. Победители ввели почти везде свои законы, составленные скорее для лагерей кочевых армий, чем для городов. Начальники отдельных отрядов — графы и герцоги, пользовавшиеся почти полной независимостью по отношению к своим сюзеренам, ввели повсюду в своих владениях феодальную и ленную систему. Эти мелкие тираны захватили вскоре в свои руки всё, что могли: они присвоили себе земли частных лиц, а жителей обратили в крепостное состояние; даже городских жителей феодальные владельцы имели право продавать своим соседям.

 

Это ужасное положение не могло, однако, быть продолжительно: человеческое достоинство, попранное, униженное, оскорблённое, должно было, наконец, воспрянуть и сбросить с себя невыносимое иго. В стране, полной воспоминаниями великого прошлого, хотя и более других опустошённой варварами, возникли первые зачатки свободных общин. В лагунах Адриатики нашли убежище племена, бежавшие от гуннов и лангобардов. Там возникли многочисленные города под верховной властью Венеции; ближайшие к ней города — Милан, Пиза, Генуя, - последовали её примеру и устроились на демократических началах. Города Средней Италии — Амальфи, Гаэта, Неаполь, - ещё в VII веке сбросили с себя власть Восточной Римской империи.

 

Верхней Италии возвратил её муниципальное устройство император Оттон I, заслуживший скорее название великого, чем франкский монарх Карл, не оставивший после себя никаких прочных учреждений. Оттон не давал городам письменных гарантий, но оставил их организоваться, как они сами хотят. Уже в X веке под покровом саксонского дома северная Италия покрылась муниципиями до того сильными, что они могли в следующих веках сопротивляться самим императорам, сделавшихся их врагами. Муниципии процветали, несмотря на различие управлявших ими сословий; так, в Болонье преобладало влияние юристов и дворян; в промышленной и торговой Флоренции аристократическая буржуазия одинаково отвергала участие в управлении дворянства и народа. В Генуе, напротив, в правители избиралось только высшее дворянство.

 

Все эти муниципии устанавливались по образцу миланской, где власть принадлежала двум консулам, избираемым каждый год. Один из них был верховным судьёй, другой – начальником милиции. Исполнительная власть принадлежала совету, без которого консулы не могли постановлять своих решений. Избирательный сенат вырабатывал законопроекты для представления их народному собранию, состоявшему из всех граждан и собиравшемуся по звону колокола на главную площадь для того, чтобы отвергнуть или принять предлагаемые законы. Муниципиям принадлежало право войны и мира; они пользовались полной свободой во всё продолжение X и XI века.

 

Если благосостояние их было непродолжительно – виною этому распри пап с германскою империей и соперничество городов между собой. Между Павией и Миланом, Генуей и Пизой, Пизой и Флоренцией начались истребительные войны; одни города принимали сторону императоров, другие — пап. Ломбардская лига, составившаяся из пятнадцати городов, после десятилетней борьбы сломила силы германского императора в XII столетии, но разошлась после победы и потеряла от этого все плоды своих усилий. В XIV столетии Италия потеряла уже всю свою воинскую доблесть, в ней не было более ни граждан, ни воинов. Подесты для своей защиты нанимали кондотьеров. Германские императоры снова приобрели в Италии полную власть, которой не могло противиться ослабевшее папство. Муниципии превратились в герцогства. Миланом деспотически правили Висконти; Вероною и Виченцею — Ласкала [делла Скала]; Феррарою и Моденою — д'Эсте; Мантуей и Реджиею — Гонзаги; Флоренцией — Медичи.

 

По образцу миланской муниципии устроились и города Фландрии, процветавшие уже в XII веке; только в них труд образовался в корпорации, имевшие каждая свой устав. Ткачи, суконщики, красильщики, мясники, пивовары и др., - все имели свои хартии, своих избранных начальников, свои знамёна, свою полицию; в то же время они все были солидарны между собой; у каждого города Фландрии была своя писаная конституция. Антагонизм сословий возбудил вскоре и там междоусобия: цехи враждовали одни с другими.

 

В конце XIII века во Фландрии уже не было крепостных; существовала полная свобода обучения; старшины и бургомистры заключали союзы с иностранными властителями; богатство страны возбудило зависть Франции, которая вмешалась в дела соседей и стала грабить её, в чём ей усердно помогали графы фландрские. Начались беспрерывные войны и страдания. Разбив французов при Куртрэ, города Фландрии начали воевать между собою. Вражда между Гентом и Брюгге достигла огромных размеров. Разорение страны довершили французские кондотьеры. Только во время владычества герцогов бургундских коммуны вошли в прежнюю силу.

В Генте тринадцать выборных лиц заведовали административною частью; тринадцать других — судебною. Граждане разделялись на три корпорации; мещане, живущие своими доходами, глава которых был и городским головою; сословие ткачей со своим старшиною и пятьдесят два промышленных цеха, каждый с особым старшиною. Всякий старшина имел право созывать общее собрание; для этого ему стоило только развернуть своё знамя на рынке и сделать воззвание к народу. Эти привилегии были отняты Филиппом Добрым. Двадцать тысяч гентских жителей, последних защитников свободы коммуны, погибли при Гавре.

 

В самой Франции, после борьбы с феодалами, коммуны тотчас же подпали всей тягости королевской власти. Ещё более непримиримым врагом коммун было духовенство. В средние века церковь захватила в свои руки все власти: гражданскую, политическую, судебную и пр. У епископа был свой двор, своё войско, свои крепости, свои камергеры. Духовенство налагало непомерные налоги, взимало подати со всего. Сомневаться в его власти было преступлением, восставать против неё — святотатством. Чтобы противиться его притязаниям, коммуны должны были составить из себя род постоянной народной милиции. Коммуны Тулузы и Руана имели даже право судить и казнить преступников. Везде господствовало выборное право, назначавшее мэра, старшин, присяжных, синдиков, консулов и др. Не достигнув развития и процветания итальянских и фламандских коммун, французские коммуны не испытали ни тяжёлых потрясений, ни беспощадных преследований.

 

Древнейшая муниципальная организация Парижа состояла из сословия торговцев, глава которых носил звание "купеческого старшины". Это было очень важное лицо в городском управлении. При Филиппе-Августе город собирал в свою пользу доходы с навигации по Сене. Король охотно призывал в свой совет граждан города и, уезжая в крестовый поход, доверил им хранение своего личного имущества. Знаменитый парижский старшина Этьен Марсель задумал в половине XIV века совершить реорганизацию не только одного города, но и всего общества. Собранные им генеральные штаты декретировали политическое равенство всех граждан, уничтожение всех привилегий, всесословную подать, всеобщую воинскую повинность и коренную реформу судов и администрации. Это была полная революция, к сожалению, преждевременная, и поэтому неудавшаяся. И Марсель погиб, не осуществив своих намерений. Абсолютная монархия подавила вскоре даже зачатки этих плодотворных начал.

 

В Германии вольные города возникли вместе с развитием торговли. Конфедерация этих городов постоянно враждовала с феодализмом и достигла вскоре громадных размеров в Ганзейском союзе. Это был союз не только оборонительный, но и наступательный между городами, соединёнными их торговыми интересами. К Ганзе принадлежали кроме Кёльна, Гамбурга, Любека, Ахена и польский Гданьск, и Рига меченосцев, и норвежский Берген, и русский Новгород. Тридцатилетняя война уничтожила благосостояние ганзейских городов.

 

В Испании первые городские конституции — фуэросы — относятся к XI веку. В них преобладали уважение к человеческому достоинству и личная независимость. Между властителями и гражданами существовало полное согласие до тех пор, пока мавры угрожали стране. Единодержавие Карла V положило конец всем привилегиям и хартиям.

 

Вильгельм-Завоеватель, высадившись в Англии, предоставил своим спутникам раздел завоёванной ими территории и, чтобы сохранить за собою такие древние муниципии, как Йорк и Лондон, оставил им все их привилегии. Наследники его, опираясь также на города и местечки, давали им хартии и сохраняли их прежнее устройство.

Парламент, состоявший прежде из пэров и прелатов, должен был уже в половине XIII века допустить в свою среду двух депутатов из каждого города, занимавшихся, правда, только назначением и распределением налогов; но у кого в руках деньги, тот может завладеть и всею властью в стране, что действительно и случилось впоследствии. В то время, когда коммуны падали во всей Европе, в Англии целая избранная палата получила название “палаты общин” или комонеров.

 

Но нигде средневековое устройство коммун и муниципий не могло сохраниться при развитии духа национальности в государстве. Нельзя было бы ввести ни гражданского равенства, ни единства судебных и административных узаконений, если б каждая коммуна, основываясь на своих старинных правах, обычаях и привилегиях, противилась принятию мер, общих для всего государства.

Учредительное собрание 1789 года уничтожило не только муниципии, но и провинции древней Франции. Стремясь создать страну единую и нераздельную, собрание постановило, что все коммуны должны пользоваться одинаковыми правами и называться муниципиями.

 

В последний раз коммуна возродилась с новою силою во Франции после революции 1789 года; до неё Париж разделялся на 21 квартал, и муниципалитет его состоял из главы купеческих старшин, четырёх старшин и 36-ти советников. Все эти звания были наследственны или замещались по назначению короля. Муниципалитет был настоящей аристократией среди высшей буржуазии.

 

Декрет, созывавший Генеральные штаты, разделил Париж на 60 округов, но прежде чем они образовались в муниципию, в городе возникла другая, чисто революционная власть из собрания избирателей в членов Генеральных штатов. При известии о враждебном настроении двора и намерении его распустить Национальное собрание, избиратели эти в числе 300 начали сходиться сначала в частном доме, потом в ратуше. Незадолго до взятия Бастилии они смело захватили в свои руки, во имя народной безопасности, большую часть муниципального управления, созвали округа, сформировали национальную милицию и назначили постоянный комитет для охраны публичного спокойствия.

 

Это собрание избирателей действовало, впрочем, вяло, нерешительно и было увлечено вперёд народным движением. Уже после взятия Бастилии оно захватило в свои руки управление городом и избрало Байи парижским мэром, а Лафайета — начальником Национальной гвардии. Этот муниципалитет был всё-таки подозрителен народу, так как в нём было много реакционеров, и он постановил обезоружить работников, стеснял свободу печати и пр., а когда король явился в ратуше, постановил воздвигнуть ему статую и провозгласил его “восстановителем свободы нации”. Байи сказал даже, что 14 июля народ снова “завоевал себе своего короля”. Парижские округи восстали против этого наивного увлечения и отправили в муниципалитет по два депутата из каждого округа, чтобы составить план управления городом.

 

30 июля 120 лиц, избранных округами, собрались в ратуше и приняли название представителей парижской коммуны. Они подтвердили назначение Байи и Лафайета, открыли благотворительные мастерские для рабочих без занятий, деятельно занялись устройством хлебных складов, полиции, национальной гвардии. Предметы ведения этих лиц не были, однако, точно определены. При множестве занятий число членов увеличено до 300, и новое собрание представителей коммуны принялось энергически преследовать заговоры роялистов. Комитет его возбудил процессы Ламбеска, Безанваля и Фавраса.

Шестьдесят членов собрания составляли администрацию, 240 остальных — общий совет. Вследствие столкновений с мэром Байи, представители коммуны подали в отставку.

 

Национальное собрание выработало для них новый устав, разделявший Париж на 48 отделов (sections). Избирателями в муниципалитет могли быть только граждане, уплачивающие прямой налог, равный трём дням подённой платы. Собрания этих избирателей назначали всех чиновников отдела, мировых судей, полицейских комиссаров и пр. Коммуна состояла из мэра, 16 администраторов, 32 членов муниципального совета, 96 членов общего совета, прокурора с двумя помощниками, секретаря с двумя помощниками, казначея, архивариуса и библиотекаря.

Выборы всех этих лиц подвергались довольно сложной процедуре. Срок службы был двухгодичный. Мэр получал 72.000 франков жалованья, прокурор — 15.000, его помощник и секретарь — 6.000, полицейские администраторы — 3.000, остальные члены общего совета не получали никакого содержания.

 

Обязанности мэра заключались в наблюдении за всеми частями администрации, но сам он ничем не управлял. Он мог остановить всякую меру, но обязан был в течение суток доложить о ней в общий совет. Мэр председательствовал с совещательным голосом во всех отделениях и занимал первое место во всех процессиях.

Между 16 администраторами разделялось управление продовольствием, полицией, финансами, общественными учреждениями и публичными работами. Общий совет, заведывавший всем, что касалось города, издавал декреты по предложению членов или прокурора, издавал или кассировал постановления отделений и проч. Во время своего высшего могущества, в эпоху террора, коммуна была настоящим парижским конвентом, нередко господствовавшим над самим Национальным конвентом.

 

Новая коммуна сформировалась в октябре 1790 года. Она сделалась ненавистною революционерам за то, что провозгласила военное положение после убийств на Марсовом поле. При возобновлении в ней, по уставу, половины членов в конце 1791 года, в неё вошли лица с более радикальным направлением. Мэром был избран Петион, прокурором Манюэль, Дантон его помощником.

При вторжении народа в Тюльери 20-го июля 1792 года часть коммуны считала необходимым, чтобы народ произвёл давление на короля, с целью побудить его к утверждению декретов, назначению министров патриотов и к личному принятию принципов революции; но Петион с другими членами коммуны отправился в Тюльери, чтобы побудить народ удалиться, заявив свои желания, - и таким образом коммуна содействовала очищению дворца. Несмотря на это, двор имел неосторожность сменить Петиона и Манюэля. Тогда весь Париж вскричал:

"Да здравствует Петион!" -

и отставка его и Манюэля, утверждённая королём, была отменена Национальным собранием; мэр и прокурор с торжеством заняли своё прежнее место.

 

Большинство коммуны было на стороне низвержения короля, но хотело употребить для этой цели легальные меры. В заседании 9-го августа каждый отдел избрал трёх комиссаров с неограниченными полномочиями для спасения отечества, и эта “коммуна 10-го августа” после падения королевской власти образовала из себя “наблюдательный комитет”, в который вступил Марат и который напрасно обвиняют в сентябрьских убийствах.

При известии об убийствах в парижских тюрьмах коммуна оказала больше деятельности, чем Национальное собрание: она отправила комиссаров, чтобы остановить пролитие крови и охранила Тампль, которому угрожали убийцы. Она энергически отвергла всякую солидарность с наблюдательным комитетом и выказала столько же энергии, как и патриотизма, организовав общий набор парижан в армию.

В Конвенте коммуна постоянно боролась с жирондистами, поддерживаемая монтаньярами. При новых выборах 1792 года в ней получил преобладание революционный элемент.

 

30-го мая 1793 года 42 секции Парижа восстали против Конвента и, учредив общий революционный совет, потребовали удаления, потом казни жирондистов. В это время власть коммуны была выше власти Конвента: она настояла на уничтожении католического культа, посылала комиссаров в департаменты, сделала очень много для улучшения управления госпиталями, продовольствием города, общественной благотворительностью; но комитет народного благосостояния ограничил власть коммуны и положил начало централизации.

 

Робеспьер казнил прокурора коммуны Шометта и помощника его Эбера, сменив мэра Паша. Многие из членов коммуны были заключены в тюрьму. Собрания её происходили только два раза в месяц. Несмотря на это, коммуна приняла сторону Робеспьера 9-го термидора, но Конвент уничтожил её, отправив более ста её членов на гильотину.

Управление Парижем было вверено комиссиям, назначенным правительством. Во время восстания в прериале III года инсургенты, захватив ратушу, пытались восстановить коммуну, но Конвент, подавив восстание, отнял у секций их артиллерию и так очистил их, что забравшихся в них роялистов спустя полгода надо было разгонять пушками 13-го вандемьера.

Конституция III-го года разделила Париж на 12 округов с муниципалитетом и мэром в каждом округе; секции обратились в отделения, где заседали полицейские комиссары.

 

С тех пор коммуна не возрождалась более, и только в 1848 году Собрие настаивал на необходимости её возрождения в своей газете, названой им “Парижская коммуна”. Издание этой газеты, где работали, под охраною волонтёров из рабочей бригады, редакторы в блузах и с двумя пистолетами, заткнутыми за красным поясом, прекратилось через три месяца после вторжения в типографию её национальной гвардии, уничтожившей печатные станки и набор. Собрие был посажен в тюрьму, откуда вышел только через несколько лет, умирающим и помешанным.

 

Коммуна была враждебна не только монархическому, но и парламентскому правлению. По мере того как прогресс современной промышленности увеличивал сословную рознь между трудом и капиталом, парламентаризм стремился к порабощению труда, и каждая революция была только сословною борьбою.

В 1830 году во Франции власть перешла из рук поземельных собственников в руки капиталистов, непосредственных врагов рабочих.

Парламентская республика 1848 года была, по словам Тьера, формою правления, наименее разделявшею различные фракции господствующих сословий; зато она открыла пропасть между этими сословиями. Ввиду грозившего восстания пролетариата, имущие сословия были поставлены в необходимость предоставить исполнительной власти широкое право преследования и этим лишили Национальное собрание всех средств к обороне против исполнительной власти, которая в лице Луи-Наполеона, и разогнала собрание.

 

Вторая империя, совершая государственный переворот, утверждала, что она защищает интересы крестьян, т. е. обширную массу производителей, не замешанную непосредственно в борьбе между трудом и капиталом. Основываясь на том, что она сломила подчинение правительства капиталистам, Империя выдавала себя за спасительницу рабочего сословия и рассчитывала объединить все классы общества, воскресив ложный призрак национальной славы. Империя явилась действительно единственно возможною формою правления, так как все убедились в неспособности буржуазии управлять народом, а рабочее сословие и не заявляло притязаний на эту способность. Немудрено, что все державы приветствовали Вторую империю, как спасительницу общества. Под её правлением торговая, промышленная и в особенности биржевая спекуляция достигли громадных размеров, наряду с наглым блеском безумной роскоши, нажитой плутовством и преступлением.

 

Самым вопиющим скандалом французского общества и источником его порчи была Вторая империя. Прусское вторжение обнаружило всю гнилость этой государственной власти и спасённого ею общества. Необходимость реформ в этом обществе доказывалась криками, при которых пала с таким позором Вторая империя; крики эти были:

"Да здравствует социальная республика!"

 

Когда Париж увидел, что бордосское собрание не только не думает о социальных реформах, но и склоняется к монархизму в его более ненавистной для народа форма — легитимизма, он поднялся против правительства. Париж мог сопротивляться Версалю только потому, что осада освободила его от армии, место которой заступила национальная гвардия, состоявшая преимущественно из рабочих. Поэтому первый декрет коммуны 1871 года уничтожил регулярное войско и заменил его вооружённым народом.

 

Коммуна образовалась из муниципальных советников, выбранных округами Парижа посредством всеобщей подачи голосов; члены её были сменяемы и ответственны и состояли преимущественно из рабочих. Они соединяли в себе исполнительную и законодательную власть. Все общественные должности в ней оплачивались заработной платой. Полиция потеряла свою правительственную власть и сделалась простым исполнительным орудием. Уничтожив армию и полицию, коммуна уменьшила и ограничила власть католического духовенства, этого орудия умственного порабощения народа; она лишила церкви и монастыри их имущества и доходов. Патеры должны были, по образцу своих предшественников, жить приношениями верующих. Все учебные заведения были освобождены от вмешательства церкви и государства и открыты для народа бесплатно. Судьи сделаны выборными и сменяемыми.

 

Парижская Коммуна должна была служить образцом всем городам Франции. Заведывание делами сельских общин каждого департамента должно было принадлежать собранию уполномоченных, заседающему в главном городе округа. Таким образом, устанавливалась всеобщая децентрализация, не уничтожавшая нисколько единства нации.

Коммунальное устройство государства вовсе не было союзом маленьких республик, мечтою Монтескье и жирондистов: оно хотело, напротив, возвратить общественному организму все силы, которые до тех пор отнимало у него государство.

 

Наука народного права признаёт коммуну в двух видах, как корпорацию, аналогичную с фабриками, коллегиями, госпиталями и т. п., и как территориальный округ; поэтому, как община, она имеет право самоуправления под надзором государства, как часть территории — она должна подчиняться прямому действию центральной власти. Наука не решила ещё, в настоящее время, важного вопроса о том, в какой степени государство может допустить децентрализацию в различных органах власти, а от этого решения зависит устройство общин во всей Европе, так как общественные и народные учреждения всех наций стремятся к единству. Но какой бы системы ни держались приверженцы коммунального управления, они, конечно, не потребуют возвратить коммуне политическую, судебную и военную власть, которыми она пользовалась в периоды общественной анархии.

 

Парижская Коммуна 1871 года попыталась захватить все эти средневековые права и уничтожить власть государства. Понятно, что она не могла иметь успеха. Как ни плохи были правление буржуазии и деспотизм империи, но власть рабочих, высказавшаяся в таких диких формах, как вражда к интеллигенции и истребление памятников искусства и цивилизации, была ещё невозможнее. Посмотрим же, чем ознаменовала своё управление Коммуна, вышедшая из народа и действовавшая его именем.

[Yorik]

Отчего Париж не восстал против Коммуны? – Роль и значение центрального комитета.

– Официальный журнал Коммуны. – Переписка с главным штабом немецкой армии.

– Рабочие общества. – Республиканский календарь и красное знамя. – Комиссии или

министерства Коммуны. – Тьер в роли правителя Франции. – Заседания Национального

собрания в версальском театре. – Протест парижских газет. – Бегство Жирардена

в Версаль. – Парижские мэры в Национальном собрании. – Торжество провозглашения

Коммуны. – Сражение 2-го апреля. – Бюллетени обеих сторон. – Сражение 3-го апреля.

– Густав Флуранс, его жизнь и трагическая кончина. – Взятие Шатильона. – Генерал Клюзере.

– Декреты Коммуны. – Террористические меры. – Страсть к галунам. – Отставка четырёх

членов Национального собрания. – Генералы Бийо и Галифе. – Аресты в Париже. – Съеденная

рукопись. – Попытки примирения. – Коммунистические движения во Франции. – Роль Тьера

в 1871 году и его характеристика в прошедшем. – Шаткость его убеждений и ретроградные

наклонности. – Властолюбие страсть командования войсками. – Генерал Винуа. – Назначение

МакМагона главнокомандующим версальской армией. – Маленькие причины, мешающие

великим подвигам. – Монархические тенденции версальского собрания.

 

 

Париж нередко упрекали в том, что при двухмиллионном населении он не протестовал против захвата власти горстью инсургентов и не произвёл контрреволюцию в пользу законного правительства, а покорно подчинился всем предписаниям Коммуны. Но, не говоря уже о том, что в Париже не было ни центра, ни учреждения, в которых энергические люди могли бы сойтись для переговоров о том, что должно предпринять, не надо забывать, что у Коммуны, для исполнения её предписаний, было под рукою более 200.000 национальной гвардии, хорошо вооружённой и озлобленной против версальского правительства, - а против такой дисциплинированной силы, что могли сделать протесты отдельных лиц?

 

Центральный комитет передал свою власть Коммуне, но продолжал существовать, руководил всеми её действиями и заведовал преимущественно военными делами; так, он уничтожил военные суды, но потом вскоре восстановил их, уничтожил конскрипцию [рекрутский набор], но вскоре затем предписал род поголовного вооружения народа.

В официальном журнале Коммуны комитет осыпал упрёками тех, кто заключил мир с неприятелем, но в то же время объявил, что твёрдо решил выполнять условия мира.

В том же журнале комитет снимал с себя ответственность в убийстве генералов Леконта и Клемана Тома. Он сожалел об этих убийствах, но в то же время обвинял Леконта в том, что тот четыре раза приказывал стрелять в толпу, где были женщины и дети, а генерала Тома – в том, что он снимал планы монмартрских баррикад. А так как законы войны не допускают ни шпионства, ни убийства безоружных, то казнь генералов была делом народного правосудия.

 

Много силы придало центральному комитету признание его прусскими военноначальниками. Управляющий императорской квартирой, командир 3-го армейского корпуса, генерал-майор Шлотгейм уведомлял из Компьена парижского коменданта, что

"немецкие войска, занимающие северные и восточные форты Парижа, также как правый берег Сены, получили приказание сохранить дружеское и пассивное положение до тех пор, пока события в Париже не примут по отношению к немецким армиям враждебного характера и удержатся в формах, предписанных мирными переговорами; если же события примут враждебный характер, то с городом Парижем будет поступлено, как с врагом".

 

Этот документ официальная газета коммуны напечатала огромными буквами, изменив в нём только “нейтральное” положение пруссаков на “дружеское”, что, конечно, не одно и то же. Поль Бруссе, делегат центрального комитета, заведующий внешними делами, поспешил отвечать прусскому генералу, что

"революция в Париже, произведённая центральным комитетом, имеет существенно муниципальный характер и ни в каком отношении не враждебна немецким армиям. Что же касается до переговоров о мире, вотированных бордосским собранием, комитет не входит в их оценку".

 

Передав власть Коммуне, центральный комитет продолжал тайно внушать ей самые крайние решения до последнего дня её владычества.

26-го марта в официальной газете были помещены два документа международной ассоциации рабочих и федерального совета парижских секций. Из статей этих ясно видно, что рабочие общества намерены были завладеть движением и направить его исключительно в свою пользу, в видах преобладания рабочих классов над всеми прочими. Устроившись в ратуше, Коммуна объявила благодарность от имени отечества национальной гвардии и центральному комитету. Коммуна попробовала вернуться к республиканскому календарю, назначив своё первое заседание 8-го жерминаля, но вскоре сама отказалась от этого счисления. В то же время она отвергла трёхцветное знамя и приняла красное, под странным предлогом, что и орифламма была также красного цвета.

 

31-го марта Коммуна объявила, что нельзя быть в одно время членом Коммуны и депутатом версальского собрания, но что в Коммуну могут быть допущены и иностранцы. Она разрешила также жильцам не платить домовладельцам за квартиру с октября 1870 года и запрещала исполнять какие-либо приказания, исходящие от версальского правительства. Все эти меры сопровождались громкими и оскорбительными фразами против версальцев,

"начавших подлым образом душить за горло граждан, хотевших обесчестить их, навязав им короля".

 

Во главе учреждённых Коммуной комиссий: исполнительной, финансовой, военной, судебной, продовольственной, рабочей, общественной безопасности и внешних сношений – стали лица никому не известные и оказавшиеся гораздо ниже того положения, в которое они были поставлены обстоятельствами.

Вообще, несчастье Франции того времени заключалось в том, что в ней было очень мало сколько-нибудь замечательных лиц между всеми классами общества.

 

За периодом организации Коммуны следовал период её деятельности. Соперничество двух правительств должно было решиться борьбою между ними. В Версале начали скоро готовиться к нападению на восставший город.

Тьер собирал вокруг себя всякий день своих министров. Он составлял с генералом Винуа планы для осады столицы, и был очень доволен тем, что на него палата возлагала надежду снова властвовать над Парижем. Он чувствовал, что управляет всем, а это было для него всего дороже: он управлял бы даже на вулкане. Деятельность его была изумительна, особенно в такие преклонные лета. Работая с самого раннего утра, он принимал беспрестанно всех и говорил больше тех, кто являлся сообщить ему какие-либо известия.

Между министрами его было мало согласия: одни склонялись к уступкам, другие – к решительным мерам против Парижа; к последним принадлежал министр внутренних дел Пикар и сенский префект Жюль Ферри, повторявший, что если бы ему дали триста человек, он не вышел бы 18-го марта из ратуши.

Тьер отвечал ему на это, что лучший и вполне удавшийся план в подобном случае выполнен был в 1848 году в Вене генералом Виндишгрецом: он оставил в руках инсургентов столицу Австрии, а потом, собрав необходимые силы, занял её обратно.

 

Но чтобы взять Париж, нужна была значительная армия, а на основании условий перемирия, Франция не могла иметь более 40.000 армии. Надо было войти в переговоры с немецким главным штабом об увеличении этого числа до 80.000. Немцы решили благосклонно прибавить ещё 20.000. таким образом, версальцы могли начать военные действия с армией в 100.000, составленною большею частью из пленников Седана и Меца, вернувшихся из Германии. В то же время всем свободным войскам было предписано сосредотачиваться в Версале.

 

Полки и дивизии быстро формировались: но хотя всякий день увеличивал число войск, Тьер медлил начинать нападение ещё более и потому, что сначала было необходимо утвердить в войске дисциплину, ослабленную долгим пленом и последними печальными событиями. Тьер утверждал, что только быстрое оставление Парижа избавило войско от соприкосновения с народом и от искушения побрататься с инсургентами.

Эту мысль Тьер развивал в особенности посланникам иностранных держав, также переселившихся в Версаль – лорду Лайонсу, князю Меттерниху, графу Мольтке [Младшему], Окуневу и Нигре. Представители всех других держав, даже Китая и Чили, также прибыли в Версаль, оставив в Париже свои канцелярии, с которыми продолжали сношения.

 

В палате Тьер являлся очень редко. Странный вид представляли её заседания в великолепном придворном театре, где исполнялись оперы Люлли и мифологические балеты эпохи Людовика XIV. Бюро собрания находилось на сцене, где стояла декорация, изображавшая греческий портик. Президент сидел на месте, занимаемом некогда капельмейстером; трибуна возвышалась возле суфлёрской будки. Депутаты сидели в партере и ложе первого яруса, представляя таким образом зрителей, хотя, в сущности, они были действующими лицами парламентской комедии. Между тёмно-красными драпировками и золочёными украшениями барьеров лож резко выделялись чёрные сюртуки и лысые головы, отражавшиеся в зеркалах лож. О республике толковали под королевскими гербами и бурбонскими лилиями.

 

На этих 800 представителей народа, которые легко могли бы сделаться конвентом, если бы у них было сколько-нибудь энергии, Франция смотрела со страхом и опасением. Большая часть муниципий высказалась за версальское правительство и многие из них прислали в Версаль свои депутации, которым Тьер повторял беспрестанно, что он будет твёрдо поддерживать республиканский образ правления.

Парижская Коммуна оказалась, таким образом, изолированною, хотя в пользу её были демонстрации в Лионе, Марселе, Париже и других больших городах. Она постоянно надеялась и уверяла других, что провинции поднимутся и придут на помощь Парижу. Это была напрасная надежда.

 

Борьба между тем готова была вспыхнуть, и беглецы из Парижа ежедневно приносили в Версаль известия, что Коммуна готовится к нападению. Прежде всего известие это проникло в литературу. 34 главные парижские газеты первые протестовали против захвата власти Коммуною, что поставило её во враждебные отношения к журналистике. Большая часть этих газет была монархического и реакционного оттенка, но некоторые из них вздумали даже вступить в полемику с Коммуной.

 

Главный из этих полемистов, Эмиль Жирарден, явился в Версаль совершенно против своего желания. Он получил накануне записку от Вермореля, бывшего сотрудника газеты “Пресса”, а теперь одного из министров Коммуны. В записке говорилось, что если журналист не оставит тотчас же Париж, то будет арестован и заперт в Мазас. Это понудило, конечно, Жирардена тотчас бежать в Версаль.

 

Несмотря на подобные факты, большинство Национального собрания всё ещё надеялось на возможность примирения, и в заседании 23-го марта произошла странная и отчасти комическая сцена, до сих пор ещё оставшаяся неразъяснённой: заседание уже оканчивалось, когда на левой стороне депутат Арно из Арьежа потребовал, чтобы в собрание были допущены парижские мэры.

 

Прежде чем справиться о цели этого представления, в ложе авансцены, близ трибуны президента, открытой по приказанию квестора Браза, появилась масса лиц в трёхцветных шарфах. Они начали кланяться собранию; левая сторона стала аплодировать; правая встретила с ропотом это представление.

Президент Греви принялся звонить изо всех сил; мэры начали улыбаться и делать непонятные жесты.

Депутат Пракс Пари вскричал:

"Вот аккредитованные посланники бунта!"

Некоторые депутаты надели шляпы, другие закричали:

"Шляпы долой!"

Чтобы окончить эту комическую сцену, Греви закрыл заседание. Выходя из залы, ни депутаты, ни публика не понимали, зачем являлись эти мэры в палату.

Арно из Арьежа говорил, что необходимо

"соединиться сердцем с Парижем; убедить его, что мы составляем с ним одну национальную и республиканскую душу!"

 

Пуская мэров в ложу, квестор Блаз припомнил, вероятно, что собрания первой революции принимали не раз депутации во время своих заседаний. На это раз, однако, парижским мэрам удалось только показать свои шарфы в версальском собрании.

 

Когда в заседание 29-го марта пришло известие о торжественном провозглашении Коммуны, Национальное собрание пришло в волнение, видя, что наряду с ним возникло другое революционное правительство. Это провозглашение состоялось в Париже с большою торжественностью.

В центре главного фасада ратуши, убранной красною драпировкою с золотыми блёстками, выстроена была эстрада, посреди которой, на высоком пьедестале, поставлен бюст Республики, осенённой красными знамёнами; вокруг были расположены кресла и одно из них на небольшом возвышении для президента Асси, известного члена Интернационала и агитатора в Крезо.

С первого часа на площадь перед ратушей стали собираться федеральные батальоны со своими делегатами, украшенными огромным красным бантом на левой руке. Батальоны эти с трудом пробирались через многочисленные баррикады, воздвигнутые по всем направлениям. Многие отряды не могли дойти до ратуши и остались в соседних улицах.

 

В четыре часа, при громе барабанов, на эстраде явились члены комиссий и Коммуны со своим президентом во главе. Начали стрелять из пушек, расставленных по набережной Сены. Раздались крики “виват!” На концах ружей поднялись в воздух и заколыхались солдатские кепи. Загремели трубы, гражданин Асси произнёс короткую речь, из которой никто не слыхал ни одного слова. Потом начали читать результаты выборов округов в члены Коммуны. Никому неизвестные имена встречались криками восторга, марсельеза гремела не умолкая; затем следовало ещё несколько речей, наполненных громкими фразами о свободе, братстве и солидарности; затем, при новых пушечных залпах батальоны гвардии начали проходить перед эстрадою, отдавая честь своему новому правительству и потрясая воздух громкими криками. Толпа долго не оставляла площадь перед ратушей и гуляла всю ночь.

 

Вслед за торжеством Коммуна задумала выказать свою силу и предприняла нападение на Версаль.

2-го апреля, ранним утром, колонна федералистов в 2.000 человек, но без артиллерии, вышла из Парижа по большой дороге в Курбвуа. Передовые отряды версальской армии были, однако, готовы встретить парижан.

Близ Бержера первою жертвою междоусобной войны пал Паскье, главный доктор версальской армии. Думая, что главный штаб армии находится в Курбвуа, он поехал туда по большой сен-жерменской дороге, но встретил неожиданно федералистов, давших по нему залп. Поражённый пулею в лоб, доктор упал мертвый с лошади.

В то же время артиллерия версальцев начала стрелять в инсургентов. Они отвечали сначала дружными ружейными залпами, но вскоре принуждены были отступить. Дорога в Нёйи покрылась беглецами, среди которых картечь и бомбы версальцев производили страшные опустошения.

 

После этой первой стычки начались обыкновенные в подобных случаях бюллетени о победе с обеих сторон.

Версальцы обнародовали, что с их стороны убито всего восемь человек и ранено тридцать, а у неприятеля убито только несколько гвардейцев и тридцать взято в плен.

Об участи последних версальцы скромно умалчивали; между тем Леонс Дюпон, бывший на месте побоища, вслед за стычкою, насчитал более двадцати повозок с трупами, увозимыми с места сражения. Что же касается до пленных, то он утверждает, что их расстреливали массами тотчас после окончания стычки.

Это весьма возможно, если мы вспомним, что отрядом войск командовал генерал Галифе, привыкший во времена Второй империи расстреливать безоружных.

 

Между тем исполнительная комиссия Коммуны в лице начальника штаба полковника Анри обнародовала, что огонь неприятеля прекратился, дух войска – превосходный, линейные войска массами присоединяются к национальной гвардии, с которой никто не хочет сражаться, кроме высших офицеров. Депеша прибавляла, что сам Бержере в Нёйи.

 

Это, конечно, было только смешно, но в то же время газеты Коммуны печатали, что пансион молодых девушек, выходивших из церкви Нёйи, был буквально истреблён картечью солдат Фавра и Тьера. Это была уже гнусная выдумка, чтобы возбудить население Парижа против армии.

Коммуна обнародовала также, что

"роялистские заговорщики напали на национальную гвардию, и так как армия не хотела сражаться против них, то пустила в дело папских зуавов и императорскую полицию, а шуаны Трошю бомбардировали беззащитную деревню Нёйи".

Поэтому,

"принимая во внимание, что версальцы начали междоусобную войну и убили детей и женщин",

Коммуна отдала под суд Тьера, Фавра, Пикара, Дюфора, Симона и Потюо и предписывала конфисковать их имущество.

 

В тот же день Коммуна издала декрет, относящийся к церкви. Принимая во внимание, что первый основной принцип республики – свобода совести и, в особенности, что налог в пользу духовенства противен этому принципу, потому что заставляет граждан платить за обряды, в которые они не верят, и что духовенство всегда действовало заодно с монархиею против свободы, Коммуна постановила отделить церковь от государства, прекратить отпуск всяких сумм на духовенство и объявить все церковные имущества народной собственностью.

 

Неудача первого столкновения 2-го апреля не расхолодила коммунаров; на другой же день значительный отряд их в 30.000 двинулся к Мон-Валерьену под начальством Густава Флуранса. Часть их заняла Рюэль, Буживаль, Нантер и Курбвуа.

Версальские войска выбили их из этих местечек, разрушив устроенные ими баррикады.

 

Предводитель войск Коммуны, Флуранс, погиб в тот же день. Это была замечательная, высоко даровитая личность. Сын знаменитого физиолога-натуралиста, он блистательно закончил курс наук в коллегии Людовика Великого. 25-ти лет он уже был профессором естественной истории во французской коллегии [College de France], где занял кафедру Кювье и читал историю человеческих рас. Лекции Флуранса имели огромный успех между молодёжью.

Но в то же время католические органы обвиняли его в том, что он восстаёт против религии, церкви и власти вообще. Университет закрыл лекции молодого профессора. По смерти своего отца, он имел полное право занять его место на кафедре физиологии. Встретив отказ в своём справедливом желании, он обратился с просьбой к Луи-Наполеону, но тот отвечал, что не имеет права вмешиваться в назначение профессоров, а министр просвещения отказался положительно дать ему кафедру.

Тогда Флуранс оставил Францию и переселился в Бельгию, где напечатал свои лекции под названием “История человека”. В то же время его публичные чтения в Брюсселе, Антверпене, Литтихе [Льеже] имели огромный успех. Но и там иезуиты преследовали учёного за его смелые идеи.

Он отправился в Константинополь, где также читал лекции и писал статьи в газете “Courrier d’Orient”. Статьи эти, в которых он проповедовал братство между всеми восточными расами, произвели такое впечатление, что правительство приказало прекратить их. Основанная им газета “Etoile d’Orient” была также запрещена.

Флуранс уехал в Афины, где правительство запретило ему говорить на площадях, и он перенёс свою деятельность во французскую газету “Independence hellenique”.

В это время вспыхнуло возмущение на острове Кандии [Крит]. С горстью молодых греков Флуранс отправился на остров, где в продолжение целого года разделял все опасности и лишения с героическими горцами, страдая от холода и голода. Он писал оттуда корреспонденции в Европу, возбуждая везде участие к кандиотским инсургентам. В 1868 году во время всеобщих выборов в греческий парламент кандиоты послали в Афины депутацию, выбрав Флуранса его главою, но по прибытии их в Афины министр Булгарис ночью арестовал Флуранса и отправил его к французскому посланнику, который запер его на французском пакетботе. Депутация же была насильно отправлена обратно в Кандию. Печать и общественное мнение восстали против этого нарушения международного права, и Флуранс, отвезённый в Марсель, выпущен был там на свободу.

Не повидавшись даже с семьёй, он в тот же день отправился в Афины и продолжал там писать против министерства Булгариса; но принуждённый оставить столицу Греции, удалился в Неаполь, где за одну статью в газете “Popolo d’Italia” его арестовали и заперли в тюрьму. Выпущенный оттуда в конце 1868 года, он вернулся в Париж и тотчас же начал действовать против императорского правительства.

Приговорённый к трёхмесячному тюремному заключению за составление сходок в Бельвиле, он, выйдя из тюрьмы, дрался на дуэли с бонапартистским браво Кассаньяком и был опасно ранен. Заботы матери спасли ему жизнь.

Он начал писать в газете “Rappel” статьи “Армия и народ”, в которых проповедовал солдатам республиканские идеи. Когда газета была запрещена, он перенёс свои статьи в “Марсельезу” Рошфора.

После убийства Виктора Нуара Пьером Бонапарте, Флуранс употребил все усилия, чтобы тело писателя было привезено на кладбище Лашеза мимо Тюльери с целью поднять народ против убийц и Империи, но Рошфор, узнав, какие страшные приготовления сделал Канробер для подавления манифестации, успел с помощью Делеклюза похоронить Нуара в Нёйи.

Разойдясь вследствие этого с Рошфором, Флуранс попытался 7-го февраля 1870 года произвести восстание в Бельвиле, захватил на одной сходке полицейского комиссара, но, не поддержанный толпою, должен был скрыться и бежать в Англию. Обвинённый в намерении убить Луи-Наполеона, он был заочно приговорён судом к ссылке. Это не удержало его ещё от нескольких попыток произвести республиканские восстания. Министр Оливье назначил цену за его голову. Флуранс отправился опять в Афины, где правительство поспешило выдать его по требованию французского посланника, но народ вступился за изгнанника, и он отправился опять во Францию, которую в это время наводнили немецкие полки. В конце августа он прибыл через Женеву в Жекс, где его приняли за прусского шпиона, и он встретил в тюрьме революцию 4-го сентября. Кремьё дал приказание выпустить его, и он явился в Париж 8-го сентября.

Недовольный действиями правительства национальной обороны, он сформировал в Бельвиле пять батальонов вольных стрелков и с помощью их вздумал прежде всего низвергнуть правительство. 31-го октября он вместе со своими стрелками и толпою народа явился в ратушу, где заседали некоторые члены правительства, и провозгласил его низвержение и образование временного комитета общественной безопасности из Бланки, Дориана, Делеклюза, Мильера, Ранвье и самого Флуранса.

Но Трошю и Ферри отправили батальоны национальных гвардейцев и бретонских мобилей очистить ратушу от непрошенных гостей, и только что составившийся комитет принуждён был капитулировать с правительством национальной обороны, тем более что его батальоны проникли в ратушу через подземный ход и окружили залу, где заседал комитет, уже начавший рассылать свои приказания мэрам и войску. Членов комитета выпустили из ратуши, обещали их не тревожить, произвести новые выборы, но потом начали захватывать поодиночке.

7-го декабря Клеман Тома арестовал Флуранса и запер его в Мазас, но вольные стрелки, бывшие под его командой, освободили его ночью 22-го января 1871 года. Скрываясь от преследования полиции, он написал брошюру “Paris livre” и 10-го марта был заочно приговорён к смерти, а 26-го избран в члены Коммуны по военной комиссии. Произведённый в полковники, он получил 2-го апреля приказание идти на Версаль во главе федералистов. Соединившись в 4 часа утра с генералом Бержере в Рюэле, Флуранс выстроил там баррикады, сражался отчаянно против значительно сильнейшего неприятеля. И когда отряд Бержере отступил, громимый пушками Мон-Валерьена, Флуранс, захваченный версальцами, был убит поручиком Демаре. О смерти его рассказывали различно. Мы приведём свидетельство беспристрастного очевидца этих печальных событий, Леонса Дюпона.

 

Когда дивизия генерала Винуа выступила на равнину Рюэля, она была покрыта отдельными группами федералистов. Винуа дал по ним залп из пяти орудий и потом приказал кавалерии очистить равнину. Федералисты тотчас рассеялись, прячась по лугам, огородам и за отдельными домиками. Отряд, отправлявшийся в деревеньку Рюэль, начал обыскивать все дома, забирал скрывавшихся там инсургентов и соединял их в кучки для отправки в Версаль.

Из одного домика, где производилась продажа вина, в жандармов выстрелили из револьвера. Они бросились в дом и в первой же комнате нашли высокого бледного человека с непокрытой головою, в наглухо застёгнутом пальто и высоких сапогах. Его схватили и потащили с лестницы к начальнику отряда, сидевшему на лошади у крыльца дома. Взятый в плен не сопротивлялся, но так как жандармы били и толкали его по дороге, он обратился к начальнику со словами:

"Господин офицер, прикажите обращаться со мною по-человечески! Ведь подло бить безоружного человека".

"Это ты, подлец!" -

вскричал один жандарм, -

"Ты стрелял в нас из окна!"

Другой жандарм прибавил:

"Я знаю его. Это Флуранс!"

И прежде чем несчастный смог сказать слово, поручик Демаре вскричал в свою очередь:

"А, так ты стреляешь в моих жандармов? И ещё жалуешься!"

И страшным ударом сабли он рассёк ему голову. Флуранс упал на землю, обливаясь кровью, в предсмертных рогах. Другой жандарм выстрелил в него в упор и прекратил его страдания. В то же время из дома вытащили и другого пленника, раненого сабельными ударами жандармов. Это был итальянец Киприани [Чиприани], секретарь Флуранса.

В карманах убитого нашли письмо его матери и телеграмму исполнительной комиссии:

"Не приближайтесь к Мон-Валерьену: нам изменили".

Труп Флуранса бросили в телегу и привезли в Версаль, куда пригнали и всех, захваченных в плен коммунаров.

"Элегантная эмиграция Версаля", -

говорит Леонс Дюпон, -

"вымещала на этих несчастных весь страх и все опасения, какие она пережила в эти два дня. Она встречала пленных оскорблениями, ругательствами, даже побоями. Их всех заперли на ночь в сарай военного госпиталя, вместе с трупом Флуранса".

Так погиб этот выдающийся член коммуны, самый даровитый и искренний из всех своих товарищей. Энтузиаст и фанатик, получавший до 100.000 франков годового дохода, он пожертвовал всем состоянием, блестящею будущностью, наукою, семьёю, для осуществления своего идеала – эмансипации пролетария и всемирной республики. Этой идее принёс он в жертву и свою жизнь, погибнув ужасной смертью на 33-м году.

Узнав о своём несчастье, его старая мать приехала из Парижа, требуя хоть труп своего сына; но его поспешили уже зарыть на версальском кладбище. С большим трудом удалось ей выпросить позволение перевезти дорогой ей труп в фамильный склеп на кладбище Лашеза. Этот печальный обряд ей позволили совершить только глубокой ночью из опасения манифестаций. Поручика Демаре, убийцу безоружного неприятеля, правительство произвело за подвиг в капитаны.

 

Пользуясь паникою, произведённою в рядах инсургентов, версальцы в ту же ночь захватили Шатийон.

Занимавшие его федералисты не приняли даже самых обыкновенных предосторожностей, не выставили аванпостов и не оградили своих флангов. Лишённые поэтому возможности защищаться, полторы тысячи гвардейцев сдались безусловно со всеми пушками и ружьями. Командовавший ими генерал Дюваль, на которого Коммуна возлагала так много надежд, был тотчас же расстрелян на месте, где его взяли.

Эти сражения обеспечили Версаль от неожиданного нападения федералистов, но в то же время, пострадав от канонады с фортов Исси и Ванв, версальцы убедились, что Коммуна обладает огромною артиллериею, и поэтому войти обратно в Париж будет не так легко, как это им казалось сначала.

 

Со своей стороны Коммуна, испытав поражение своих войск, пришла в ярость. Потеряв двух своих лучших предводителей, она выбрала нового главнокомандующего – генерала Клюзере.

Ещё прежде она предлагала звание начальника парижской национальной гвардии – Гарибальди. Но тот отвечал с Капреры учтивым отказом, ссылаясь на то, что в настоящем положении Франции необходимо сосредоточить всю власть в одних руках, и что предводитель войска не может зависеть от комитета, управляющего его движениями. Он рекомендовал им выбрать Виктора Гюго, Луи Блана, Феликса Пиа, Эдгара Кинэ или, наконец, генералов Кремера и Бийо; но Коммуна остановила свой выбор на Клюзере.

 

Это было лицо также давно известное в революционных кружках. Ему было уже сорок восемь лет. Сын полковника, он служил сначала в мобилях, потом в Африке дрался с кабилами, но скоро вышел в отставку и, поступив волонтёром в войско Гарибальди, сражался подле него за освобождение Италии. По завоевании Неаполя и Сицилии он состоял в главном штабе итальянской армии, но оставил её и в 1861 году отправился в Америку сражаться против рабовладельцев. Адъютантом МакКлелана он получил на поле сражения чин полковника, потом – генерала.

По окончании войны он основал в Нью-Йорке газету для поддержания кандидатуры генерала Фремонта в звание президента республики; но после избрания Гранта вернулся в Европу, чтобы принять участие в фенианском восстании. Под именем Аулифа он участвовал в 1867 году в нападении на замок Честер. Английский суд приговорил его к смерти, хотя он и протестовал в газетах, уверяя, что не участвовал в атаке.

Тогда он переехал во Францию и печатал в “Courrier Francais” замечательные статьи о положении Соединённых Штатов. В следующем году он основал свою газету “L’Art” и за статьи в ней был посажен в тюрьму, где сошёлся с главными лицами интернационала.

В 1869 году резкие статьи против организации армии в газетах “Democratie”, “Rappel” и “Tribune”, собранные им потом в отдельную книгу под названием “Армия и Демократия”, послужили поводом к новому осуждению его на тюремное заключение, но так как он был американским гражданином, то посланник Соединённых Штатов потребовал его освобождения; его только выслали из Франции.

В 1870 году во время процесса Интернационала на суде было прочтено письмо Клюзере, в котором он предсказывал падение Империи.

4-го сентября, приехав в Париж, он вступил в редакцию “Марсельезы”, где напечатал такую резкую статью против правительства национальной обороны, что Рошфор должен был в открытом письме объявить, что не разделяет мнений своего сотрудника.

Клюзере оставил Париж и отправился в Лион, где участвовал в восстании 28-го сентября.

Потом в Марселе он организовал коммуну и провозгласил себя военным начальником южной Франции. Не выбранный в Национальное собрание, он явился на выборы Коммуны 26-го марта, но также не был избран.

Несмотря на это, члены Коммуны назначили его 3-го апреля генералом, и он адресовал “парижскому народу” прокламацию, в которой говорил, что

"вандейцы Шаретта и агенты Пиетри расстреливают пленников, убивают раненых и стреляют в перевязочные пункты".

 

Это было, конечно, преувеличение, так как ни вандейцы, ни папские зуавы, ни шуаны, ни бретонцы Трошю, о которых упоминала каждая прокламация Коммуны, не входили в состав версальской армии, но в то же время генерал Галифе в своих приказах велел расстреливать на месте крестьян, сражавшихся против солдат.

Озлобление враждующих сторон было действительно так сильно, что страшные жестокости совершались и версальцами, и коммунарами.

 

Клюзере издал приказ насильно брать в батальоны всех неженатых граждан от 17 до 35 лет. Через день обязательная служба в батальонах была продолжена до 40 лет, и в неё привлекались и женатые.

6-го апреля вышла новая драконовская прокламация Коммуны. Каждое лицо, виновное в сношении с версальским правительством, немедленно заключалось в тюрьму, судилось присяжными и, если было обвинено, оставалось заложником парижского народа. Затем за всякою казнью версальцами военнопленного или приверженца Коммуны определялось казнить троих из этих заложников по жребию. Военнопленные версальцы поступали также в число заложников.

В то же время Коммуна пыталась войти в сношение с иностранными державами, но циркуляр, отправленный Паскалем Груссе, к представителям иностранных дворов в Париже, остался без ответа.

 

7-го апреля Коммуна отправила в департаменты декларацию, объяснявшую инсургентам реакционные движения, обвинявшую версальское правительство. Но, возвещая наступление царства свободы, Коммуна принимала в то же время самые деспотические меры: запрещала сходки на бирже, запретила три газеты: “Debats”, “Constitutionnel” и “Paris-Journal”, закрывала церкви для богослужения и разрешала открывать в них клубы, где произносились невозможные речи и предлагались самые крайние меры.

Национальный гвардеец, осмелившийся отказаться от обязанностей службы, или сражаться за отечество, лишался всех гражданских прав. Приверженцы Коммуны останавливали на улицах молодых людей, осматривали экипажи, врывались в омнибусы и насильно вербовали в гвардию не разделявших мнений Коммуны и не желавших драться за неё.

В то же время все городские заставы строго охранялись, и из Парижа нельзя было никому уйти иначе как тайно, ночью, спускаясь по стене, переодеваясь, или посредством какой-нибудь хитрости. Доходило до того, что лица, преследуемые Коммуной, ложились в гробы и их выносили под видом покойников на кладбище в Иври.

 

Декреты разных комиссий или министерств Коммуны противоречили один другому.

6-го апреля уничтожалось звание генерала в войсках Коммуны и начальником этих войск назначался поляк Домбровский вместо потерпевшего поражение Бержере, а через несколько дней Клюзере в официальном журнале назначал жалованье бригадным и дивизионным генералам.

Раненым при защите “народных прав” назначалась пенсия в 1200 фр., половина – их вдовам, а детям, законным или нет – 365 фр.

 

От 6-го до 10-го апреля версальская армия была в постоянной тревоге, потому что федералисты не переставали громить своею артиллериею пункты, занятые армиею; южные форты стреляли беспрерывно, тратя огромное число зарядов. Шатийон, Кламар, Мёдон, Севр, Бельвю были засыпаны ядрами. Несмотря на это, версальцы с каждым днём, хотя и незаметно, подвигались к Парижу.

 

7-го апреля Клюзере издал новую прокламацию, адресованную национальной гвардии, касающуюся странной стороны французского тщеславия.

"Граждане", -

говорил он в этой прокламации, -

"я замечаю с горестью, что мы забываем наше скромное происхождение: с каждым днём начинает увеличиваться у нас смешная страсть к галунам, нашивкам, ленточкам, аксельбантам".

Поэтому всем офицерам строго запрещалось прибавлять какие-нибудь украшения к своему мундиру.

Вместе с уничтожением галунов один из батальонов XI-го округа вздумал уничтожить гильотину. Он отправился в улицу Фоли-Мерикур, где хранилось это изобретение Первой республики, и при рукоплесканиях толпы разбил его на куски, а деревянные части сжёг на костре.

Третья республика, в обеих формах её – версальском собрании и Парижской Коммуне – действительно никого не гильотинировала, но зато расстреляла множество народа. Войны между одноплеменниками, а тем более междоусобные, бывают самые беспощадные и жестокие.

 

После первых вооружённых столкновений между Национальным собранием и Коммуной четыре члена собрания, парижские депутаты Разуа, Флоке, Дюкро и Мильер вышли в отставку. Трое последних написали президенту собрания коллективное письмо, в котором говорили, что они сделали всё возможное, чтобы остановить междоусобную войну, но, не успев в этом, что место их, как представителей Парижа, не в Версале.

"Теперь", -

прибавляли они, -

"наша единственная обязанность, как граждан, состоит в том, чтобы, согласно с нашей совестью, защищать угрожаемую республику".

 

И они так стали защищать её в парижских газетах, что версальские органы подняли громкие крики. Министр юстиции прочёл с трибуны статьи Локруа, редактора газеты “Rappel”, и Мильера – в “Monument”. Локруа прямо говорил:

"Это положение вещей не может продолжаться: надо, чтобы собрание уступило. Оно побудило народ двинуться на Монмартр. Оно своим сопротивлением длит кризис. Оно возбудило междоусобную войну".

Дюфор объявил, что если бы Локруа не вышел в отставку, против него было бы начато судебное преследование.

 

Генерал Бийо, член собрания, рекомендованный Гарибальди в начальники войск Коммуны, заявил с трибуны, что если федералисты имеют к нему такую доверенность, то он не имеет к ним никакой и считает своим долгом

"предать позору преступников, которые на глазах пруссаков стараются довершить разорение страны и, составляя подонки общества, без имени и отечества, обманывают не знающих дела, терроризируют слабых, стараются обесславить республику".

Генерал почувствовал необходимость сделать это заявление перед своими ратными товарищами,

"которые сражаются с такою храбростью, защищая всеобщую подачу голосов – наш последний якорь спасения".

 

Это генеральское красноречие обнаруживало, в громких фразах, отчаянного бонапартиста с его якорем – всеобщим голосованием, которое ещё так недавно миллионами голосов тёмной массы одобряло и войну с Пруссией, и императорский деспотизм.

Но красноречие другого ратного товарища, генерала Галифе, пахло не фразами, а кровью. Он объявлял в своей прокламации, что

"Война объявлена парижскими шайками, которые убивают моих солдат. Я также объявляю войну безо всякой пощады этим убийцам. Сегодня утром я дал им урок, да будет он им спасительным!"

 

Урок этот заключался в расстрелянии сдавшегося в плен генерала Дюваля и его сподвижников. Изданная в Шату, прокламация эта предупреждала жителей,

"в интересах их безопасности, что лица, давшие у себя приют врагам собрания, подлежат военному суду".

Впадая в тон своего генерала, собрание приняло без всяких возражений и прений законопроект Дюфора об упрощении и сокращении судопроизводства в военных судах. На месте невозможно было расстреливать всех пленных, и в сараях бывшей саторийской фермы было их в то время уже более 1100 человек.

 

Понятно, что такой образ действий вызвал крайние меры в Коммуне. Многочисленные аресты, более всего между духовенством, были произведены от 3-го по 16-е апреля. Взяты были заложниками: архиепископ Дарбуа, Кроз, священник Ларокетской тюрьмы, Дегерри, священник церкви Магдалины; начальник иезуитского дома, семинарии; викарий, патеры 26 закрытых церквей и др.

Коммуна, желая воспользоваться своим законом о заложниках, предложила обменять Дарбуа на Бланки, захваченного версальцами. Правительство отказало наотрез, хотя знало, что раздражённая Коммуна не станет церемониться даже с архиепископом.

 

Между захваченными были даже писатели, и одному из них, Жирардену, пришлось для своего спасения пожертвовать желудком. Как секретарь перевязочного пункта, устроенного журналистами, он смело переезжал из Парижа в Версаль и обратно, надеясь на то, что его охраняет повязка Красного креста. Но однажды его остановили на заставе и сказали, что он отправлен для допроса к начальнику полиции Раулю Риго. По дороге он вспомнил, что у него в кармане резкая статья против Коммуны, предназначенная в один из журналов. Опасаясь обыска, он решился истребить статью, но так как и разорванные кусочки могли изобличить её преступное содержание, бедняк придумал съесть статью, и всю дорогу, отрывая от неё кусочки, незаметно клал их в рот и, разжёвывая, проглатывал. А статья была в десяток страниц полных, на толстой бумаге!

Жирарден был обвинен Коммуною в измене за то, что, по обязанности члена Красного креста, помогал раненым обеих враждующих сторон. Он был посажен в тюрьму, но с помощью друзей ему удалось бежать, что спасло его от печальной участи остальных заложников.

 

Попытки примирить воюющие стороны всё ещё не прекращались. В Версаль являлись депутации от коммерческого синдиката, от “парижской лиги”. Тьер принимал их, повторял, что республика будет сохранена, но требовал, чтобы Коммуна разошлась – и тогда казнены будут только её генералы и начальники.

 

Эта перспектива казней, даже и в случае покорности, не могла успокоить взволнованные и раздражённые умы, начинавшие волноваться и в других местах. Попытки восстания обнаружились в Марселе, Тулузе, Бордо и Лиможе. В последнем городе инсургенты убили полковника Билье, которого пощадили пули Рейхсгофена и Вильерсекселя.

Префект департамента Верхней Вьенны был обвинён в собрании в том, что раздал жителям 6000 ружей.

В Марселе расстреляли Гастона Кремьё, собиравшегося играть там роль Мазаниелло.

 

Тьера беспокоили эти известия, но он не считал нужным сообщать подробности их Национальному собранию. Даже передавая о первом столкновении армии с войсками Коммуны, он не говорил о смерти Флуранса и Дюваля. Он повторял только, что власть не откажет в милосердии тем, кто к ней прибегнет, и что можно иметь снисхождение к заблуждению, но не к преступлению.

Вообще, чувствуя, что он необходим, он держал себя в собрании довольно высокомерно и в законе об устройстве муниципий, рассматриваемом в собрании, вопреки мнений большинства настоял на том, чтобы в городах, где население свыше 20.000, мэры выбирались исполнительною властью.

Он объявил, что сложит с себя власть, если собрание не примет этого предложения.

 

Тьер позволял себе даже подсмеиваться над большинством, и не заискивал больше его благосклонности, как в Бордо, где давал торжественные обещания восстановить монархию, лишь бы его избрали главою исполнительной власти. В Версале он уже настаивал на поддержании республики, так как, по собственному признанию, она одна могла спасти Францию.

Убеждение ли в этом сделало его из монархиста республиканцем на 75-м году, или желание играть всегда и везде первенствующую роль?..

Ответ на это не даёт современная история. Сам он, конечно, выставлял всегда мотивами всех своих поступков интересы Франции и принёс ей, действительно огромную пользу в последние годы своей жизни, но первоначальная карьера его, как государственного деятеля, далеко не блистала либеральными принципами.

 

Как министр Луи-Филиппа, он защищал множество непопулярных и нерациональных мер, отстаивая наследственность звания пэра, сильно преследовал республиканцев, подкупил суммами секретного фонда жида Дейтца [виноторговец], продавшего правительству герцогиню Беррийскую, поддержал драконовские “сентябрьские” законы против печати в 1835 году, а в 1860 противился всеми силами электоральной реформе.

Соперничая с Гизо, он постоянно митинговал против него, против Моле, и вообще против всех министров, стоявших во главе правления; поддерживая Мехмета-Али, он едва не вовлёк Францию в войну.

Во время своего управления он не пользовался популярностью и приобрёл её только как глава оппозиции, враждуя против правительства и доказывая в палате, как ошибочны и вредны все меры внутренней и внешней политики, принимаемые правительством Гизо. Но когда накануне февральской революции министерство запретило банкеты, Тьер нашёл, что необходимо подчиниться этому приказанию, и только предлагал, чтобы оппозиция коллективно подала в отставку. Призванный королём в ночь на 24-е февраля, чтобы составить с Одилоном Барро новое министерство, он издал прокламацию к гражданам Парижа с девизом:

"Свобода, порядок, соединение, реформы".

Но на другое утро, осыпанный оскорблениями толпы, явился в палату только для того, чтобы сказать, что нельзя больше ничего сделать. Когда была провозглашена Республика, он заявил временному правительству, что присоединяется к ней, и явился кандидатом в Учредительное собрание, но, забаллотированный на больших выборах, попал в него только в июне.

Вотируя за кандидатуру Кавеньяка, он сделался главою правой стороны, но в декабре поддержал кандидатуру Луи-Наполеона и, когда Биксио напомнил ему его прежние слова, что

"подобное избрание будет стыдом для Франции",

он отказался от этих слов и вызвал Биксио на дуэль, ничем, впрочем, не окончившуюся.

В 1850 году Тьер вотировал за римскую экспедицию, закрытие клубов и выборный закон 31-го мая. Во всех речах, при всяком удобном случае, стоя во главе коалиции, враждебной республике, он преследовал её “безопасными эпиграммами”, как их называл Ламартин, и всеми силами поддерживал всякую реакционную или строгую меру.

Арестованный 2-го декабря 1851 года, Тьер был заперт в Мазас, потом выслан заграницу. И только в августе 1852 года получил разрешение вернуться во Францию.

Одиннадцать лет жил он частным человеком, занимаясь только историческими трудами. В 1863 году он решился, наконец, явиться в палату кандидатом оппозиции, и был избран, несмотря на происки министра Персиньи. Лучшие речи его в эту эпоху обнаруживали нелепость правительственных мер по отношению к внешней политике, хотя в то же время он постоянно отстаивал необходимость такой меры, как занятие Рима.

Но он упорно указывал на опасность для Франции усиления Пруссии и, говоря о политическом положении Франции, произнёс фразу, сделавшуюся знаменитою:

"Теперь нам уже не остаётся делать больше никаких промахов".

В 1869 году он явился самым пламенным противником коммерческим трактатам, основанным на принципах свободной торговли; ярым протекционистом он был, впрочем, всю свою жизнь.

Противник плебисцита и войны с Пруссией, он подвергся сильным оскорблениям в палате за эту оппозицию, а парижские избиратели протестовали против своего депутата, называя с негодованием его поведение “антифранцузским, антинациональным и антиполитическим”, и требуя, чтобы он подал в отставку.

Чернь перебила даже стёкла в его доме и бросала в него камнями.

Во время войны он внимательно следил за всеми её перипетиями и посылал из Трувилля стратегические заметки Луи-Наполеону, который, конечно, ими не воспользовался.

4-го сентября он предлагал в законодательном собрании учредить комиссию национальной обороны, но народное негодование уничтожило и собрание, и Империю.

Вслед за тем он принял предложение временного правительства и отправился просить о вмешательстве иностранных держав для заключения мира, но ни в Лондоне, ни в Петербурге, ни в Вене, ни во Флоренции не решились принять сторону нации, испытавшей такое страшное поражение.

Вернувшись в Тур, Тьер был послан к Бисмарку с просьбою о заключении перемирия для избрания Национального собрания, и должен был принять все тяжёлые условия победителей.

Его заботы о спасении Франции были вполне оценены страною, и 26 департаментов выбрали его членом собрания, которое в свою очередь почти единогласно избрало его главою исполнительной власти с правом назначения министров.

 

Принуждённый заключить мир на тяжких условиях, потери двух провинций и уплаты пяти миллиардов, Тьер сделался с тех пор действительным главою государства, управляя всеми его отраслями и учреждениями. В политике, финансах, коммерции, дипломатии, военном деле – везде он играл первенствующую роль, за всё принимал на себя ответственность.

Но главною страстью его было всегда командовать армиею, передвигать войска и разыгрывать роль Наполеона.

С тех пор, как он написал его историю и критически разобрал его походы и стратегические планы, он считал себя военным гением, по крайней мере, равным Наполеону по дарованию. Теперь обстоятельства предоставляли ему возможность осуществить свои планы, и он, конечно, не мог упустить такого случая.

 

Занявшись сначала реорганизациею армии, сильно расстроенной неслыханными поражениями и пленом в Германии, он не торопился освободить парижан от Коммуны, составляя планы новой осады Парижа, которая должна была прославить его имя.

Генерал Винуа, командующий версальскою армией, давно уже заметил, что Тьер больше высказывает свои мнения, нежели выслушивает его предложения. Винуа всё ещё советовал овладеть Парижем посредством быстрого, внезапного нападения, тогда как Тьер чертил планы правильной осады.

Неудача монмартрской экспедиции, предпринятой генералом Винуа, не располагала к возобновлению подобных попыток, и Винуа не пользовался расположением солдат уже и потому, что подписал капитуляцию Парижа, хотя в стратегическом отношении его отступление от Седана с 33.000 корпусом, спасшимся от поражения, было весьма замечательно.

 

Не сходясь поэтому во взглядах с Винуа, Тьер решился заменить его и выбрал МакМагона.

Герцог Маджентский [МакМагон] только что вернулся в Париж из Висбадена, где он провёл шесть месяцев своего плена. 18-го марта, узнав о бегстве правительства в Версаль, МакМагон лёг однажды спокойно спать, но получил ночью от своего друга, военного министра Лефло, записку о немедленном оставлении Парижа, и в 5 часов утра уехал в Версаль, а в 8 Коммуна явилась уже в его отель и, не найдя там маршала, заняла его дом военным постоем.

 

В первый день Святой недели Тьер послал за МакМагоном и сказал, что назначает его главнокомандующим версальскою армией. Маршал заметил, что товарищ его, генерал Винуа, не может служить под его командованием, когда сам был главным начальником.

Тогда Тьер оставил под начальством Винуа шестой резервный корпус армии, а командование над пятью корпусами поручил МакМагону.

Ещё одно маленькое обстоятельство мешало маршалу принять командование. Рана, полученная им при Рейхсгофене, в том месте, где оканчивается спина, не позволяла ему сесть на лошадь.

Сколько раз в жизни Тьер сам сожалел о том, что он не умеет ездить верхом, и что, если бы даже мог носиться на коне перед войсками, его маленькая толстенькая фигура, в очках, приветствующая войска тоненьким резким фальцетом, не возбудила бы в них ни малейшего энтузиазма.

 

Какие маленькие причины мешают иногда великим подвигам! Это сознавали многие, и даже Робеспьер, говоривший, что если бы он мог выехать на коне перед народом, а не был принуждён идти пешком, в процессии на празднике в честь верховного существа, то его историческая роль была бы гораздо значительнее.

 

МакМагон нашёл однако же средство усесться на смирного коня, и войска приветствовали седого маршала, разбитого с такою славою при Рейхсгофене и Седане.

Тьер был уверен, что этот главнокомандующий примет все его планы, как принимал их военный совет из пяти генералов, прикрывающий своею ответственностью все военные распоряжения Тьера. Бесцветность маршала и готовность его повиноваться влиянию окружающих его лиц – была давно известна.

Более всех было довольно его назначением Национальное собрание, видевшее в нём опору монархии и легитимизма. А собрание и тогда уже высказывало свои реакционные стремления, явно выразившиеся потом в низвержении самого Тьера.

И эти избранники народа удивлялись, что Париж и Франция смеют не верить их преданности к Республике, которую он, победив Коммуну, открыто предлагали продать герцогу Бордосскому. И будь эта последняя жалкая отрасль выродившейся династии несколько энергичнее, монархическая реставрация во Франции была бы неизбежна вскоре за подавлением Коммуны, совершенно основательно видевшей в версальском собрании явных врагов республики и отечества.

[Yorik]

Война между парижскими и версальскими газетами. – Декреты о

разрушении Вандомской колонны, конфискация фабрик и закрытие газет.

– Военные действия. – Декларация к французскому народу. – Пленные

коммунары. – Допросы. – Мужские и женские тюрьмы. – Плачущее

правительство. – Монархические тенденции собрания. – Политика Бисмарка.

– Подозрительность и воинственность Тьера. – Тронсен-Дюмерсан.

– Спасение жителей Нёйи. – Россель. – Раздоры в Коммуне и благосклонность

к ней пруссаков. – Комитет общественного спасения. – Редут Мулен-Саке

и часовня Людовика XVI. – Запрещение газет. – Прокламации Тьера и Коммуны.

– Статья Рошфора о доме Тьера. – Подписание мира во Франкфурте.

– Разрушение дома Тьера. – Драконовские меры Коммуны. – Варварство

версальских солдат. – Взрыв патронного завода. – Разрушение Вандомской

колонны. – Журнальные статьи и песни. – Как принял Тьер падение колонны

и своего дома. – Манифест Шамбора. – Прения о заключении мира.

– Положение Коммуны. – Жюль Валлес. – К чему ведут казни и расстреливания.

 

 

В то время, когда междоусобная война разгорелась между Парижем и Версалем, газеты того и другого города вели между собою не менее упорную войну. Каждая из враждующих сторон преувеличивала, как во всякой обыкновенной войне, свои победы и взваливала на противника всевозможные, ничем незаслуженные обвинения.

 

Официальный (версальский) журнал рассказывал в нумере 9-го апреля историю Коммуны со времени её возникновения и, не понимая вовсе настоящих причин восстания, осыпал его самыми резкими и несправедливыми оскорблениями, делая ещё более невозможным какое-либо соглашение между враждебными партиями. Журнал выставлял Национальное собрание образцом правительства, тогда как большинство членов собрания, не скрывавшее своих монархических и самовластных тенденций, внушало всем искренним республиканцам весьма основательные опасения, вполне подтвердившиеся впоследствии. Особенно смешны были уверения, что собрание одушевлено самыми лучшими намерениями по отношению к населению Парижа.

 

12-го апреля Коммуна издала следующий декрет:

"Принимая во внимание, что императорская колонна Вандомской площади представляет памятник варварства, символ грубой силы и ложной славы, прославлению милитаризма, отрицание международного права, постоянное оскорбление победителями побеждённых, вечное опровержение одного из великих принципов французской республики — братства, постановлено: колонна Вандомской площади будет разрушена".

 

Хотя французы, особенно в последнее время, давно уже перестали гордиться своею колонною, но декрет, предписывающий поступок вандализма во имя международного права и братства, в виду пруссаков, стоявших под стенами Парижа, был во всяком случае достаточно диким актом социалистской сентиментальности. Скажем, кстати, что ему нисколько не был причастен живописец Курбе, на которого потом взвалили обвинение в разрушении колонны.

 

Официальный журнал продолжал по-прежнему уверять, что инсуррекция с каждым днём слабеет и теряет бодрость, а журнал Коммуны декретировал, что все фабрики и мастерские, оставленные их хозяевами, будут заняты кооперативными рабочими обществами, которые обязаны пустить их в ход; особые жюри учреждались для определения платы, какая могла быть выдана впоследствии хозяевам мастерских.

Но этот призыв к рабочим, хотя и нарушавший право собственности, не пополнял фабрик, прекративших работу. Рабочие предпочитали ничего не делать, а лучшие из них в войсках Коммуны охраняли валы и заставы города или дрались с версальцами.

 

В то же время Коммуна пополняла число своих членов новыми выборами и издавала декрет, которым откладывалась на три года уплата без процентов всякого рода долговых обязательств, векселей, счетов, даже квартирной платы.

Президент военного отдела Россель декретировал, что все проступки против общественной безопасности будут судимы военным судом, и виновные подвергнуты смертной казни — расстрелянием.

 

19-го апреля явился следующий указ:

"Коммуна, принимая во внимание, что невозможно терпеть в осаждённом Париже газеты, явно проповедующие междоусобную войну, сообщающие неприятелю о военных планах и распространяющие клевету против защитников республики, постановляет запретить газеты “Вечер”, “Колокол”, “Народное мнение” и “Общее благо”".

Так понимала Коммуна свободу печати. Против этой насильственной меры восстали даже такие газеты, как “Mot d'ordre” и “Rappel”, рискуя подвергнуться такому же запрещению.

 

Военные действия шли, в то же время, своим чередом.

10-го апреля командир Первого корпуса генерал Ладмиро занял Аньер, последний пункт, из которого коммунары могли грозить Версалю. Они однако не опубликовали этой потери, а напечатали в тот же день депешу Домбровского, уверявшего, что войска Коммуны сохранили свои позиции, и что все слухи об оставлении их распускаются реакционерами с целью деморализовать население.

 

Коммуна чувствовала, однако, свою слабость и обнародовала 20-го апреля декларацию к французскому народу с целью привлечь к своей программе симпатии Франции. Программа эта заключалась в безусловном самоуправлении общины во всей Франции, вотировании общинных приходов и расходов, назначение и распределение цифры налога, управление местными повинностями и имуществом общины, выборами учителей, чиновников полиции и вообще администрации, полную гарантию свободы лиц, мнений, совести и труда, учреждение местной защиты и стражи, охраняющей порядок.

 

Но напрасны были все уверения Коммуны, что Париж страдает и сражается за всю Францию, что своими жертвами он приготовляет ей возрождение умственное, нравственное, экономическое и административное, славу и благоденствие, что Париж не стремится к преобладанию над страною и нацией, а готовит ей единение не монархическое или парламентское, то есть ту же деспотическую централизацию, а единение политическое, то есть добровольную ассоциацию всех местных интересов и индивидуальных сил, стремящихся к одной общей цели — свободе, безопасности и благосостоянию всех и каждого.

Напрасно Коммуна уверяла, что революция 13-го марта открывает новую эру политики серьёзной, положительной, основанной на опыте, предвещает конец старого мира правительства и клерикализма, чиновничества, милитаризма, эксплуатации, ажиотажа, монополий, привилегий, которые держат в рабстве большую часть народа и которые виною всех бедствий и потерь отечества.

Франция осталась глуха к приглашению обезоружить Версаль, и Коммуна одерживала над ним победы только в своих бюллетенях, продолжающих самым наглым образом приписывать полный успех коммунарам при всякой стычке с версальскими войсками.

 

В то время как Домбровский разбивал — на бумаге — армию МакМагона, Версаль всякий день отправлялся как на гулянье смотреть на массы пленных парижан, захваченных в ежедневных стычках. На большой дороге, близ Вирофлейской заставы, часто поднималась пыль от смешанной массы всадников, пеших и телег; появлялись толпы бледных оборванцев, опирающихся друг на друга, большею частью босых, с растрёпанными волосами; между ними было немало женщин в истрепанных юбках, с некрасивыми лицами, с выражением гнева и отчаяния.

Версальцы встречали этих пленников неприязненно. Дюпон говорит, что даже дамы высшего круга забывались до того, что ударяли зонтиками несчастных, смотревших на них скорее с удивлением, чем с негодованием.

 

Одного журналиста, возмущённого подобным ударом зонтика и громко выразившего своё неодобрение, потащили в полицию, называя коммунаром. Это был известный Луи Ратисбон, один из редакторов “Journal des debats”. Его выпустили только тогда, когда убедились в этом.

Другой журналист, Эдуард Локруа, бывший членом собрания, подавший в отставку вместе с Мильером, Разуа и Флоке и оставшийся в Париже, вскоре увидел невозможность жить под управлением Коммуны и, взяв у неё пропуск, отправился по дороге в Ванв, чтобы попасться в руки версальцев. Встреченный отрядом кавалерии, он был отведён в Версаль и посажен в тюрьму, откуда вышел только благодаря протекции Тьера.

 

Пленных коммунаров, число которых прибывало с каждым днём, сажали предварительно в два большие дворцовые здания, где прежде помещались придворные лошади и экипажи. В холодных, пустых и низких комнатах этих зданий, даже в погребах разместили пленников.

Кормили их солдатским хлебом, спали они на соломе; обращались с ними дурно. В отрёпанных, полувоенных, полустатских костюмах, в пальто без пуговиц, в кепи без козырьков, дырявых башмаках и оборванных панталонах приводили этих исхудавших, грязных коммунаров к полицейскому комиссару для допроса.

После обычных вопросов об имени, летах, профессии, почти все они на вопрос о том, зачем приняли участие в восстании, отвечали: потому что мы были без работы, а Коммуна давала нам по тридцати су в день.

Больше всего было между ними лиц, едва достигнувших юношеского возраста: в эти годы, незнакомые с тяжёлыми уроками жизни, всякая утопия кажется осуществимою, всякая фантазия — легко достижимою; междоусобная война становится явлением простым, обыденным. Недостаток упроченного положения, средств к жизни был также одною из главных причин, что к восстанию примкнули огромные массы бедняков без работы, для которых ровно ничего не стоило всякий день жертвовать своею жизнью, не приносившею им ничего, кроме труда и лишений.

Род занятий имел в этом случае также большое влияние. Между коммунарами почти вовсе не встречалось земледельцев, садовников, но много кровельщиков, сапожников, слесарей; иные с важностью называли себя писателями, хотя плохо знали грамоту.

 

При допросах разрешалось присутствовать некоторым известным лицам, как Александру Дюма [сыну], Людовику Галеви, карикатуристу Хаму, изучавших с различных сторон эту оригинальную и разнообразную массу. Ответы коммунаров были большею частью искренни; только женщины лгали постоянно, не сознаваясь ни в своей профессии, ни в месте рождения, ни — всего более — в своих годах.

 

Один из современных публицистов сказал, что

"самая осмысленная война есть война междоусобная, потому что только в ней люди знают, за что они дерутся".

Этот парадокс опровергается яснее всего войною 1871 года: в ней-то именно большая часть инсургентов дралась, сама не зная за что.

 

После допроса женщин отводили в особую, назначенную для них тюрьму, которую они наполняли криком, плачем, жалобами, но через два дня привыкали обыкновенно к своему положению. Многие из них, жертвы минутного увлечения привязанности к своим мужьям, не могли обойтись без работы и требовали каких-нибудь занятий.

Обитательниц кабаков и домов терпимости, мегер-петролейщиц, было очень немного. [Петролейщицы — это керосинщицы, поджигательницы.]

Одна из коммунарок была взята на последнем месяце беременности и, по заключении в тюрьму, с ней тотчас начались родовые боли. Её хотели отправить в госпиталь, но она отказалась встать с постели, и другие женщины обещали ходить за нею, прося не беспокоить родильницу. Она разрешилась благополучно; её окружали, за ней ухаживали десятки внимательных, заботливых женщин, исполняя в точности все докторские предписания. Ребёнок был окружён не меньшей заботливостью. Всё остальное было забыто этими женщинами при исполнении материнских обязанностей. Ребёнок, родившийся в тюрьме, был не только радостью для той, которая дала ему жизнь, он был утешением всех, помогавших ему явиться на свет.

 

Тюрьмою для мужчин служила дворцовая оранжерея, огромное здание, куда на зиму переносились из версальских садов, в своих зелёных кадках, апельсины и другие деревья, пережившие несколько монархий и республик. В известные часы заключённым, в ожидании военного суда, позволялось гулять по саду; многие из них в эти часы занимались очисткою деревьев, уходом за цветами. Руки, почерневшие в пороховом дыму братоубийственной войны, осторожно окапывали заступом нежные растения. Люди эти, только что взятые в кровавых, отчаянных схватках, казались тихими и кроткими, и добродушно улыбались, когда их заставали за садовой работой.

 

Однажды оранжерею посетил богатый и знаменитый маркиз-англичанин, в качестве иностранца, не имеющего основания принимать сторону коммунаров, но видящего в них только несчастных. Он испросил позволение раздать пленникам несколько денег. Подойдя к невысокой решётке, отделяющей посетителей от заключённых, он протянул им горсть золота, говоря, что считает себя счастливым, давая им возможность приобрести то, что им нравится. Масса пленников не тронулась с места и отказалась принять золото маркиза. Однако, вследствие его настояний, некоторые из них взяли у него несколько су и мелкой монеты на табак. Они были, однако, тронуты предложением маркиза и поднесли ему собранный ими букет цветов, когда он уходил из тюрьмы.

 

К оранжерее не раз приходили из Парижа жёны, матери, сёстры отыскивать между пленниками своих мужей, отцов, братьев. Никакими средствами нельзя было отогнать их от тюрьмы, и если они находили близких им лиц, крики радости мешались со слезами и жалобами. Многие требовали разделить участь несчастных, но между матерями встречались и такие, которые осыпали упрёками своих сыновей за приверженность к коммуне.

Как далеки были эти сцены от тех, которые происходили в оранжерее в прошлом столетии, когда, спустившись с мраморной лестницы в сто ступеней, напудренные вельможи в бархатных кафтанах, со шпагой поперёк поясницы, с треуголкой подмышкой, раскланивались по всем правилам этикета с придворными дамами в высоко взбитых причёсках, с громадными шлейфами, жеманившимися под румянами и мушками. Теперь тут были только рубища и тряпки, блузы да фуражки, красные панталоны и кепи солдат.

 

Что же в это время делало версальское правительство?

Газеты, враждебные ему, ясно намекали, что Тьер нарочно даёт разгореться восстанию, чтобы доказать свои военные и стратегические способности блистательною осадою и взятием Парижа и, в то же время, прослыть спасителем отечества, получив за это, конечно, всевозможные награды и титулы.

Кроме военных планов, все остальные стороны администрации были страшно дезорганизованы.

 

Правительственные листки, как “Трёхцветное знамя” Франциска Скорсе, приводили не стесняясь, например, следующий отзыв Тьера о таком важном правительственном лице, как сенский префект:

"Жюль Ферри не очень далёк. Это плохой администратор, хотя и не без достоинств. К тому же у меня не было другого под рукою".

Тот же периодический орган так выражался обо всём правительстве в другом нумере своего издания:

"В этом правительстве больше всего — плачут. Г. Тьер плачет, г. Жюль Фавр плачет, г. Трошю плачет, г. Шангарнье плачет; у г. Симона, самого плаксивого из всех, вечно слёзы в голосе".

 

Однако правительство не только плакало, но и принимало меры, ещё более разжигавшие междоусобную войну. Так, оно объявило, что несколько инсургентов, взятых в плен и принадлежавших к составу армии, были расстреляны на основании законов, наказывающих смертью солдата, сражающегося против своего знамени. На это даже такая умеренная газета, как “Siecle” заметила, что само версальское правительство признало Париж воюющею стороною, что нельзя называть инсургентами двухмиллионное население Парижа, и что солдаты, признавшие республику, также дрались против своего прежнего императорского знамени. Тьер, считая мятежниками всю национальную гвардию, требовал ускорения процедуры военных судов, но собрание, припомнив луи-наполеоновские ссылки без суда в 1852 году, отвергло это предложение, хотя и не имело твёрдости отказать Тьеру в его требовании: назначать самому мэров тех городов, где более 20-ти тысяч жителей.

 

И в эти дни, когда братоубийственная война разгоралась с новой силою, на французской территории находилось ещё 500.000 пруссаков, содержание которых стоило Франции ежедневно 1.200.000 франков.

Паскаль Груссе, коммунальный министр иностранных дел, послал в главную немецкую квартиру в Сен-Дени запрос: почему не очищаются от войск северные форты Парижа, если уже внесены 500 миллионов контрибуции пруссакам?

Генерал Фабрице не дал на это никакого ответа.

 

Члены Коммуны были убеждены, что Европа не допустит утвердиться в Париже управлению на коммунистических и анархических началах, что пруссаки только и ждут, чтобы им поручили усмирить восстание — и всё-таки инсургенты и не думали о примирении, о соглашении. Более благоразумные между ними сознавали, что они не в силах управлять течением, и должны следовать за ним. Это общая участь всех вождей революции: они почти всегда увлечены ею гораздо дальше, чем рассчитывали. Генерал Трошю, не хотевший употребить для защиты Парижа трёхсотпятидесятитысячную национальную гвардию, министр Пикар, называвший её в своих циркулярах "низкою демагогиею с подлыми лицами" - также увлекались, и эти увлечения ещё более поселяли раздражение между враждующими сторонами.

 

В конце апреля Тьер мало занимался даже военными планами. (Замечательно, что он ни разу не посетил тюрьмы пленников, не присутствовал ни на одном допросе, не делал никаких распоряжений об участи вдов и сирот лиц, павших в междоусобной войне.) Его беспокоило настроение собрания, большинство которого явно выражало своё мнение, что для спасения Франции необходимо восстановить монархию; расходились только в вопросе: какую — бурбонскую или орлеанистскую?

 

Но ещё более беспокоило Тьера положение Германии. Бисмарк объявил в Рейхстаге, что если Парижская Коммуна не будет подавлена, то для охранения территориальных и финансовых приобретений Германии он вынужден будет действовать с такою же энергией, как и в только что окончившуюся войну.

 

Видя, что в Брюсселе затягивается некоторыми подробностями окончательное подписание мирных условий, Бисмарк прибегнул по отношению к Тьеру к прежней уловке, употреблённой уже им при открытии первых переговоров о мире. В то время когда Жюль Фавр приехал в Версаль к Бисмарку, составлять в его квартире, в улице Прованса, мирные условия, в другой комнате того же дома сидел посланный от Луи Наполеона Клеман Дювернуа, под именем Дюпарка, и немецкий дипломат часто переходил от одного делегата к другому. Чтобы заставить министра республики принять все условия победителя, стоило только сказать, что их принимает агент Империи — и Жюль Фавр тотчас же соглашался на всё.

 

Теперь Тьер вдруг начал получать известия от своих агентов, состоявших на жалованье и у Бисмарка, что прусский кабинет вошёл в Лондоне в переговоры с экс-императором, восстановление которого на престоле явилось возможным делом, если бы он решился подписать мир с Германией. Если бы Тьер вникнул, как следует, в эти слухи, преднамеренно распускаемые, он убедился бы в том, что они неосуществимы; но при одной мысли о бонапартистской реставрации, распорядитель судьбами Франции терял голову и верил всякому вздору о переговорах Берлина с Чизльгерстом. [В Чизлхёрсте жили Наполеон III и императрица Евгения.]

 

Под влиянием страха, Тьер приказал арестовать Руэра, приехавшего в Булонь из Англии. Надеясь найти в карманах бывшего вице-императора матерьяльное доказательство этих переговоров, его обыскивали так нецеремонно, что даже разорвали на нём платье и, не найдя ничего, отпустили.

Несмотря на это, Тьер был сильно испуган известием, что французские войска, бывшие ещё в плену в Германии, хотят требовать восстановления Империи, и что к этой мере склоняется и Пруссия. К этому присоединились у Тьера опасения за свой дом в Париже, где находились коллекции редких произведений искусства, и который Коммуна грозилась сжечь.

Это насилие Тьер думал отвратить другими такими же насильственными мерами. Так, в конце апреля, он вздумал арестовать Гамбетту, подозревая его в сношениях с Коммуной. Бывший турский и бордосский министр жил в Испании, но часто приезжал в Байонну и Биарриц, и Тьер дал приказ арестовать его, когда он переедет границу Франции. Узнав об этом, Пикар, для снятия ответственности, предложил представить дело в совет министров, и Тьер, не желая подвергать свои решения обсуждению других лиц, отказался от своего намерения.

 

Зато он с большим жаром принялся за свои планы — осады Парижа. Маршал МакМагон был только послушным исполнителем его замыслов, но Тьер хотел вести осаду по старой системе: копанием траншей и заложением параллелей. Он даже заявлял поползновение прибегнуть к лестницам, и МакМагон с трудом мог убедить его, что эта система будет опасна, губительна для солдат и успех её — весьма сомнителен.

 

С Парижем Тьер имел почти ежедневные сношения через доктора Тронсен-Дюмерсана. В то время, когда Коммуна никого не впускала в Париж и не выпускала из него, не исключая санитаров и госпитальной прислуги, доктор, снабжённый полномочиями посланников австрийского, итальянского, испанского и португальского, живших в Версале, ездил в их канцелярии, остававшиеся в Париже, и привозил оттуда сведения, нужные правительству. Коммуна не смела мешать иностранным представителям сноситься с персоналом посольства и, под этим предлогом, Тронсен исполнял часто весьма деликатные поручения правительства, перевозил в своём фаэтоне значительные суммы банку, обществам земельного кредита и др.; однажды он перевёз в Париж сто тысяч франков золотом, а другой раз вывез оттуда зятя министра Пикара, адвоката Лиувиля, которого Коммуна собиралась арестовать.

 

Доктор подвергался опасности не только со стороны коммунаров: бомбы Мон-Валерьена не раз падали на дорогу, по которой он проезжал, и два раза лошадь его фаэтона падала под их осколками. Коммуна относилась к Тронсену с уважением, так как он оказал ей большую услугу. Жители Нёйи, близ которого происходили упорные и кровопролитные битвы, не смели под градом бомб выйти из погребов своих разрушенных домов даже для того, чтобы зарыть тела убитых. Они умоляли сражающихся позволить им оставить свою деревню. Они просили перемирия, но Тьер не хотел и слышать о нём. Тронсен выхлопотал свободный пропуск в Версаль четырём делегатам Коммуны, и хотя сам Тьер не хотел иметь никаких сношений с мятежниками, но позволил делегатам выйти с белыми знамёнами перед версальским войском и прекратить огонь на время переговоров, продолжавшихся часа два. В это время жители Нёйи успели выйти из своих жилищ, и в деревне остались одни сёстры милосердия.

 

Тронсен служил также посредником между правительством и лицами, недовольными Коммуною, а недовольны ею были даже многие из её членов. Они подозревали друг друга; управлявшие разными частями сменялись поминутно, аресты следовали за назначениями; волки грызлись между собою. Тьер рассчитывал на измену многих выдающихся лиц в управлении. Человек, купивший в 1832 году у Дейча тайну местопребывания герцогини Беррийской, и передавший ему деньги каминными щипцами, чтобы не дотронуться до руки предателя, надеялся привлечь подкупом на свою сторону влиятельных лиц в Коммуне.

 

У Отёйских ворот стоял батальон коммунаров, преданность которого Коммуне казалась весьма сомнительною. Тронсен вошёл в переговоры с командиром батальона, и тот обещал отворить версальцам ворота города за сто тысяч франков. Как заговорщики комической оперы, правительственные войска должны были явиться ночью к воротам, если не “в белокурых париках и с чёрными воротниками”, то с трёхцветной перевязью и подать условный знак.

Командир взял десять тысяч в задаток, но вечером, за несколько часов до наступления ночи, в которую должно было совершиться предательство, батальон Отёйских ворот переведён был в другой пост — и заговор не удался.

Подозревала ли Коммуна верность батальона, или командир его нашёл более нравственным украсть у Тьера десять тысяч, нежели предать своих братьев, осталось неизвестным.

История эта повредила, однако, Тронсену во мнении Коммуны, которая призвала даже его арестовать. Но он явился смело в комитет общественной безопасности и спросил себе пропуск под своею второю фамилией — Дюмерсан.

 

Несмотря на неудачу первой попытки, Тьер не переставал рассчитывать на измену охранителей города и три раза в течение второй половины апреля предупреждал МакМагона, чтобы тот приготовил всё к вступлению войск в Париж на следующую ночь. Тот отправлял передовые отряды к назначенным воротам, но они не отворялись, версальцев встречали выстрелами, и они принуждены были ретироваться, потеряв несколько убитых и раненых.

 

Вероятно, под влиянием иллюзии Тьера, полковник Лаперш послал 30-го апреля из траншей к коменданту форта Исси требование сдаться.

Полковнику отвечал Россель:

"Любезный товарищ! В следующий раз, когда вы позволите себе послать нам требование, такое дерзкое, как ваше вчерашнее собственноручное письмо, я прикажу расстрелять вашего парламентёра, согласно с военными обычаями".

 

И такого человека, как Россель, исполнительный комитет Коммуны не только лишил командования фортом, но и заставил его выйти в отставку.

Отказываясь от звания делегата по военным делам, он закончил своё письмо следующими словами:

"Мне осталось только или сломить препятствие, мешающее мне действовать, или уйти. Я не сломлю препятствия, потому что препятствие — это вы сами и ваша слабость. Я не хочу восставать против избранников народодержавия и удаляюсь, прося у вас только одного места — в тюрьме Мазаса".

 

Россель был одним из самых выдающихся членов Коммуны. Сын батальонного командира, он блистательно окончил курс в политехнической школе, потом в Меце, откуда вышел в 1866 г. с чином поручика. Строгой жизни, замечательных способностей, он писал военные статьи в газете “Le Temps”, обратившие на него внимание. Когда в 1869 г. вышел последний том “Корреспонденции Наполеона I”, изданный правительственною комиссиею, Россель доказал, что помещённые в том стратегические сочинения, приписываемые Наполеону, не могли быть им написаны. Комиссия должна была сознаться, что она “была введена в заблуждение”, но молодой капитан был отправлен в гарнизон Буржа.

При начале войны с Пруссиею, он приехал в Париж, напрасно просился в действующую армию, и напечатал в “Temps” свой план защиты отечества, состоящий в том, что вся нация должна была вооружиться и сражаться маленькими отрядами, а регулярная армия должна была только поддерживать партизанские отряды.

Росселя отправили в Мец, который вскоре был обложен пруссаками. Видя с негодованием действия маршала Базена, Россель предлагал пробраться из крепости и принести известия из Парижа. Ему отказали, и он скоро понял, что неспособность или измена Базена отдадут во власть неприятеля и крепость, и армию.

Тогда в сообществе с несколькими офицерами Россель составил план арестовать Базена и, отдав его под военный суд, пробиться из крепости. Но заговор был открыт, и Россель заключён в тюрьму, откуда был выпущен только в момент капитуляции. Переодевшись крестьянином, он прошёл сквозь прусские линии и бежал в Бельгию, где в газете “Independans Belge” протестовал против позорного образа действий Базена.

Побывав в Англии для свидания с матерью-англичанкою, он явился вскоре в Тур и предложил свои услуги правительству национальной обороны. Военный министр Гамбетта послал его на север Франции, организовать там средства к защите страны.

В декабре 1870 года он был сделан полковником и начальником лагеря в Невере. В этом городе он получил известие о революции 18-го марта и написал военному министру, что он едет в Париж принять сторону той партии, которая

"не подписывала мира и не имеет в своих рядах генералов, способных на капитуляцию".

В Париже он был тотчас же избран членом центрального комитета и командиром легиона XVII-го округа. Но за попытки ввести в легионе строгую военную дисциплину его отставили и даже арестовали 2-го апреля, потом вскоре же освободили, и генерал Клюзере назначил его начальником штаба.

Когда Коммуна сменила Клюзере, она поручил Росселю исполнять обязанности военного министра, и в короткое время своего управления этой частью он делал невероятные усилия, чтобы поднять дух сражающихся, организовать защиту. Он не хотел только лгать, как члены Коммуны, и когда версальцы взяли форт Исси, обнародовал это известие в официальной газете.

Коммуна обвинила его в стремлении к диктатуре и в измене. Он скрылся от мести коммунаров, напрасно отыскивавших его в Париже и даже напечатавших, что он продался за деньги версальцам.

 

Дальнейшая судьба этой даровитой личности была ещё печальнее. Хотя он не принимал никакого участия в последней борьбе коммунаров с версальской армией, но был захвачен в Париже в начале июня и отведён в Версаль, где военный суд два раза, в сентябре и октябре, приговорил его к смерти. Во время суда он получил со всех сторон знаки искренней симпатии. Двести женщин из Меца подали прошение о помиловании его президенту республики; парижские студенты посылали депутации с той же целью, но Тьер приказал казнить заблуждавшегося даровитого, честного патриота, которому не было ещё 27-ми лет. Перед смертью он оставил пастору письмо, в котором завещал своей партии, если она когда-нибудь достигнет власти, не мстить за его смерть,

"так как это недостойно свободы".

28-го ноября Россель был расстрелян на Саторийской равнине вместе с членом коммуны Ферре и сержантом Буржуа. Во время своего процесса он написал замечательную книгу “О реорганизации армии” и, ещё прежде, “Военное искусство” и брошюры “Капитуляция Меца” и “Защита Меца”.

 

В то время, когда Коммуна подозревала своих лучших членов в измене и продажности, сама она нисколько не уважала частную собственность.

Так, ещё 22-го апреля она отправила одного делегата обобрать всё серебро в отеле “Инвалидов”, а в кожевенных лавках Сен-Марсельского квартала захватила, в виде реквизиции, весь товар у купцов.

В то же время почти в каждом заседании Коммуны члены её ссорились между собою. Рауль Риго отказывался от звания префекта полиции, Феликс Пиа вышел в отставку, потом опять вступил в Коммуну, по просьбе своих избирателей.

Верморель осмеял его за это в своей газете. Пиа отвечал ругательствами.

 

Коммуна соглашалась также на размен пленных и предлагала отпустить архиепископа Дарбуа, если версальцы освободят Бланки. Тьер отказал, говоря, что жизни Дарбуа не угрожает никакая опасность, так же, как и жизни Бланки.

Это упрямство повлекло за собою гибельные последствия. О намерениях Коммуны ходили зловещие слухи; в её заседаниях предлагались меры одна другой радикальнее: требовали уничтожения долговой государственной книги, в которую вписаны все ренты, и выдачи пенсий любовницам национальных гвардейцев наравне с их жёнами, а также легитимизации всех побочных детей и усыновления их Коммуною.

 

И между тем немцы вовсе не враждебно относились к Коммуне. В одном из заседаний Рейхстага Бисмарк отозвался о ней так, что Тьер и его министры были глубоко оскорблены.

Германский канцлер сказал именно, что

"в восстании парижан лежало справедливое основание", -

и что, в сущности, коммунары сначала не хотели ничего другого,

"кроме муниципальной организации, наподобие существующей в Германии".

 

Сношения инсургентов с немцами были нередки. Где-то близ Парижа коммунары открыли “нечаянно” склад восемнадцати тысяч ружей Шасспо [игольчатая винтовка образца 1866 года]. Наконец, пруссаки нисколько не стеснялись продавать парижанам лошадей. 3-го мая Россель купил их 1.000, по 40 франков за каждую. В начале мая немцы приостановили также возвращение во Францию пленных солдат. Это было косвенным поощрением инсургенции.

 

2-го мая исполнительная комиссия Коммуны была заменена “комитетом общественного спасения”. 34 голоса против 28-ми вотировали восстановление учреждения эпохи первой революции. Пять человек сделались с этих пор полновластными правителями Парижа. Это были: Антуан Арно, Лео Мелье, Ранвье, Феликс Пиа и Шарль Жирарден. Они взяли себе помощниками: Теофиля Ферре, Гастона д'Акосту, Мартенвиля и Гюгено. Прокурором комитета был назначен Рауль Риго.

 

Официальный журнал Коммуны обнародовал в то же время бюджет её доходов и расходов от 20-го марта по 30-е апреля: она получила в это время 26 миллионов с лишком, истратила более 25-ти, остаток к первому мая простирался до 876 тысяч.

Тот же журнал должен был сознаться, что в ночь с 3-го на 4-е мая редут Мулен-Саке, охраняемый двумя батальонами национальной гвардии, был внезапно захвачен версальцами, явившимися туда под видом патруля и впущенными в укрепление после того, как они сказали пароль и лозунг. Версальцы выгнали гарнизон, захватили шесть пушек и тотчас же увезли их.

Следствие обнаружило измену командира батальона национальной гвардии, или его беспечность, при сохранении тайны пароля.

 

Это происшествие взволновало Коммуну. С 6-го мая она стала употреблять в своих декретах старый республиканский календарь и поместила от 16-го флореаля 79-го года республики следующий декрет:

"Принимая во внимание, что здание (immeuble), известное под названием искупительной часовни Людовика XVI-го, составляет постоянное оскорбление первой революции и вечный протест реакции против народного правосудия, постановляем — разрушить искупительную часовню Людовика XVI-го и материал её продать с аукциона в пользу казны".

 

Декрет этот, однако, Коммуна не имела времени провести в исполнение. Зато в то же время одним почерком пера какого-то Курне, делегата по заведыванию общественной безопасности, она уничтожила ещё семь газет, между которыми были и такие, всюду распространённые, как “Le Temps”, “La France”, “la Petit Journal”. Кара постигла из-за того, что они

"возбуждали вражду между сословиями, подрывали основы управления".

Недоставало только обвинения во вредном направлении, но оно подразумевалось само собою.

И никому неведомый Курне спокойно уничтожал собственность множества лиц, лишал работы тысячи людей, умственной пищи — десятки тысяч! А сам он, может быть, заслуживал столько же уважения, как член Коммуны Бланше, отправленный в это же время в Мазас за то, что под именем Панилия служил в лионской полиции, был монахом и объявлен по суду злостным банкротом.

 

6-го мая Коммуна постановила, что все вещи, заложенные в ломбарде (mont-de-piete) ранее 26-го апреля, в сумме, не превышающей 20-ти франков и состоящие из одежды, белья, мебели, книг и рабочих инструментов, могут быть получены обратно без выкупа. Этим могли воспользоваться немногие, так как в день можно было получить не более четырёх тысяч заложенных пакетов, а Коммуна просуществовала не более десяти дней после этого декрета.

И эти последние дни прошли в постоянных спорах из-за власти с центральным комитетом национальной гвардии. В заседаниях Коммуны члены её препирались о том, зачем члены комитета носят шарф через плечо и розетку с серебряной бахромой в петлице.

 

8-го мая Тьер издал прокламацию к жителям Парижа, в которой приглашал их подавить восстание Коммуны, "прикрывающейся подлым красным знаменем", захватывающей частную собственность, останавливающей работы в Париже и во всей Франции, мешающей очищению страны от неприятеля, который грозит новым вторжением, если восстание не будет подавлено.

Парижане приглашались спасти себя, "сделав штурм города бесполезным".

 

На эту прокламацию комитет общественной безопасности отвечал декретом 21-го флореаля, в котором определялось:

"Ввиду афиши господина (sieur) Тьера, называющего себя главою исполнительной французской республики, уверяющего, что его армия не бомбардирует Париж, тогда как всякий день женщины и дети падают жертвами братоубийственных снарядов версальцев, возбуждающего также к измене, чтобы проникнуть в Париж, - недвижимая собственность Тьера берётся в казну, дом его на площади Жоржа уничтожается (sera rasee)".

 

Это была, конечно, варварская, грубая мера, но она была принята из мести Тьеру и давно подготовлялась в газетах Коммуны. Вот что писал, например, Анри Рошфор в своём “Le Mot d'ordre”:

"У Тьера на площади Сен-Жоржа удивительный отель, полный произведений искусства во всех родах. У г. Пикара в Париже три дома, приносящие колоссальный доход, а г. Фавр занимает в улице Амстердама великолепное здание. Что бы сказали эти государственные люди и домохозяева, если бы за разрушение своих жилищ жители Парижа отвечали ударами лома, если бы за каждый дом в Курбвуа, падающий от бомб, сломали хоть одну стену дома площади Сен-Жорж или улицы Амстердама? Я убеждён, что при первом известии о повреждении двери его дома Тьер приказал бы прекратить огонь. Пусть нас назовут Тамерланом, но мы сознаёмся, что это возмездие не казалось бы нам чрезмерным, если бы не представляло важного неудобства. Если народное правосудие разрушит дом Тьера, стоящий два миллиона, версальское правительство вотирует ему на постройку три миллиона и, так как по этому счёту придётся выплачивать тем же парижским жителям, то мы принуждены отсоветовать подобную операцию".

 

Она однако же была утверждена, и в Коммуне происходили жаркие прения о том, что делать с произведениями искусства, хранившимися у Тьера.

Курбе, которому было поручено наблюдать за уничтожением Вандомской колонны, был выбран также членом комиссии, разбиравшей драгоценные вещи Тьера, и предложил перенести их в Лувр, или продать с аукциона. Одних редких бронзовых вещей Курбе насчитал на полтора миллиона франков.

Прото предлагал растопить на монетном дворе все бюсты орлеанской фамилии. Решили, наконец, сохранить всё, передав произведения искусства и редкие книги в музеи и библиотеки; только мебель продана с публичного торга и всё бельё перешло в госпитали; вырученные суммы назначены к выдаче вдовам и сиротам, убитых в войне с версальцами. На месте “отеля отцеубийцы” положено развести сквер.

 

Известие это было получено в Версале во время бурного заседания палаты 11-го мая, когда Тьер, оскорблённый монархистами, несколько раз предлагал выйти в отставку. Положение его было действительно критическое; ему угрожали в одно время: восстание Коммуны, интриги легитимистов, двусмысленное положение пруссаков.

 

Он решился покончить с последними, чтобы свободнее действовать в других отношениях — и в пять дней подписал во Франкфурте мирные условия, переговоры о которых тянулись целый месяц в Брюсселе. Условия эти касались уплаты пяти миллиардов военной контрибуции, по частям, каждые три месяца, по март 1874 года. Французские уполномоченные в Брюсселе находили этот способ уплаты невозможным, но Жюль Фавр и Пуйе-Кертье, отправленные во Франкфурт для личных переговоров с Бисмарком, подписали 10-го мая всё, чего он требовал, и он приказал возвратить правительству ещё занятые пруссаками северные форты Парижа и все французские войска, ещё оставшиеся в плену. Они составляли четвёртый и пятый корпуса версальской армии.

 

Тогда Тьер обратил все усилия, чтобы кончить борьбу с Коммуной. Шесть новых батарей, воздвигнутых на Монтрету, почти совершенно разрушили Отёй. Всего около Парижа версальцы воздвигли 128 батарей, в числе которых 12 митральезных. Эти батареи обратили в развалины почти все окрестные местечки, виллы, предместья и сады Парижа.

Зато в самом городе 13-го мая разрушили дом Тьера.

В тот же день Коммуна запретила ещё шесть газет, в числе которых были “Moniteur universel” и “Univers”. По поводу этих запрещений даже такое безобидное издание, как “Иллюстрация”, напомнило коммуне слова Армана Мараста, когда его судили в палате пэров, как редактора газеты “National”:

"Если это война против той или другой газеты — это ребячество; если же это война против прессы — вы будете побеждены".

 

Коммуна не ограничилась однако этими газетами и 15-го мая запретила ещё шесть, а 18-го — ещё десять, итого тридцать три издания. В то же время за нападки на республику и Коммуну положено было отдавать под военный суд, и каждый гражданин должен был постоянно иметь при себе вид (carte d'identite) с указанием его имени, лет, занятий, квартиры и примет. Вид этот, выдаваемый полицией, должно было показывать по требованию каждого национального гвардейца. Не имеющий вида, немедленно арестовывался.

 

Этот декрет, лишающий гражданина свободы, отдающий его во власть первого дурака или пьяницы, который нашёл бы его приметы несходными с видом, возбуждал негодование в Париже, но Коммуна, где поминутно менялись члены, заведующие разными ведомствами, не обращала никакого внимания на общественное мнение и издавала постановления одно страннее другого. Так, она назначила к каждому генералу статского комиссара, потребовала, чтобы обо всех складах петроля и минеральных масел было сообщено в городскую ратушу; все поезда железных дорог, прибывающие в Париж, приказано осматривать строжайшим образом.

 

В то же время, почти накануне вступления версальцев в Париж, Коммуна продолжала публиковать бюллетени о победах над регулярной армией, которая, не публикуя о своих подвигах, продолжала поступать безжалостно с инсургентами.

Так, 12-го мая 22-й батальон национальной гвардии, встретив неожиданно 64-й линейный полк, должен был отступить и оставить восемь раненых; все они были тут же расстреляны солдатами.

16-го мая коммунары должны были очистить форт Ванв, засыпанный бомбами. Гарнизон форта предлагал сдаться на капитуляцию; версальцы требовали безусловной покорности. Тогда гарнизон оставил укрепление и скрылся через подземный ход, выходивший в поле. Триста человек едва не погибли в узких переходах, до половины залитых водою. Но в форте ещё осталось 70 раненых и много убитых.

Поручик 7-го легиона гвардии Бютен, несмотря на то, что накануне версальцы в окрестностях форта изнасиловали и убили женщину, ухаживавшую за ранеными, отправился с парламентёром к регулярным войскам с доктором и санитаром, со знаменем Красного Креста и с трубачом, несшим белый флаг, но версальцы встретили их беглым ружейным огнём. Думая, что это какое-нибудь недоразумение и что армия цивилизованной нации знает международное право, поручик шёл вперёд, и только второй залп заставил его вернуться, по счастью, невредимым.

 

17 мая в шесть часов вечера произошёл взрыв в патронном заводе в улице Раппа. Действие взрыва было чувствительно на близких и даже дальних улицах, где лопнули все стёкла. Причиною несчастья, оставшеюся неизвестною, была, вероятно, какая-нибудь случайность, производящая гибельные последствия в местах, где фабрикуют взрывчатые вещества; но официальная газета Коммуны обвиняло в этом

"версальское правительство, запятнавшее себя новым преступлением, самым ужасным и самым низким. Агенты его подожгли завод и произвели страшный взрыв. Считают более ста жертв (их не было и половины). Женщины и грудной ребёнок были разорваны в куски. Четверо виновных захвачены 27 флореаля LXXXIX".

 

Накануне этого дня совершилось разрушение Вандомской колонны. Это был последний праздник Коммуны. Давно уже возвестив это разрушение, Коммуна медлила приведением его в исполнение, но некоторые её члены энергически потребовали привести в исполнение постановление, и в газете Коммуны появилась статья, представлявшая это разрушение, как

"разрыв с милитаризмом, с этим кровавым отрицанием всех прав человека".

Бонапарте представлялся в этой статье человеком,

"принёсшим миллионы детей народа в жертву своей жажды властвовать. Сын революции, он окружил себя привилегиями и комическими атрибутами королевства; он хотел заклепать в ошейник рабства все народы, чтобы царствовать одному в своём тщеславии, посреди всеобщей низости".

За этими напыщенными фразами следовало подтверждение, что начав с клятвопреступления и убийства, Империя оставила после себя одни развалины, долгое нравственное унижение и уменьшение Франции, не говоря уже о втором декабря и Седане. Поэтому-то Коммуна считала справедливым разрушить колонну.

"Пусть мир будет уверен", -

говорила официальная газета, -

"колонны, которые будет воздвигать Коммуна, не станут прославлять разбойников истории, а увековечат воспоминание о славных победах в области наук, труда и свободы".

 

Утром в праздник разрушения члены Коммуны отправились к колонне по улице Мира с музыкою, игравшею “Марсельезу” и “Chant du depart” [прощальная песня]. Всё вокруг было убрано красными знамёнами; в окнах множество народа; на балконах министерства юстиции стояли чиновники в красных шарфах, и между ними дряхлый Гле-Бизуен, снявший шляпу при падении памятника. Барабанный бой, музыка, крики производили страшный шум. К вершине колонны были привязаны канаты, за которые внизу тянули посредством блоков. Мостовая во всю длину улицы Мира была устлана густым слоем соломы, на которую упала колонна, разбив свои барельефы. При падении у статуи Наполеона отлетела голова и рука со статуею победы. Толпа, бросившаяся на свою добычу, простёрла ненависть к деспотизму до того, что сбиралась растащить куски разбившейся бронзы, и надо было поставить часовых, чтобы усмирить рвение народа.

 

Генерал Бержере доставил себе удовольствие попирать ногами статую и произнёс надутую речь, имевшую очень мало смысла. Говорили также спичи гражданин Ранвье от имени комитета общественной безопасности и гражданин Мио. Последний окончил свою аллокуцию следующею фразою:

"До сих пор гнев наш обрушивался только на вещественные предметы, но близок день, когда возмездие будет ужасно и падёт на эту низкую реакцию, стремящуюся нас подавить".

 

Феликс Пиа писал в своей газете “Le Vengeur”:

"Наконец уничтожат эту колонну, этот смешной и чудовищный трофей, воздвигнутый по приказанию слепого деспота, чтобы увековечить воспоминание своих безумных побед, своей преступной славы. Монумент, лишённый всякого артистического значения, плохая копия Трояновой колонны, - искусство ничего не потеряет от его разрушения, а здравый смысл и патриотизм выиграют, потому что нехорошо оставлять на глазах невежд и простаков глупое восхваление проклятого прошлого. Я никогда не мог видеть эту колонну без того, чтобы сердце у меня не забилось от негодования и отвращения".

 

Сочинили также простонародную песню с каламбуром на разрушение колонны. Вот её начало и конец:

"Muni de son protocole,

Courbet va trouver Rigaut,

Ce procureur des plus chauds

Lui dit: faut que Protot colle

Cette affiche-la, sans quoi

Ca ne serait pas une loi.

. . . . . . . . . . . . . . .

Et voila comme en tirant

On peut abatre un tyran".

 

[Приблизительный перевод звучит так:

"Вооруженный своим протоколом,

Курбе пошел искать Риго,

И этот пылкий прокурор

Сказал ему: нужно, чтобы Прото склеил [соединил, утвердил?]

Этот приказ, без которого

это не будет законом.

 

И вот как, потянув [колонну]

можно скинуть тирана".

Перевод Татьяны Кобельской.]

 

Коммуна не думала ограничиться разрушением одной колонны.

Определив уничтожить искупительную часовню, собирались выбросить прах Наполеона, сломать триумфальную арку Звезды, грозили даже ворота Сен-Дени и Сен-Мартена. Привести в исполнение эти планы не удалось, потому что скоро наступил конец существования самой Коммуны.

На Тьера и версальское правительство падение колонны произвело особенно тяжёлое впечатление. Представители народа воздерживались выразить своё негодование из боязни, чтобы их не приняли за приверженцев Империи. Упрёки больше всего сыпались на Курбе, хотя живописец-реалист требовал уничтожения памятника с артистической, а не с политической точки зрения. Историки последнего времени до того унижали Империю и её военную славу, что падение колонны было естественным следствием их диатриб.

 

Заседание Национального собрания 17-го мая было посвящено прениям о проекте реорганизации армии.

Ланглуа и генерал Дюкро препирались о том, можно ли назвать пушки ultima ratio народов и правительств. И эти споры происходили в то время, когда в палату приносился отдалённый пушечный гул междоусобной борьбы!

О колонне никто и не заикнулся в это заседание, где Жюль Греви был снова избран президентом палаты и благодарил

"своих дорогих товарищей за новое доказательство доверия и уважения, какими они почтили его".

Глубоко тронутый этим, он, конечно, обещал

"употребить все усилия, чтобы остаться беспристрастным руководителем их трудов и хранителем их прерогатив".

 

Только на другой день, во время прений об утверждении собранием мира, подписанного во Франкфурте, Тьер упомянул о падении колонны, "разрушенной негодяями и преступниками".

Но в то же время честолюбивый старик, всю жизнь думавший только о самом себе, вздумал сопоставить это покушение с другим, "к счастью не совершившимся" - с попыткою запретить и уничтожить его “Историю Консульства и Империи”.

Незачем распространяться, до чего неуместно было подобное сопоставление, особенно, если вспомнить, что попытка уничтожить книгу Тьера никому не приходила в голову и неизвестно, откуда он взял это известие.

 

Только маршал МакМагон в приказе по армии выразился вполне прилично, сказав:

"Солдаты, если воспоминания, возбуждаемые в нас колонною, не будут вырезаны на меди, они останутся всё-таки живы в наших сердцах, и, одушевлённые ими, мы дадим Франции новые доказательства нашей преданности, храбрости и нашего патриотизма".

 

Совершенно иначе Тьер принял известие о разрушении своего дома. Он упорно отказывался верить, что Коммуна решилась совершить это покушение. Когда Тронсен-Дюмерсан привёз в Версаль эту новость, он отправился сначала к госпоже Тьер и, после криков отчаяния и гнева, она стала совещаться с девицею Дон, как сообщить это президенту. Послали за его секретарём.

Бартелеми Сент-Илер был убеждён, что Тьер не перенесёт этого несчастья. Дамы были того же мнения, и никто из них не решался нанести ужасный удар, сообщив это известие. Тронсен решился, наконец, пожертвовать собою, с условием, что госпожа Тьер будет присутствовать при разговоре.

Они вошли в кабинет главы государства. Тьер ходил по комнате в нетерпении и на фразу Тронсена, что он должен сообщить печальную новость, прервал его отрывистым вопросом:

"В чём дело?"

"Дело идёт о вашем доме", - отвечал Тронсен.

"Что же они хотят сделать с моим домом?" - спросил взволнованный президент.

"Они не только хотят, но уже сделали", - продолжал Тронсен и рассказал подробно о том, что случилось, показав ему парижские газеты.

Тьер побледнел, сел в кресло, пробежал газету, скомкал её, закрыл лицо руками и начал рыдать.

Госпожа Тьер стала его утешать. Он не слыхал её, но после нескольких минут ребяческого рыдания пришёл в себя и, вероятно, поняв, что это происшествие придаст ему ещё больше популярности, сказал:

"Отечество стоит этой жертвы!"

 

Эту сцену описывает Леонс Дюпон в своих записках и прибавляет, что ещё долго потом Тьер заботился о своих драгоценностях, чем о кровопролитных схватках на Аньерском мосту, или о жителях Нёйи, засыпаемых версальскими бомбами.

Давая поручения в Париж тому же Тронсену, Тьер поручил ему узнать, что хочет сделать Коммуна с канонерскими лодками на Сене, и куда девался из его коллекций маленький фламандский ящичек, сколько солдат у ворот Майо, и где эмалированный баул XVI-го столетия?

Тронсену удалось, действительно, возвратить Тьеру много мелких вещиц, припрятанных гвардейцами, при разрушении дома. Впоследствии число этих драгоценных предметов увеличилось до того, что Тьер поместил их в отдельную комнату за своим кабинетом, куда часто удалялся — созерцать и перебирать свою коллекцию, и куда не смел входить никто, не исключая Бартелеми Сент-Илера, даже если надо было доложить главе исполнительной власти о чём-нибудь важном. В таких случаях секретарь дожидался возвращения Тьера из его музея. Страсть старого президента к этим дорогим игрушкам была непонятна, и Рошфор недаром замечал в своей газете, что если Тьер

"не бомбардирует площади Сен-Жоржа, то, конечно, из величия духа, а не из спекуляции".

 

На другой же день после декрета Коммуны, два роялиста предложили палате воздвигнуть снова дом Тьера на счёт государства, и палата вотировала это вместе с предложением провести публичные молебствования, чтобы призвать милосердие Божие на бедствия Франции.

Как же после этого было Тьеру не считать себя избранником, любимцем нации! Ведь вздумал же в эту, действительно бедственную, эпоху граф Шамбор публиковать о своей готовности явиться на призыв Франции. В своём манифесте он прямо говорил:

"Верьте, я буду избран не только потому, что я право, но потому что я порядок, потому что я — реформа!"

Этот расслабленный подагрик уверял, что

"в его руках — старая шпага Франции, а в его груди — сердце короля и отца", -

и что он принесёт с собой

"диктатуру одного только милосердия",

потому что

"в его руках и только в его руках милосердие будет справедливостью".

Эти надутые фразы не обратили, однако, на претендента внимания страны.

 

Палата ещё не смела явно высказывать своих легитимистских тенденций. Она ещё дорожила Тьером и надеялась, что он сдержит обещание, данное некоторым роялистам при избрании его Бордо главою исполнительной власти — восстановить, когда придёт удобное время, монархию. Настоящее время было однако же, по сознанию самих монархистов, далеко неудобно. Надо было утвердить мир, подписанный Тьером во Франкфурте.

Заседание собрания в этот день представляло неутешительное зрелище. Одни ораторы оплакивали печальную необходимость перенести такое унижение и обвиняли в этом Империю, объявившую войну, республику 4-го сентября, революцию 18-го марта; роялисты вспоминали, что реставрация доставила даже выгоды Франции; военные восставали против уступки огромной территории неприятелю; Тьер настаивал на том, что сохранение Бельфора обеспечивает обладание долиною Вогёзских гор, и что ему стоило огромных трудов это сохранение, на которое Германия никак не хотела согласиться. Он уверял, что подписание мирного трактата составляет величайшую скорбь в его жизни, но почему-то прибавил, что эта скорбь должна была бы меньше чем кому-либо выпасть на его долю.

440 голосов из 538 депутатов утвердили франкфуртский мир.

 

Что же в это время делала Коммуна?

Потеряв в последние дни до 3.000 пленных и 150 пушек в ежедневных стычках, она увидела, что траншеи версальцев были уже в 200 метрах от городских стен.

И в это-то время, потеряв 22 члена, подавших в отставку, заперев шестерых в тюрьму, переменив в течение недели трёх делегатов, заведующих военными действиями: Росселя, Клюзере и Делеклюза, Коммуна дала в Тюльери большой бал и концерт, на котором офицеры в галунах и красных шарфах танцевали всю ночь с нечопорными гражданками. Во всех увеселительных заведениях были ежедневные пиры и оргии. В Пале Рояле и на маленьких театрах давали “Утку о трёх клювах” и “Старость Бридиди”.

Многие из членов Коммуны не стеснялись вести далеко не примерную жизнь. Рауль Риго, Бийоре, Паскаль Груссе открыто являлись в публику со своими возлюбленными, актрисами мелких театров. Более откровенные из них отзывались о Коммуне самым нелестным образом.

 

Жюль Валлес, даровитый журналист, писал своему другу:

"Рауль Риго обвиняет меня в несочувствии к Коммуне. Приходится сжечь половину Парижа, чтобы не быть подозрительным другой половине. Какое занятие! Есть отчего помешаться. Сеансы Коммуны днём, сеансы ночью — и для чего? Чтобы слушать восхваления Бабёфа или Анахарсиса Клотца. Версальская армия с каждым часом отнимает у нас клочок земли и надежду, а нас созывают сегодня, чтобы обсуждать предложение Курбе, угрожающего подать в отставку, если декретом не отменят Бога. И что им мешает этот Бог!.. Ты спрашиваешь, чем это кончится? Очень просто: Клюзере или кто-нибудь другой продаст версальцам доступ в одни из ворот, и в одно прекрасное утро нас захватят в наших постелях. Прекрасный букет составят из нас для Кайенны! Я, лично, принял против этого сюрприза некоторые меры и надеюсь вовремя удрать в Бельгию".

 

И он сделал так, как говорил, хотя газеты того времени утверждали, что принадлежа к числу последних бойцов Коммуны, он сражался на баррикадах XI-го округа, потом скрылся, но 25-го мая был захвачен и вместе с Ферре расстрелян на площади Шателе. Теперь обнаружилось, что расстреляли вовсе не их, а только похожих на них и, может быть, даже совершенно невинных людей. В то время при нецеремонных казнях без суда и расследования подобные "печальные ошибки" случались очень часто.

 

Валлес был одним из выдающихся деятелей Коммуны. Сын профессора, он получил солидное образование и готовился сам быть профессором, но, прибыв в Париж, увлёкся жаждою деятельности и вёл жизнь, полную приключений и опасности. Семнадцати лет он вступил в заговор, имевший целью похитить и увезти Луи-Наполеона. Заговор, конечно, не удался, и Валлес, просидев несколько времени в Мазасе, был выпущен без суда. Он был одно время секретарём Густава Планша и написал его биографию в пристрастном тоне.

В 1856 году он издал своё первое произведение “Деньги”, грубый гимн золоту, выражавший страсть к приобретению, жажду богатства и материальных наслаждений. Несмотря на эффектную внешность книги в жёлто-золотой обёртке с посеребренной гравюрою, изображавшею монету в пять франков, книга не имела успеха, хотя была олицетворением литературы Империи. Но этот труд открыл автору дорогу в сотрудники “Фигаро”.

Валлес был сделан биржевым хроникёром. Это было очень скромное место в газете, не обладавшей тогда большими средствами и выходившей два раза в неделю. Поселившись в латинском квартале, он начал вести жизнь литературного цыгана и, чтобы не голодать, стал писать драмы, романы, стихотворения, обнаруживавшими действительное оригинальное дарование, хотя и испорченное аффектацией и парадоксами.

В 1860 году явилась в “Фигаро” его статья “Воскресенье молодого бедняка”, обратившая на него внимание публики. Его пригласили участвовать в других газетах и, несмотря на свою леность, он стал писать в “Presse”, “Liberte”, “Epoque”, “Revue europeene”. Статьи эти, собранные в 1866 году в одну книгу под названием “Les refractaires”, произвели впечатление.

Подрядившись писать ежедневную хронику в газете “Evenement” за полторы тысячи франков в месяц, он стал несколько умереннее в своих парадоксах и сделался историографом уличных акробатов, силачей, клоунов, волтижерок, парижских бродяг. Из этих очерков он составил книгу “Улица”, в которой кроме того помещены его “Воспоминания” - картины деревенской жизни.

Во всех этих произведениях Валлес стремился к эксцентричным явлениям жизни, ко всему, что бьёт на эффект, стремится выказаться, отличиться перед другими. Хотя он участвовал во многих попытках сопротивления императорскому правительству, но руководимый таким проходимцем, как Вильмессан, редактор “Фигаро”, осмеивал в его газете людей с характером, республиканцев, оставшихся верными своим убеждениям, и называл их “революционными пономарями”.

Потеряв место в газете “Evenement”, он в 1867 году основал свою газету под названием “La Rue”, отличавшуюся грубым реализмом, парадоксами и эксцентричностью. Газету запретили через полгода.

Валлес опять сделался бедняком и стал работать в “Фигаро”. Он заметно опустился, и его упрекали даже в том, что он получал субсидию от правительства. Во всяком случае, ему дали средства в 1869 году основать новую газету “Le peuple”, в которой он выставил себя кандидатом в депутаты, чтобы помешать выборам Жюля Симона. Помешать избранию этого серьёзного противника цезаризма было в целях правительства, а Валлес, назвавший себя “кандидатом бедняков”, был не опасен для Империи, особенно ввиду его привычки пускаться в эксцентричности и доводить парадоксы до абсурда. Всего вероятнее, что Валлес был в этом случае сильным орудием тонкой интриги, но вся эта история произвела тяжёлое впечатление, хотя он и провалился, конечно, на выборах.

После поражений при Рейхсгофене и Форбахе, он так враждебно отнёсся к правительству, что его заперли в Мазас. Освобождённый 4-го октября, он вступил в члены Интернационала, играл выдающуюся роль во всех волнениях эпохи осады Парижа.

31-го октября 1870 г., как начальник батальона национальной гвардии, участвовал в восстании правительства народной обороны. После капитуляции Парижа, он начал издавать газету “Крик народа”, в которой высказал мысль, что Париж должен быть вольным городом. Газета была запрещена генералом Винуа, но появилась после 18-го марта.

Выбранный в члены Коммуны, он стал проповедовать умеренность и примирение “чердаков и бельэтажей”. Но после же первых схваток с версальцами снова начал советовать в своей газете защищаться до крайности с энергиею отчаяния. В его “Cri du peuple” явилась впервые угроза скорее взорвать и сжечь Париж, чем отдать его врагам.

Не принадлежа к правителям Коммуны, он успел скрыться в Лондоне после её падения, получил наследство в 50.000 франков от одного из своих почитателей и поселился в Женеве, откуда продолжал писать анонимно в разные газеты.

Приговорённый к смерти в 1872 году, он, после амнистии 1880 года, появился в Париже, издал роман “Жак Вентрас”.

Теперь ему 50-й год, и в нём трудно признать рьяного коммунара. Годы и опытность взяли своё.

 

Месть и казни только озлобляют людей. Если бы версальцы не так усердно расстреливали и ссылали в Нукагиву после своей победы, много семейств не осиротело бы и не сделалось врагами общества и правительства.

[Yorik]

Стратегические планы и действия версальской армии. – Оборонительная

линия федералистов. – Оставление инсургентами ворот Сен-Клу.

– Дюкатель. – Официальные известия о вступлении войска в Париж.

– Тьер и МакМагон у Мон-Валерьена. – Домбровский. – Вейссе и

секретарь Гютцингер. – Продажа ворот Сен-Клу. – Постепенное

занятие Парижа. – Последние прокламации Коммуны. – Пожары 24-го мая.

– Сражения 25-го мая. – Взятие огромных баррикад 25-го мая.

– Занятие высот Шомона и кладбища отца Лашеза. – Последние битвы

на улицах Парижа. – Потери армии и коммунаров. – Сражения на

баррикадах. – Рауль Риго. – Густав Шоде. – Заседания Национального

собрания. – Бегство и поимка Рошфора. – Убийство доминиканцев.

– Лувр и его библиотека. – Пленники в Мазасе. – Приказы о поджогах

и поджигатели. – Убийство архиепископа и ларокетских заложников.

– Расстреливание массами. – Ложные пожарные. – Делеклюз. – Мильер.

– Варлен. – Версальские пленники: Асси, Вердюр, Юрбен, Тренке, Груссе,

Режер, Верморель. – Ферре. – Статистика коммунаров. – Возможно ли

в близком будущем возрождение коммуны? – Члены Коммуны в общественной

и частной жизни. – Главная причина восстания и главный контингент Коммуны.

– Мнение Мадзини и Росселя. – Коммуна в настоящее время.

– Судьба главных коммунаров. – Необходимость кротких мер.

– Уроки, которые можно извлечь из истории Коммуны.

 

 

В воскресенье, 21-го мая, первые отряды версальской армии вступили в Париж. Каким образом произошло это — до сих пор не разъяснено вполне, но в то время, когда одни историки Коммуны объясняют это простою случайностью, всегда возможною во время хода военных действий, другие видят в этом явную измену. Мы приведём главные варианты рассказов об этом событии, но прежде всего обратимся к стратегическим планам и действиям армии, которые оставляли в стороне при изложении внутренних дел Коммуны.

 

При начале восстания все южные форты Парижа, кроме Мон-Валерьена, были в руках Коммуны.

В первых числах апреля версальская армия заняла, без сопротивления со стороны жителей, местечки Шатийон, Мёдон, Бельвю, Севр и Сен-Клу; отдельные отряды утвердились в Рюйеле, Нантере, Вильнёв-л-Этане. Южная ограда Парижа, бастионированная от ворот Майо до Жантийи, представляла только один доступный пункт — в Пуан-дю-Жур, но его прикрывал форт Исси, и потому поведены были траншеи и воздвигнуты батареи против этого форта, и прервано телеграфное и железнодорожное сношение Парижа с югом, по дороге в Орлеан.

 

Постепенно были заняты в этом направлении, но не без жаркого боя, деревня Коломб, Курбвуа, редут Женвийер, и замок Бекок, откуда батареи начали действовать против батарей Клиши и Аньера.

Заняв эту последнюю станцию, версальцы ограничили действия инсургентов правым берегом Сены. Они нападали ежедневно на траншеи между Кламаром и Шатийоном, но были постоянно отражаемы. Скоро потеряли они важный передовой пункт — деревню Мулино, взятую приступом, потом кладбище, парк и траншеи форта Исси, железнодорожную станцию Кламар и сообщения между фортами Ванв и Исси, наконец, и этот последний форт, оставленный своими защитниками, по невозможности в нём держаться. Та же участь постигла вскоре и форт Ванв.

 

Перейдя Сену, версальцы отрыли параллель в 1.500 метров длины от моста Бийянкур до квартала Принцев, и довели её до Монмартра.

Другой корпус отрыл параллель позади озера Булонского леса. Всякий день армия, разрушая оборонительные работы и баррикады коммунаров, подвигались к стенам Парижа, где во многих местах уже были пробиты бреши.

 

Понимая, что приступ близок, коммунары усиливали огонь артиллерии, наносивший большой вред армии. На правом берегу залпы их даже ночью, при электрическом свете, не позволяли продолжать осадных работ между Отёйем и Пасси.

Со своей стороны осаждающие осыпали стены градом бомб и ядер с форта Мон-Валерьен и батарей Монтрету, Исси, Ванва и Булони.

 

Официальный рапорт главнокомандующего версальской армией говорит, что 21-го мая всё уже было готово к приступу, как вдруг пришло известие от начальника правого фанга атаки, генерала Дуэ, что войска, бывшие в траншеях, вошли в Париж через ворота Сен-Клу.

Рапорт прибавлял:

"Инженер Дюкатель узнал, что инсургенты, не выдержав огня батарей, покинули Пуан-дю-Жур и ворота Сен-Клу; тогда две роты с несколькими сапёрами и артиллеристами проникли, один за другим, через эти ворота в город".

 

Такое добровольное оставление поста, важнейшего во всей ограде столицы, и к завладению которым стремились все усилия осаждающих, было слишком странно со стороны коммунаров, упорно отстаивавших ещё накануне каждый клочок земли под стенами Парижа. Немудрено, что тут участвовал подкуп, хотя в этом не сознаются официальные историки Коммуны, приписывающие овладение городом храбрости версальской армии.

 

Генерал Винуа в своём сочинении “L'Armistice et la Commune”, упоминая об оставлении защитниками ворот Сен-Клу, что избавило армию от штурма, который повлёк бы за собой страшное кровопролитие, прибавляет:

"Нелегко объяснить настоящую причину упадка духа инсургентов в ту минуту, когда они позволили проникнуть нашим войскам в один из пунктов ограды. Огромные средства защиты, собранные ими, внушали ли им такое доверие, что они не могли и представить себе возможности для войск проникнуть в город там, где они прошли? Не следует ли приписать этот упадок духа трусости отрядов, которым была поручена оборона, или совершенному утомлению их, или привычке их пьянствовать, особенно по воскресеньям? Как бы то ни было, доказано, что в рядах инсургентов обнаружилась паника в воскресенье, 21-го мая".

 

Нельзя не сказать, что эти объяснения очень темны и произвольны.

Иначе объясняет этот случай министр публичных работ Ларси в своём рапорте главе исполнительной власти от 1-го июня 1871 года. По его словам, в три часа пополудни, 21-го мая, в то время, когда огонь батарей с особенной силой сосредоточился на стенах Парижа, близких к воротам Сен-Клу, из них вышел к бастиону человек, поднявший вверх белый платок в виде парламентского флага. Знак этот был замечен с аванпостов и командир этого отряда, запретив своим солдатам следовать за ним, пошёл навстречу этого человека, “жертвовавшего собой для отчизны”. Это был Жюль Дюкатель, служивший в парижском муниципалитете и живший близ Пуан-дю-Жура.

Увидя, что инсургенты, погибая от огня осаждающих, покинули эту часть ограды, он решился с опасностью для своей жизни уведомить об этом войска, чтобы они могли проникнуть в город этим путём, не делая приступа.

 

“Благодаря этим драгоценным указаниям”, войска вошли в Париж и заняли без сопротивления ворота Сен-Клу и два соседних бастиона. Уведомлённый об этом по телеграфу, генерал Дуэ тотчас занял войском всё пространство между укреплениями и виадуком, и пробился в Отёйские ворота, но уже после упорного сражения.

 

Дюкатель сообщил тогда генералу о возможности занять Трокадеро и взялся быть проводником отряда войск. Приведя их к баррикаде, преграждавшей Гренельскую набережную, Дюкатель пошёл впереди отряда парламентёром, несмотря на выстрелы, раздававшиеся с баррикады, убедил инсургентов отступить, ввиду невозможности сопротивления, и отряд, перейдя баррикаду, занял Трокадеро.

Но отступая, инсургенты увели с собою Дюкателя и у военной школы составили импровизированный военный совет, чтобы судить парламентёра и расстрелять. По счастью, войско дошло скоро до школы и, разогнав совет, спасло Дюкателя.

За этот смелый подвиг ему дали кавалерский крест Почётного легиона и казённое место с хорошим содержанием, да по почину газеты “Liberte”, подписка, объявленная в его пользу, дала до ста тысяч франков.

 

И в этом рассказе есть что-то не совсем ясное и недосказанное. О нём не упоминают монархистские историки Коммуны, и ни слова не говорят о подкупе, как виконт де Бомон-Васси в своей “Histoire authentique de la Commune de Paris”.

Только легитимист Леонс Дюпон в своих “Souvenirs de Versailles pendant la Commune” приводит по поводу занятия ворот Сен-Клу чрезвычайно любопытный эпизод, подробности которого не позволяют сомневаться в его правдивости. Вот что он говорит.

 

21-го мая в два часа Тьер со своим обыкновенным конвоем жандармов приехал к Мон-Валерьену, где его встретил МакМагон, с утра наблюдавший за обширным периметром между фортом Ванв и воротами Нёйи. Маршал и глава правительства стали прогуливаться в бастионе, разговаривая о положении дня. Тьер спрашивал, достаточно ли подвинулись осадные работы для того, чтобы сделать приступ. МакМагон отвечал, что раньше четырёх дней ничего нельзя предпринять, и что вообще он не советовал бы брать город приступом, так как, не говоря уже о страшных потерях, какие могут быть при штурме, надо будет опасаться, что солдаты, разъярённые сопротивлением, ворвавшись в город, займутся в нём грабежом и убийствами противников, причём могут пострадать и мирные жители.

 

Тьер в задумчивости слушал эти объяснения и вдруг спросил:

"Так вы думаете, что было бы благоразумнее, если бы войска вошли в ворота, а не в брешь?"

Маршал отвечал наклонением головы.

Тогда Тьер, как бы разговаривая сам с собою, сказал тихо, но так, что его слышали окружающие:

"Кто знает! Может быть, это и случится!"

Не успела ещё свита беседовавших прибрать комментарии к этим странным словам, как вдруг маршал, смотревший в подзорную трубу, отнял её от глаза, протёр несколько раз, опять направил на стены Парижа и вдруг закричал:

"Но наши войска уже на стенах!"

 

В то же время в бастион вошло несколько высших офицеров, вооружённых хорошими биноклями, и все они объявили, что видели красные панталоны на гласисе парижских укреплений. Не было более сомнения: часть войск заняла ворота Сен-Клу и окружавшие их бастионы. Тьер, убедившись в этом, начал прерывистым голосом давать советы маршалу, какие меры следует принять в таком случае. Тот отвечал, что сообразит, что надо делать.

 

Тьер однако продолжал настаивать сухим и повелительным тоном. Маршал потерял терпение и, покраснев, отвечал так, что слышали все присутствовавшие:

"Господин президент! На мне лежит ответственность за борьбу, которая начиная с этой минуты сделается страшною между войсками, командуемыми мною, и федералистами. Вы можете снять с меня ответственность, лишить меня командования, но пока вы оставляете его за мною, я один здесь могу отдавать приказания и, с вашего позволения, сейчас удаляюсь с моим штабом — составить план действий, о котором я буду иметь честь вам доложить".

Тьер, не привыкший встречать противоречия, особенно в своём МакМагоне, понял однако, что в этом случае должен уступить, и отправился обратно в Версаль, пробормотав, что маршал пользуется всем его доверием.

 

Отчего же инсургенты очистили ворота Сен-Клу, и в них без боя вступили версальцы?

Леонс Лавернь прямо обвинил в этом Ярослава Домбровского, которому 6-го мая Коммуна поручила командование всеми федеральными силами правого берега Сены.

Он родился около 1833 года на Волыни [13.11.1836 г. в Житомире], воспитывался в 1848 году в кадетском корпусе в Петербурге, потом вышел первым в офицеры генерального штаба; затем сражался на Кавказе и за храбрость был награждён орденом. Стоя с полком в Варшаве, он подготовил вместе с польскими патриотами восстание 1863 года и, в особенности, возбуждал офицеров перейти на сторону инсургентов или, по крайней мере, не сражаться против них.

Арестованный ещё в 1862 году, он просидел больше года в варшавской цитадели и не мог принять деятельного участия в движении 1863 года. Приговорённый к смертной казни, он был помилован и осуждён к ссылке в Сибирь.

Отправившись к месту назначения с девицею Свидзинскою, пожелавшею разделить с ним изгнание, он с её помощью бежал с дороги, скрывался несколько времени в Петербурге, потом бежал заграницу, жил в Швейцарии и Пруссии; в Париже был в 1865 году членом эмиграционного комитета; в 1866 г. во время австрийской войны был в Чехии и написал по-польски сочинение “Прусская война 1866 года”.

Держась панславистских идей, он поссорился с польской эмиграцией и поселился в Париже. В конце 1869 года он был заключён в Мазас, где просидел восемь месяцев и был обвинён, вместе с тремя соучастниками, в подделке русских ассигнаций. Сенский суд оправдал его в июле 1870 года.

Во время осады Парижа он был главою польского и гарибальдийского легиона. Гарибальди звал его в свой отряд, но Трошю не пустил его улететь из Парижа на воздушном шаре. После капитуляции Парижа Домбровский был членом центрального комитета национальной гвардии, но не принимал участия в революции 18-го марта. Только после неудачной попытки коммунаров двинуться на Версаль он был назначен парижским комендантом на место Бержере.

Это поручение было дурно принято национальною гвардией, и Коммуна, чтобы оправдать своё назначение, издала прокламацию, в которой уверяла, что Домбровский защищал независимость Кавказа, был главою польского восстания 1863 года и генералом под начальством Гарибальди.

В сражениях с версальцами у Нёйи Домбровский отличился храбростью, и генерал Винуа писал, что его войска много терпели от энергии поляка.

 

Несмотря на то, что он пользовался расположением комитета общественного спасения, Домбровский не настолько был предан Коммуне, чтобы пламенно желать погибнуть вместе с нею.

"Но он, может быть, никогда не почувствовал бы в себе инстинкта измены", -

прибавляет Дюпон, -

"если бы у него не было секретаря Гютцингера".

 

У этого секретаря был друг Вейссе, авантюрист, вечно нуждавшийся в деньгах и искавший случая нажиться. Во время Империи он бросался в разные предприятия, тёмные и химерические, и ни в чём не имел успеха. Во время войны был поставщиком башмаков для армии и снабжал провиантом департаменты, занятые неприятелем, вместе с Оскаром Плана, депутатом, винным торговцем и мэром Коньяка. Совершая разного рода покупки, не всегда удачные, Вейссе задумал, чтобы нажиться разом, купить, конечно, на чужие деньги, кого-нибудь из коммунаров.

Близко знакомый с адмиралом Сессе, другом Бартелеми Сент-Илера, секретаря Тьера, Вейссе скоро получил удостоверение, что правительство не прочь купить доступ в Париж, через какие-нибудь ворота, вместо того, чтобы брать их приступом. В этой сделке Вейссе рассчитывал получить хороший комиссионерский процент, не говоря о благодарности отечества за патриотическое стремление — положить конец братоубийственной войне.

Он начал убеждать перейти на сторону версальцев батальонных командиров национальной гвардии, недовольных Коммуною. Двое из них, Кадор, командир 8-го, и Шерве — 165-го батальона, склонились на его сторону.

Полковник Анри Прудом, начальник штаба генерала Бержере и военной школы, готов был передать эту школу, префектуру и ратушу, но требовал, чтобы версальское правительство сделало некоторые уступки.

Из Версаля отвечали, что Тьер отказывается произвести сильную диверсию на самый центр Парижа и рассчитывает ограничиться уступкою одних или двух ворот, находящихся в заведывании генерала Домбровского.

 

Тогда Вейссе принялся действовать на секретаря его. Гютцингер являлся то на одну, то на другую из семи квартир, занимаемых в Париже Вейссе, рассказывал о неподкупности своего генерала, о неблагодарности к нему Коммуны, о его планах всемирной республики и стремлении к диктатуре. Наконец, устроилось свидание между Вейссе и самим Домбровским в отеле на Вандомской площади (Дюпон входит в малейшие подробности относительно квартир, костюма, обстановки, действующих лиц, их беседы и говорит дальше, от кого именно узнал всё это). Вейссе на свидании держал себя строго, говорил мало, ждал предложений. Домбровский рассыпался в упрёках Коммуне, представляя её в самом отвратительном виде:

"Эти люди, покрытые грязью и кровью, подлецы с инстинктами тигра... Про меня скажут, что я продался... Пусть говорят! Я рискую своей головою. Меня могут расстрелять, убить изменническим образом. Надо, по крайней мере, чтобы я оставил кусок хлеба моей жене и детям".

 

Эти слова, как и подробности всего рассказа, Дюпон взял из брошюры, вышедшей в 1873 году в Брюсселе под названием “Un episode de la Commune et du gouvernement de M. Thiers”. Этот “Эпизод Коммуны и правительства Тьера” написан госпожою Форсан-Вейссе, вдовою самого Вейссе, не имевшею никаких причин лгать на обоих покойников: своего мужа и Домбровского.

 

На свидании заговорщиков не было, однако, решено ничего положительно. Уговорились только о сумме: миллион генералу, триста тысяч франков Гютцингеру и его друзьям-комиссионерам, двести тысяч другим лицам. Переговоры о том, как произвести уплату и какими бумагами, продолжались. Вейссе, являвшийся несколько раз в вандомский отель, стал казаться там подозрительным. Свидания продолжались в наёмной карете, кучер которой был предан Вейссе. Но этот комиссионер имел неосторожность отвезти секретаря в той же карете по дороге в Версаль, чтобы там представить его кому следует. Шпионы Коммуны узнали Гютцингера. Комитет общественного спасения, как меру безопасности, назначил гражданских комиссаров к трём генералам иностранного происхождения на службе Коммуны: Ла-Сесилия, Домбровскому и Врублевскому.

Вейссе не потерял, однако, бодрости и продолжал вести переговоры, прибегая к переодеваниям и перенеся центр своих операций в Сен-Дени, в гостиницу “Белого Кролика”. Он возбудил подозрение, и в одну из его квартир явились агенты Коммуны, чтобы арестовать его. Не найдя хозяина, они захватили его жену и друга Гюттена; последний успел бежать, но госпожу Вейссе заперли в тюрьму Сен-Лазар. Муж её в это время окончательно условился с Домбровским, обещавшим за полтора миллиона открыть версальцам ворота Сен-Клу, Пуан-дю-Жура и Отёй.

 

Последнее свидание должно было произойти в “Белом Кролике”. Гютцингер отправился туда, чтобы получить от Вейссе часть суммы в задаток. Секретарь ехал на прекрасном арабском жеребце из бывших императорских конюшен. По дороге ему попался пьяный офицер Коммуны с патрулём, заподозрил его в шпионстве и велел отвести в центральный комитет. Там, к счастью, был сам Домбровский и приказал освободить Гютцингера. Но время уже было потеряно, и свидание отложено на другой день, 20 мая. Условились свидеться на нейтральной почве, на равнине Сент-Уана.

Об этом узнала госпожа Мюллер, жена привратника в доме, где жил Вейссе, и, вероятно, донесла Коммуне.

 

Домбровский между тем сделал все приготовления к сдаче трёх ворот. Утром он отправил к ним Гютцингера с приказанием прекратить артиллерийский огонь, опустить подъёмные мосты, а войскам отступить к пунктам, удалённым от ограды. Секретарь исполнил это поручение и на том же арабском коне отправился через Сент-Уанские ворота навстречу Вейссе, ждавшему его у аванпостов. Вейссе приехал на свидание в маленьком купе со своим другом Оскаром Плана, но вышел из экипажа, а тот остался ждать его возвращения.

 

Вейссе и Гютцингер, оставивший свою лошадь, сошлись на открытой равнине, где их можно было видеть издалека.

"Привезли деньги?" - спросил секретарь.

"Вот они", - отвечал агент, передавая пачку банковских билетов в 20 тысяч, -

"А где свободный пропуск?"

Гютцингер отдал ему бумаги, рассказал о распоряжениях Домбровского и они пошли, разговаривая, к месту, где секретарь оставил свою лошадь, чтобы вернуться по домам. Плана следил за ними из окна кареты.

Вдруг кучер его закричал:

"Спасайтесь! Господина Вейссе арестуют!" -

и в ту же минуту ударил по лошадям, помчавшимся по дороге к Версалю.

Вслед им зажужжали пули из револьвера, но попали только в экипаж. Гютцингер и Вейссе были схвачены и приведены к Теофилу Ферре. Свирепый коммунар приказал отвести секретаря Домбровского в тюрьму для производства над ним следствия, а Вейссе, как уличённого в сношениях с версальцами и в шпионстве, расстрелять немедленно.

Приговор над несчастным был исполнен на Новом мосту. Гютцингер, воспользовавшись беспорядком при вступлении версальцев в Париж, успел уйти из тюрьмы и скрыться. Домбровский, видя, что замысел его не удался, искал смерти на баррикадах. Раненый смертельно на баррикаде Орнана, он умер в госпитале Ларибуазьера, не получив даже и тех двадцати тысяч франков, которые были вручены его секретарю.

 

Ручаться за совершенную точность этого рассказа, конечно, нельзя, хотя он весьма правдоподобен. Что известное пространство у ворот Сен-Клу, Пуан-дю-Жура и Отёй оставалось 21 мая без защитников, факт этот не подлежит сомнению. Дюкатель узнал об этом случайно и решился, подвергая опасности свою жизнь, сообщить об этом версальским войскам.

За тремя ротами в Париж вошла дивизия Дуэ. Мак-Магон приказал и всей армии следовать этим же путём.

 

В Версале узнали об этом вечером. Крики в честь Тьера и армии раздались по городу. В восемь часов собрались в залах президента депутаты, поклонники, чиновники во фраках и белых галстуках. Тьер поздно сел обедать и вышел к посетителям только в десять часов со свитою генералов. Он принимал поздравления с видом победителя и повторял всем заученную фразу:

"Мы вошли в город раньше, чем я предполагал. Лучше исполнить больше чем обещаешь, нежели обещать более, чем можешь исполнить".

В 11 часов Тьер ушёл спать. Радость в Версале была всеобщая.

 

Радоваться было однако же рано. Войска были, конечно, в Париже, но владели только самою незначительною частью его, между тремя воротами. Здесь они встретили незначительное сопротивление, повстречали в своём обходном движении такие баррикады, которые пришлось бы брать с огромными потерями, если бы надо было атаковать их с переднего фаса. А такими баррикадами усеян был почти весь город.

В ночь на 22 мая инсургенты успели опомниться от неожиданного появления версальцев в Париже и бросились к батареям. Загремели батареи, воздвигнутые ими у Монмартра, на площади Согласия, близ Тюльери. Подвигаясь медленно вперёд, версальцы заняли Елисейский дворец, разрушили громадную баррикаду на площади Эйлау, захватили ворота Дофина. Другую баррикаду на углу улиц Анжу и Сюзен они могли взять не иначе, как обойдя её садами и через дома.

 

Сильное сопротивление встретили они и при занятии церкви св. Августина, площадей Курсельской, Ваграмской, св. Фердинанда. Овладев военною школою, захватили 200 пушек, огромный склад пороху, разных припасов, амуниции, но вообще весьма недалеко подвинулись к центру города.

На следующий день были взяты вершины Монмартра с большим трудом и большими потерями. Войска начали атаку в четыре часа утра и только во втором часу удалось овладеть главною крепостью Коммуны, центром восстания, грозною позициею, с которой инсургенты могли разрушить весь Париж. Здесь было захвачено более ста пушек и большие склады оружия.

К вечеру 23 мая дивизии версальской армии, действуя с разных сторон, заняли уже огромный входящий угол, вершина которого перешла за центр города.

 

Что же делала в это время Коммуна?

Официальная газета от 22 мая не говорит ни слова о вступлении в Париж версальцев и только приглашает граждан

"идти на врага. Пусть ваша революционная энергия докажет, что можно продать Париж, но нельзя его ни сдать, ни победить. Коммуна полагается на вас, положитесь на неё".

Только на следующий день газета признаётся, что

"ворота Сен-Клу были сданы изменою и взяты версальцами, занявшими часть парижской территории".

Этою же прокламациею парижане приглашались не уклоняться от борьбы,

"так как борьба будущего против прошедшего, свободы против деспотизма, равенства против монополии, братства против рабства, солидарности народов против эгоизма притеснителей".

За этими громкими фразами следовали практические советы: устраивать баррикады, с которыми Париж непобедим, уничтожить по улицам мостовые и камни, втащить их на верхние этажи и на балконы, чтобы бросать в неприятеля и пр.

 

Прокламации официальной газеты от 24-го мая (3 прериаля) гораздо энергичнее, но короче; они приглашают версальских солдат оставить

"аристократов, привилегированных лиц, палачей человечества, монархистов, пьющих вашу кровь, как они пьют наш пот, и присоединиться к народу, который примет их с радостью".

Другими прокламациями комитет общественного спасения разрешает начальникам баррикад входить во все дома и брать из них всё, что необходимо для обороны.

 

Газета не печатала однако приказов, которые Коммуна отдавала своим генералам:

"Взрывать или сжигать все дома, мешающие системе защиты, и раздавать все вещи, взятые в этих домах защитникам Коммуны".

В приказе, данном начальнику баррикады улицы Шато д'О, гражданину Жаке, найденном на его трупе, сказано, что гражданин Жаке имеет право требовать от всех – предметов, полезных для устройства баррикад, и что

"граждане и гражданки, которые откажут ему в своём содействии, имеют быть немедленно расстреляны".

 

Несмотря на отчаянное положение Коммуны, она предлагала, от имени центрального комитета, распущение Национального собрания, удаление регулярной армии из Парижа на расстояние 25 вёрст, избрание временного правительства, и тому подобные несбыточные компромиссы, и не переставала лгать в своих прокламациях, печатая ещё 24 мая, что, несмотря на отчаянные усилия версальцев, они ни на дюйм не продвинулись вперёд и отражены везде, где только осмелились показаться.

Прокламация прибавляла, что

"большое число солдат уже перешло в наши ряды; товарищи их последуют толпою этому примеру, и в армии Тьера останутся одни жандармы".

 

Эта ложь, заставлявшая ослеплённых падать массами на баррикадах под ударами разъярённых солдат, была, однако, последнею. 24 мая вышел последний номер официальной газеты Коммуны.

 

Это был однако самый ужасный день в истории этой революции. В ночь на это число Коммуна начала жечь Париж. Одновременно запылали: дворец почётного легиона, контрольная палата и государственный совет, затем Тюльери, а утром пожар угрожал Лувру и его картинной галерее. Утром же загорелись министерство финансов, Пале-Рояль, улицы Риволи, дю-Бак, площадь Круа-Руж, потом дворец министерства юстиции, лирический театр и ратуша.

Всё течение Сены, начиная от законодательной палаты, было в огне; воздух был пропитан гарью и наполнен пеплом, неба не видать из-за дыма. К этой ужасной картине присоединялись взрывы, происходившие в отдельных домах кварталов Сорбонны и Пантеона.

 

МакМагон употребил все усилия, чтобы не дать распространиться пожарам, и в особенности спасти Лувр. На рассвете корпус генерала Сиссе занял школу изящных искусств, институт, монетный двор, уничтожил баррикады на улице Тарань и завладел Люксембургом под градом ядер с баррикад улицы Суфло.

Другая дивизия окружила с трёх сторон Пантеон, и инсургенты бежали из него, устилая улицы трупами. На правом берегу Сены корпус Дуэ занял Вандомскую площадь, Пале-Рояль и Тюльери, остановив действие огня, переходившего на Лувр.

Другие колонны очистили от инсургентов банк, биржу, почтамт, церковь св. Евстафия, консерваторию, учётную контору, дебаркадер северной и восточной дороги.

 

Везде надо было брать с большими потерями громадные баррикады. На некоторые из них, как на бульварах Орана и Рошешуар, инсургенты, прогнанные войсками, возвращались и снова пытались овладеть ими, но безуспешно.

К вечеру этого дня большая половина Парижа была уже в руках версальцев, и МакМагон перевёл свою главную квартиру в министерство иностранных дел.

 

Вне стен Парижа 25-го мая были взяты форты Монруж, Бисетр, Иври и несколько редутов. Внутри Парижа инсурекция была оттеснена в менильмонтанский и бельвильский кварталы, но, отступая, коммунары зажигали некоторые занимаемые ими здания.

Так, они сожгли склад гобеленовых обоев, запасные магазины, и др., везде оставляя массу пленных, но ещё более убитых.

 

В этот день армия заняла все мосты на Сене, дебаркадеры орлеанской и лионской дороги, ботанический сад, тюрьму Мазас, национальную типографию, театр “Folies dramatiques”, таможню, консерваторию искусств и ремёсел и пр.

К вечеру весь левый берег Сены был очищен от баррикад и инсурекции. На реке большую помощь войскам оказали канонерские лодки, стрелявшие картечью по инсургентам и содействовавшие занятию мостов.

 

На другой день взяты были самые крепкие позиции и баррикады коммунаров на площадях Трона, Бастилии, Шато д'О, в ротонде Вийеты, но они дорого стоили версальцам; многие из них пришлось брать не иначе, как с помощью артиллерии; заняв площадь Трона, войска не могли удержаться на ней под огнём соседних батарей и должны были, отступив, стать биваком в ближайших улицах. Здесь был убит генерал Леруа.

 

Инсургенты, отступая, сожгли таможенные магазины и сахарный завод.

К 27-му мая в их власти оставались только возвышенности Шомона и кладбище отца Лашеза. С этих местностей огонь наносил большие потери войскам, но, воздвигнув батареи на Монмартре, версальцы открыли в свою очередь губительный огонь по Шомону. Он был вскоре взят со множеством пушек и большими запасами снарядов.

Но и в этот день, хотя и утвердившись на кладбище отца Лашеза, войска не успели занять всех позиций инсургентов.

 

На другое утро взята огромная баррикада в улице Гаксо, причём захвачено много пушек и 2.000 пленных.

При занятии тюрьмы Ларокет освобождены 189 заложников; 64 были накануне расстреляны коммунарами. Они хотели взорвать церковь св. Амвросия, но войскам удалось перерезать проволоку, соединявшие бочки пороха с гальванической батареей.

По занятии бельвильской церкви были взяты все баррикады в улице Парижа; число пленных увеличивалось с каждым шагом войска. После взятия госпиталя св. Людовика последнею пала большая баррикада Тампльского предместья.

В три часа пополудни прекратилось всякое сопротивление. Восстание было подавлено. Только Венсенский форт оставался во власти инсургентов, но сдался на другой день по требованию армии.

 

Она действительно сделала много в полтора месяца осады и упорной восьмидневной битвы на улицах Парижа. Ей удалось подавить самую грозную из всех революций. Войска произвели значительные осадные работы, вырыли 40 вёрст траншей, воздвигли 80 батарей, вооружённых 350-ю пушками, овладели пятью фортами, сильно вооружёнными и защищаемыми отчаянно множеством фортификаций, а в самом Париже огромным числом баррикад и укреплений и многочисленною артиллерией. Распространение пожаров было остановлено, предупреждены взрывы и подкопы.

 

Потери инсурекции были громадны; одних пленных захвачено 25 тысяч, 1.600 пушек и более четырёхсот тысяч ружей. Уличные войны всегда губительны для осаждающих, но армия сумела избежать больших потерь, потому что не шла напролом на баррикады, не лезла на батареи, а обходила их, стараясь везде обойти укрепления и подавить инсургентов численностью войск.

По официальным цифрам, вся потеря войск во время этой междоусобной войны простиралась до 513 офицеров и 6.967 солдат, выбывших из строя убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Эта цифра действительно невелика, если даже увеличить её вдвое и сравнить с нею потери коммунаров и их отчаянное сопротивление. Только в немногих местах и в первый день вступления армии в город сопротивление было слабое со стороны Булонского леса, между воротами Майо и Дофина. Поэтому обвиняли в измене некоторые батальоны федералистов и, в особенности, 113-й.

22-го мая Трокадеро был занят войсками, прежде чем инсургенты могли приготовиться к защите. То же случилось на крутых баррикадах Триумфальной арки, Звезды, откуда коммунары бежали в беспорядке, а версальцы оборотили пушки против батарей, воздвигнутых на террасе Тюльери.

 

Клюзере сильно настаивал на том, чтобы в треугольнике между Трокадеро, аркой Звезды и площадями Эйлауской и Ваграмской была устроена вторая линия летучих укреплений, но Коммуна, по своей беспечности, не успела устроить этой линии и, при вступлении версальцев в Париж, принуждена была отступить за баррикады, воздвигаемые на скорую руку, так как заранее устроенных баррикад было не много.

Но и импровизированные стены поднимались быстро; над ними работали с лихорадочною поспешностью даже дети и женщины. Редких прохожих заставляли помогать коммунарам.

На площади Шателе две женщины в красных шарфах, с револьвером в руке, принуждали других приходивших туда женщин, особенно получше одетых, таскать камни для работавших на баррикаде.

 

Передвижения войск были однако так удачно комбинированы, что сильные баррикады брались в обход, а слабые тотчас же уничтожались. На иных находили трупы женщин в мундирах национальной гвардии.

При отступлении коммунаров на Пантеон инженерный капитан успел перерезать фитиль, по которому уже бежал огонь к подкопу, который должен был взорвать это здание. Баррикада на улице Гей-Люссак защищалась долго и упорно. Здесь же погиб Рауль Риго, прокурор Коммуны.

 

Это была замечательная личность. Отец Рауля, муниципальный советник, дал сыну блестящее воспитание. Отличный математик, Рауль жил уроками и работал в оппозиционных журналах, принимая деятельное участие во всех демонстрациях Латинского квартала, в волнениях школы правоведения и медицины. Взятый полицией за участие в тайном обществе, он был однако выпущен по недостаточности улик. Риго отличался редкостью суждений и цинизмом выражений, часто остроумных, но ещё чаще переходящих границы приличия. Вечно враждуя с полицией, явною и тайною, он преследовал её своими сарказмами и открывал все её планы.

В 1869 году он высидел четыре месяца в тюрьме с Гайяром и Ферре за уличные беспорядки и сопротивление властям, а в июле 1870 года был присуждён к 150-ти франкам пени и четырём месяцам тюремного заключения за брошюру “Великий заговор, мелодрама плебисцита”.

Сотрудник “Марсельезы”, он после революции 4-го сентября был сделан полицейским комиссаром. Враждуя с правительством национальной обороны, он участвовал в манифестации 31-го октября и, когда она не удалась, вышел в отставку.

Сделавшись сотрудником газеты Бланки “Отечество в опасности”, он поместил в ней несколько любопытных этюдов об агентах императорской полиции. Выбранный членом Коммуны, он начал управлять префектурой полиции вместе с Дювалем, заведывавшим военным отделом. Но когда Дюваль во время вылазки 4-го апреля был взят в плен версальцами и расстрелян, Риго сосредоточил всю власть в своих руках.

Как член исполнительной комиссии и делегат по надзору за общественной безопасностью, он арестовал и посадил в тюрьму столько народа, что даже Коммуна распорядилась осмотром заключённых и принятием от них жалоб.

Риго, обидевшись этим, вышел в отставку и сделан был прокурором, но по-прежнему имел большое влияние на полицию, где был делегатом друг его Ферре.

На заседаниях Коммуны он предлагал и принимал всегда самые крайние меры; запрещение газет происходило по его почину.

Он обличал своих товарищей в слабости и нерешительности, арестовал члена Коммуны Алексиса и не хотел выпустить его, несмотря на приказание Коммуны.

При вступлении армии в Париж, Риго вместе с Режером было поручено исполнение казни заложников. 23-го мая он отправился в тюрьму Сент-Пелажи и приказал при себе расстрелять республиканца Густава Шоде, 56-ти лет вместе с другими заключёнными.

 

Убийство Шоде нельзя было ничем оправдать. Даровитый адвокат, сотрудник “Прессы”, один из главных деятелей революции 1848 года, посаженный в тюрьму и изгнанный из Франции во время государственного переворота 1851 года, друг Прудона, мэр во время республики, сотрудник газеты “Siecle”, он был взят 13-го апреля в редакции по доносу Вермерша, редактора “Отца Дюшена” за то, что не допустил толпу овладеть ратушею 22-го января 1871 года. Заключённый в Мазас, он был переведён потом в Сент-Пелажи и расстрелян без всякого суда. Рауль Риго сам командовал стрелявшими, потом отдал приказание зажечь Тюльери, Пале-Рояль и министерство юстиции и сам присутствовал при сожжении домов Круа-Ружа [Красного Креста].

 

На другой день он отправился на улицу Гей-Люссак, где жила его любовница, актриса театра “Delassements comiques”. Но баррикада у её дома была уже взята, и солдаты, видя как он входил в дом в мундире батальонного командира национальной гвардии, выстрелили в него, но, не попав в него, бросились за ним в дом. Он сдался без сопротивления, назвал себя и отдал свой револьвер. Его повели в Люксембург.

По дороге им встретился офицер генерального штаба, спросивший у пленника его имя.

Тот отвечал:

"Кончайте со мною! Долой убийц! Да здравствует Коммуна!"

Офицер выстрелил ему в упор в голову; сержант 38-го полка покончил с несчастным, бившимся в предсмертных судорогах, всадив ему ещё заряд в грудь. Труп коммунара, которому не было и 25-ти лет, оставался неубранным весь день.

 

Во многих улицах Парижа сопротивление было самое отчаянное. Так, близ Фонтенеблоской заставы, в Бют-о-Кайль, шесть тысяч инсургентов дрались в течение тридцати часов, отстаивая эту местность. Чтобы оттеснить коммунаров, генерал Сиссе потребовал подкрепления в три полка и батареи артиллерии.

 

В то время, когда пожар свирепствовал в лучших частях и зданиях Парижа, некоторые здания спасены были от истребления очень простым средством. Так, один из чиновников министерства, видя, что туда явились агенты Коммуны и начали обливать стены петролеумом, предложил им удалиться — за определённую сумму, и коммунары, взяв деньги, спокойно ушли из министерства.

Некоторые кварталы, как Сент-Оноре и Сен-Жермен, приняли версальцев как избавителей; в последнем квартале ещё до вступления в него солдат национальные гвардейцы, не принадлежавшие к Коммуне, начали драться с инсургентами.

 

26-го мая по взятии семи баррикад площади Шато-д'О, дело Коммуны было уже окончательно проиграно, хотя она владела ещё несколькими местностями, и 27-го мая Тьер мог уже отправить в департаменты Франции депешу, возвещавшую подавление восстания.

За несколько дней перед тем, он произнёс в Национальном собрании речь, полную трескучих эффектов, в которой возвещал, что

"Париж возвращён своему настоящему властителю Франции".

Крики восторга и рукоплескания не раз прерывали эту речь, в конце которой Тьер объявил, что армия заслужила благодарность отечества.

 

Приверженец его, Кошери, предложил распространить эту благодарность и на Тьера. Собрание всё поднялось со своих мест и приняло это предложение. Остался сидеть только один депутат, парижский работник Толен. Не выйдя в отставку, как другие депутаты Парижа, Локруа, Розуа, Флоке, Мильер, Толен не хотел, однако, радоваться взятию своего родного города.

Тьер, конечно, отвечал, что выраженная ему благодарность — такая награда, выше которой он не может ожидать.

Жюль Симон предложил тотчас же восстановить Вандомскую колонну и искупительную часовню Людовика XVI, разрушенную варварами. Но колонна должна быть воздвигнута без статуи Наполеона. Туманный оратор признавал наполеоновские победы, но не виновника их, и против этой нелогичности не возражал никто, не исключая Тьера, задумавшегося о чём-то в это время, вероятно — о своём собственном апофеозе.

Победитель Коммуны ему казался, конечно, выше победителя при Аустерлице.

Собрание постановило, что на колонне будет “статуя, представляющая Францию”. Против этого постановления вотировал только один Толен.

 

Кроме заседания собрания, Версаль был в это время взволнован поимкою Рошфора, привезённого туда в ручных кандалах, надетых также и на его секретаря Муро.

Редактор “Mot d'Ordre”, предвидя плохой конец Коммуны и боясь погибнуть вместе с нею, задумал бежать из Парижа ещё 20-го мая. Паскаль Груссе дал ему паспорт и пропуск, с которыми он надеялся пробраться заграницу. Отправившись со своим секретарём на западную линию железной дороги, которую ещё охраняли пруссаки, агитатор совершенно преобразился: он не только остриг под гребёнку свои густые курчавые волосы, но и сбрил свою эспаньолку.

Несмотря на это, он был арестован на дебаркадере в Мо агентами версальского правительства, получившего сведение о бегстве от полиции самой Коммуны, как уверяли некоторые.

Отряд прусских улан проводил пленника до Сен-Жермена, где генерал Галифе встретил его ругательствами и сожалениями, что не может расстрелять его тотчас же.

Привезённый в Версаль, он и там был встречен криками:

"Смерть Рошфору! На фонарь каналью!"

В тюрьме прежде всего осмотрели его багаж; он был невелик и состоял из романа Дюма “Три мушкетёра” и ящика с 250 сигарами. Директор тюрьмы конфисковал сигары и, на протест заключённого отвечал, что будет выдавать их по одной. Из карманов Рошфор вынул много свёртков с наполеондорами и драгоценных вещей: булавок с бриллиантами, золотых часовых цепочек, брошек, браслетов и других принадлежностей женского туалета.

"Сколько здесь денег?" - спросил директор.

"Не знаю, сосчитайте", - отвечал небрежно пленник, но когда ему сказали, что тут десять тысяч франков с чем-то, вскричал:

"Меня обокрали на двадцать франков!"

Пересчитали снова и оказалось, что действительно ошиблись в одном наполеондоре. Но тюремный доктор заметил Рошфору:

"Крадут только те, которые принадлежат к Коммуне".

Драгоценные вещи были оценены приблизительно в 18 тысяч франков.

 

Первый допрос, снятый с Рошфора, показал, что дело его может принять очень дурной оборот. Полицейский комиссар обвинял его, между прочим, в возбуждении к ниспровержению законного правительства, к грабежу и убийствам, а за это закон определял смертную казнь.

Агитатор упал духом и потребовал к себе тюремного священника. Неизвестно, успел ли аббат Фолле успокоить пленника, но тот вскоре получил известие, что преступления его против общих законов искусными юристами отнесены к числу политических, и поэтому за них полагается меньшая степень наказания. За него хлопотали в самом правительстве; он знал, что делается, не получая газет.

Сами тюремщики передавали ему письма друзей, и однажды инспектор тюрьмы перехватил письмо Жюля Фавра к Рошфору. О чём писал министр, известно одному Тьеру, которому прислали письмо Фавра. Сидя в тюрьме, Рошфор легитимировал детей своих: сына и дочь, - и передал им свои права и звание, на законном основании.

 

Убийство Шоде и четырёх жандармов было только началом страшных неистовств Коммуны, мстившей версальцам за Взятие Парижа.

Давно уже на заседаниях Коммуны раздавались голоса, требовавшие казни заложников.

Юрбен хотел расстрелять десять человек, выведя их на аванпосты, чтобы версальцы видели их смерть. Амуру требовал, чтобы за каждого убитого коммунара казнили троих, преимущественно попов, "так как ими дорожат больше, чем солдатами".

 

И убийцы начали с попов. Четырнадцать доминиканцев, священников и профессоров в училище Альберта Великого были арестованы ещё 19-го мая и заперты в Бисетр. У них отняли всё, даже молитвенники.

25-го утром их повели в мэрию, объявили, что оттуда выпустят на свободу, но заперли в дисциплинарную тюрьму, в улице Италии. Часа в два, Серизье, командир 101-го батальона национальной гвардии, вошёл к ним со словами:

"Эй, вы, рясы! Вставайте, вас отведут на баррикады!"

Их хотели поставить на баррикаде, чтобы остановить залпы и напор версальцев, но против неё открыли такой сильный огонь, что коммунары не решились идти вперёд и опять заперли несчастных в тюрьму.

Часа в четыре последовал новый приказ Серизье: выходить поодиночке на улицу. Несчастных окружили коммунары, при них же зарядившие ружья.

"Пойдёмте, дети мои, во имя Божие!" -

сказал приор доминиканцев и вышел первым. Раздались выстрелы: выходившие монахи один за другим падали под пулями. Спаслось только двое; они упали на землю и притворились мёртвыми. Двенадцать тел были найдены по занятии улицы версальцами. Это было ничем не оправдываемое убийство ни в чём невиновных монахов.

 

Ещё менее были, конечно, виноваты здания, и однако коммунары положительно намеревались сжечь весь Париж. Не их вина, если это им не удалось. Они зажигали Лувр несколько раз, но сторожа успевали гасить огонь и ввести во дворец несколько солдат, начавших стрелять по зажигателям, которые успели расстрелять только двух привратников и обратились в бегство, думая, вероятно, что Лувр уже заняли значительные силы версальцев.

 

Погибла только драгоценная Луврская библиотека. Коммунары, ворвавшись к привратнику, потребовали, чтобы он разлил петролеум по залам, или он будет немедленно расстрелян.

"Расстреливайте",-

отвечал привратник, -

"но я не стану жечь библиотеку".

Жена его выказала такую же твёрдость.

Зажигатели стали переговариваться между собою, потом заперли мужа и жену в их комнате и, сказав:

"Мы не расстреляем вас, но вы всё равно изжаритесь вместе с книгами!" -

зажгли библиотеку, где погибло более ста тысяч книг, редких изданий, рукописей, исторических документов. Только чудом, запертые супруги спаслись от смерти при пожаре библиотеки.

 

В Мазасе было до пятисот заключённых; 25-го мая их выпустили на свободу, но они очутились на баррикадах, воздвигнутых вокруг тюрьмы. Там их принуждали принять участие в битве, многие отказывались, и их тотчас расстреливали; другие притворно соглашались защищать баррикады и потом, при удобном случае, бежали с них; некоторые, наконец, остались в тюрьме и спаслись с приходом войск.

 

Директор тюрьмы, креатура Коммуны, объявил своим подчинённым, чтобы они все уходили, так как тюрьма будет взорвана. Сторожа действительно подтвердили, что ночью бочки с порохом были зарыты в саду и положены в сточные трубы. Но один из заключённых, Бакон, уговорил однако тюремщиков запереть ворота и никого не впускать в них, а директора тюрьмы арестовать как заложника и ждать окончания борьбы. Таким образом продержались они до появления версальцев, хотя инсургенты несколько раз порывались ворваться в тюрьму и стреляли в окна. Только быстрота, с какою армия занимала одну часть города за другою, спасала его от разрушения.

 

Вот какой приказ найден был на трупе Делеклюза:

"Гражданин Мильер во главе 150-ти человек ракетной команды (les fuseens) зажжёт подозрительные дома и публичные монументы на левом берегу. Гражданину Дерёру с 100 поручены 1-й и 2-й округ; гражданину Бийоре, также с 100 — 9-й, 10-й и 20-й округ; гражданину Везинье с 50-ю поручаются специально бульвары от Магдалины до Бастилии. Эти граждане должны войти в соглашение с начальниками баррикад для обеспечения приведения в действие этих приказаний.

Париж, 3 прериаля, года 79.

Подписано: Делеклюз, Режер, Ранвье, Жоаннар, Везинье, Брюнель, Домбровский".

 

Надзор за поджигателями был поручен вольным стрелкам Коммуны, носившим мундир пеших егерей. Они руководили поджогами, передавали приказания Коммуны, не допускали тушить пожар, расстреливали пожарных, являвшихся на помощь.

Труднее всего им было сжечь Тюльери. До двадцати раз они возвращались ко дворцу с бочками петролеума и поддерживали огонь, часто потухавший.

Ратушу поджигали так усердно, что, замешкавшись в её бесчисленных переходах, многие не успели уйти вовремя и погибли в пламени при взрыве части здания, подкопанного порохом.

 

В некоторых местах коммунары поступали хуже разбойников. Так, ворвавшись в дома между театрами Амбигю и Сенмартенских ворот, они разграбили погреб ресторана Дефьё, а потом и все квартиры, предаваясь всяким неистовствам.

Один из жильцов, не вытерпев оскорбления, нанесённого его жене, ударил по щеке негодяя. Тогда рассвирепевшая шайка злодеев начала убивать несчастных. Преследуя безоружных по всем этажам, не щадя женщин и детей; потом они подожгли оба театра, и пожар этого участка продолжался три дня.

 

В поджогах участвовало много женщин, даже детей. Другие женщины дрались на баррикадах, одетые солдатами. Одна из них, молодая и красивая, на бульваре Клиши убила из револьвера офицера и ранила двух солдат. Её тут же расстреляли. Она умерла, осыпая проклятиями правительство.

Вообще, войско, озлобленное сопротивлением, пожарами и потерею товарищей, не давало никому пощады и без суда убивало коммунаров, захваченных на баррикадах или в бегстве.

 

Самое сильное впечатление произвело убийство парижского архиепископа и товарищей его заключения в Ларокетской тюрьме. Когда войска заняли эту тюрьму, в ней находилось 169 заложников, ожидавших участи, постигшей уже их товарищей: шестеро из них были расстреляны вечером 26-го мая; 54 – в ночь на 27-е мая и четверо – 27-го вечером.

Первыми шестью жертвами были архиепископ, первый президент суда Бонжан, аббат Дегерри, два иезуита, Клер Дюкудре и аббат Аллар, отличавшийся самоотвержением в госпиталях и на перевязочных пунктах. Ротный командир 108-го батальона национальной гвардии Вириг, явившись в тюрьму, потребовал их выдачи неизвестно по чему приказанию. Их вывели на двор тюрьмы. Пока они шли, окружённые убийцами, архиепископ Дарбуа говорил им, что они совершают преступление, что он всегда стоял за мир и согласие, что он писал в Версаль, но не получил ещё ответа, что он никогда не был противником истинной свободы, но готов умереть, поручая себя Богу и прощая своим убийцам.

Он едва успел сказать эти слова, как отряд выстрелил в несчастных, приставленных к стене. По первому залпу упали не все жертвы; последовал второй залп — и после него остался ещё архиепископ, с поднятыми к небу руками. Тогда к нему подошёл Вириг и выстрелил в упор.

Тела шести казнённых были под утро привезены на кладбище отца Лашеза и брошены все вместе в одну яму, без гробов и саванов.

Вириг был захвачен в плен через день после убийства, уличён в нём и тотчас же расстрелян.

 

54 заложника, в числе которых было 14 духовных лиц и 36 полицейских, были увезены ночью в улицу Гаксо, где в увеселительном саду расстреляны из револьверов толпою, состоявшею из самых низких подонков общества. Тела их были брошены тут же в погреб.

 

В эти печальные дни, когда ненависть между двумя враждующими сторонами разгоралась всё с большим озлоблением, было много примеров беспощадного и беззаконного истребления с обеих сторон. Но должно сказать, что солдаты, как победители, истребили гораздо больше коммунаров. Несмотря на приказ МакМагона — щадить тех, кто отдавал оружие, убивали даже тех, у кого его вовсе не было. Несколько лиц было расстреляно вместо известных членов Коммуны: Бильоре, Ферре, Валлеса и других, хотя погибшие и уверяли, что они вовсе не коммунары.

 

Встречаются и черты человеколюбия наряду с бесполезной жестокостью. 28-й линейный полк, расстреляв одного инсургента, захваченного с двумя мальчиками, принял их в число полковых детей.

Маркитантку Коммуны поймали с ребёнком и с бутылкою керосина. Капитан расспросил, есть ли у мальчика родные и, получив в ответ, что отец его убит, и он круглый сирота, дал обещание усыновить его, а мать расстрелял.

 

Уменьшению пожаров содействовал дождь, ливший 26-го и 27-го мая, но ещё большую помощь оказали пожарные, прибывшие со своими инструментами не только из многих городов Франции, но также из Брюсселя, Антверпена и Лондона. Везде, где они являлись заливать ещё горевшие здания, им помогали сами парижане.

Так спасены были театр Шателе, Гобелены, церковь Богородицы, главный госпиталь (Hotel Dieu), церкви св. Евстафия, Магдалины, Жерве, Троицы, Сретения, министерство иностранных дел, Сендениские и Сенмартенские ворота, Люксембург, Июльская колонна и другие сооружения, более или менее пострадавшие от пламени.

 

Но между гасителями являлись и ложные пожарные, вместо воды поливавшие здания петролеумом из своих труб. В двух или трёх случаях эти варварские проделки были обнаружены, и виновных рассвирепевшая толпа разрывала на части или бросала в огонь.

 

Между поджигателями были, однако, не одни коммунары. В поджогах принимали участие личная месть и политические расчёты.

Адмирал Сессе, которого уж никак нельзя заподозрить в клевете, призванный свидетелем в следственную комиссию, прямо объявил, что пожар Тюльери, Ратуши, министерства финансов и счётной палаты — дело бонапартистов. Эти здания, где хранилась всякого рода масса документов и отчётов, относящихся к Империи, одни сгорели дотла.

Кому же выгодно было истребление всех документов, компрометирующих эту позорную эпоху, называемую Второю Империею, и её императора-авантюриста?

 

МакМагон приводит официальную цифру расстрелянных без суда коммунаров в течение недели в 15 тысяч. Генерал Аппер считает её вдвое, но и эта цифра должна быть далека от истины. Гибли, как всегда и везде, люди безвестные, бедные, простые орудия в руках честолюбцев.

Из вождей и руководителей Коммуны большая часть бежала. Охотно встретили смерть немногие, не искавшие спасения, не ждавшие помилования.

 

В числе их одно из первых мест занимал старый талантливый журналист и республиканец Делеклюз.

Он родился в 1809 году, был замечательным юристом и с 1830 года участвовал во всех политических волнениях и заговорах. Принуждённый бежать в Бельгию в 1835 году, он стал издавать в Шарлеруа газету, потом, вернувшись во Францию, сделался редактором “Impartial du Nord”. Посаженный в тюрьму за статьи против правительства, он в 1848 году был одним из главных деятелей революции. Назначенный комиссаром республики в северных департаментах, он вышел в отставку после восстания 15-го мая и продолжал издавать свою газету.

В ноябре 1848 года он основал в Париже две газеты - “Демократическая и социальная революция” и “Республиканская свобода”. Осуждённый два раза на уплату двадцати тысяч пени и на тюремное заключение на год и три месяца, он в 1850 году бежал в Англию и приговорён заочно к ссылке. Газеты его были запрещены.

Вернувшись во Францию в августе 1853 года, он был арестован в октябре, заперт в Мазас и приговорён к четырёхгодичному заключению за участие в тайных обществах. Побывав на каторге в Бельиле, Корте, Аяччо, Тулоне и Бресте, он исполнял, скованный вместе с убийцами, все каторжные работы. В 1858 году по административному министерскому распоряжению он был сослан на десять лет в Кайенну, где нашёл более гуманное обращение, работал по счётной части и давал уроки.

Вернувшись после амнистии в Париж, он основал в 1868 году газету “La Reveil”, в первый же год своего существования навлёкшую на него 7.050 франков пени и 15 месяцев тюремного заключения. После убийства Пьером Бонапартом журналиста Виктора Нуара, Делеклюз употребил все усилия, чтобы помешать намерению Флуранса — нести тело убитого через весь Париж на кладбище, что дало бы повод солдатам стрелять в народ, провожавший тело. Вслед за тем случилось дело Межи, когда наполеоновские сбиры, привыкшие, вопреки закона, вторгаться по ночам в частные квартиры для производства обысков, были встречены пистолетными выстрелами. Парижские газеты не осмелились явно высказать одобрение поступку Межи, защищавшему неприкосновенность своего жилища. Один Делеклюз напечатал в своей газете апологию мужественному работнику. Суд приговорил редактора к 18-месячному заключению, но он бежал в Брюссель и оттуда продолжал издавать газету, запрещённую министром в августе 1870 года за статьи против объявления войны Пруссии.

После провозглашения республики Делеклюз, участвовавший в восстании 31-го октября, был избран членом временного правительства в ратуше, куда вторгся с инсургентами. Но попытка низвергнуть правительство национальной обороны не удалась, и Делеклюз был заперт в Мазас.

Когда принуждены были назначить выборы мэров и их помощников, он был выбран мэром 19-го округа, но его всё-таки не выпускали из тюрьмы до декабря.

В январе 1871 года он подал в муниципальном совете адрес о смене генерала Трошю. Жюль Фавр воспротивился обсуждению этого адреса, и Делеклюз вышел в отставку со своими помощниками. После новой попытки к восстанию, генерал Винуа арестовал его, что не помешало Парижу избрать его своим депутатом большинством 155.000 голосов.

Делеклюз почти не заседал в Национальном собрании, видя, что большинство его — монархическое. Он не участвовал и в революции 18-го марта, и когда его выбрали в Коммуну, подал в отставку из членов Собрания.

Выбранный в комитет общественного спасения, он взял на себя, после Росселя, управление военными делами и вёл их с чрезвычайной энергией, хотя сознавал, что борьба не кончится в пользу Коммуны. 23-го и 24-го мая он работал в мэрии 11-го округа, отдавая последние приказания; 26-го, так же, написал два письма к друзьям и сестре, в которых прощался с ними, пошёл без оружия в красном шарфе на баррикаду в Шато д'О, осаждаемую версальцами. На бульваре Вольтера друзья остановили его, убеждая не идти на верную смерть.

"Я сумею умереть", -

отвечал он, пожав руки и медленно поднялся на вершину баррикады, откуда тотчас же упал мёртвым, поражённый пулею в лоб. Такой человек, как Делеклюз, не мог, конечно, после всего, что было с ним в жизни, не сделаться членом Коммуны, но не всякий умер бы таким героем, как этот шестидесяти двухлетний республиканец.

 

Другой журналист, 54-х лет, Мильер, погиб в тот же день. Сын бочара, он до двадцати лет занимался ремеслом своего отца, получив плохое первоначальное образование. Но тут в нём пробудилась жажда знания и, после годовых усиленных трудов, подвергших опасности его жизнь, он получил звание бакалавра, а через четыре года — диплом доктора наук. Успех встретил его и на поприще адвоката, но он занялся политическими и экономическими вопросами. Участвуя в разных периодических изданиях, он основал в 1869 году газету “Пролетарий” и издал том “Революционных этюдов”.

Сосланный после переворота 1851 года в Алжир, он пробыл там до 1859 года. Сотрудник Рошфора в “Марсельезе”, он писал там много статей по социальным вопросам. Замешанный в республиканский заговор, он был арестован. После 4-го сентября 1870 года был батальонным командиром в национальной гвардии. За участие в восстании 31-го октября посажен в Мазас, откуда освобождён вместе с Флурансом; был выбран депутатом Парижа и отказался от этого звания, когда был выбран членом Коммуны.

Ему была поручена защита 5-го округа, и он велел подвести подкопы под Пантеон, но не успел взорвать его. Мильер дрался на баррикаде, воздвигнутой близ Пантеона, но когда она была взята, скрылся в Люксембургском дворце. Там его нашли, но взяли нескоро; он защищался отчаянно и выпустил в солдат все шесть зарядов своего револьвера. Приведённый к генералу Сиссе, он твёрдо отвечал на поставленные ему вопросы.

Его отвели к Пантеону и поставили на ступени на том самом месте, где два дня тому назад он приказал расстрелять тридцать национальных гвардейцев, отказавшихся драться за Коммуну. Его принудили стать на колени. Он открыл грудь и закричал:

"Да здравствует народ! Да здравствует человечество!"

Залп шаспо прервал его... Он упал, но был ещё жив. Офицер, нагнувшись к нему, выстрелил ему в ухо из револьвера. Сержант другим выстрелом раздробил ему череп, так что Мильер был совершенно обезображен и неузнаваем.

 

В тот же день погиб член Коммуны и Интернационала Варлен, 30-ти лет. Искусный переплётчик, он организовал в 1864 году на митинге в Лондоне международную ассоциацию рабочих, а в 1866 году составил в Женеве устав нового общества — Интернационала,

"учреждённый для доставления центрального пункта сообщения и содействия работникам всех стран, стремящихся к одной цели — постоянному и полному прогрессу рабочего класса".

Лозаннский конгресс 1867 года подтвердил эти принципы и обнародовал закон о коалициях, разрешавший рабочим составлять стачки.

Луи Наполеон, покровительствовавший сначала Интернационалу, испугался его влияния, и полиция арестовала Варлена, как секретаря французского отдела Интернационала. Его обвинили, вместе с другими парижскими членами рабочего союза, в принадлежности к недозволенному обществу и приговорили всех к трёхмесячному тюремному заключению и к пене. Варлен продолжал, несмотря на приговор и преследования, заботиться о развитии общества, учредил отдельные комитеты в департаментах и центральное бюро в Лондоне. В 1870 году он должен был бежать в Англию и вернулся в Париж после революции 4-го октября.

Организовав Центральный Комитет национальной гвардии, он подготовил восстание 18-го марта, и был выбран членом Коммуны, где заведовал интендантскою частью, но протестовал против учреждения комитета общественного спасения и перестал посещать заседания Коммуны. Арестованный 25-го мая, он был расстрелян в том самом саду, где погибли генералы Клеман Тома и Леконт.

 

В то время, когда главные члены Коммуны искали спасения в бегстве, и немногие из них предпочитали смерть под пулями своих братьев, версальские тюрьмы наполнялись бедняками, захватываемыми всюду по подозрению, по доносу, из предосторожности, часто — по личной мести. Все они, конечно, были взяты без оружия, потому что с вооружёнными солдаты не церемонились и не давали себе труда конвоировать их в Версаль, а расстреливали на месте.

 

Что пленники были большею частью лица незначительные, доказывает один случай.

Солдаты услышали раз, что в массе захваченных был один полковник. Но как узнать его в толпе оборванцев, покрытых пылью, в грязных, потёртых сюртуках? Тюремный инспектор приказал отчистить, сколько можно, рукава сюртуков, и на одном нашли пять свежих поперечных полос, доказывавших, что тут были недавно сорваны галуны.

"Вы, стало быть, полковник?" -

спросили владельца этого сюртука, и тот сознался и назвал себя.

Это был Асси, хороший механик, дравшийся в Италии в числе гарибальдийских волонтёров, потом работник на заводах Крезо и виновник грозной стачки рабочих, несколько раз усмиряемой вооружённою силою, член Интернационала, президент Центрального Комитета национальной гвардии, но не игравший видной роли, как член Коммуны. Это был довольно красивый блондин, 31-го года, чрезвычайно заботившийся о своей наружности.

Так как у него не нашли ни гроша денег, ему предложили всё-таки улучшенную пищу и некоторые облегчения в содержании сравнительно с товарищами заключения. Он отказался в самых вежливых выражениях, и попросил только мыла и зубную щёточку. Инспектор тюрьмы доставил ему на свой счёт эти туалетные принадлежности, и руки и зубы Асси заблистали вскоре замечательной белизной, довольно странной у простого работника.

По чертам лица нельзя было судить о его национальности. Он одинаково хорошо говорил по-французски, по-итальянски и по-немецки. Это был настоящий тип члена интернационала и в натуре его, чрезвычайно мягкой, - что не мешало ему, впрочем, вотировать казнь заложников, - было что-то космополитическое, неуловимое, заставлявшее, несмотря на его в высшей степени учтивые манеры, относиться к нему с недоверием, разделяемым всеми, кто был с ним в близких отношениях.

Недаром Коммуна приказала арестовать его и подвергала тщательному допросу. Приговорённый судом к ссылке, он был отправлен в Новую Каледонию.

 

Кроме Асси, в Версаль привезли ещё семерых членов Коммуны.

Вердюр, бывший учитель, политико-экономист, основатель кооперативных обществ, батальонный адъютант в национальной гвардии, заведовал в Коммуне народным образованием и даже во время заключения в крепости, в ожидании отправки в ссылку, учил других пленников.

 

Юрбен, другой учитель и содержатель пансиона в Париже, был схвачен в костюме кучера. Суд нашёл его также виновным в присвоении общественных и частных сумм вместе со своею любовницею, госпожою Леруа, и приговорил к вечной каторге. Теперь, после амнистии, он служит в какой-то парижской конторе публикаций и вывесок.

 

Тренке, бельгийский сапожник, оратор народных клубов, наблюдавший в Коммуне за духовенством, делавший обыски в церквах и у священников, умер по возвращении из Каледонии в апреле 1882 года, всеми забытый.

 

Паскаль Груссе, 26-летний ученый и журналист, сотрудник “Figaro”, писавший в этой газете научную хронику и романы, вызвавший на дуэль Пьера Бонапарте и пославший к нему двух секундантов, из которых один, Виктор Нуар, был убит принцем, осыпавший в “Марсельезе” резкими оскорблениями императорское правительство и сидевший за это несколько раз в тюрьме. В Коммуне заведовал внешними сношениями, переписывался с пруссаками, рассылал манифесты в провинции, приглашая их идти на помощь к Парижу, отправлял к представителям иностранных держав циркуляры с уведомлением об установлении в Париже коммунального управления и приглашением

"скрепить братские узы, соединяющие парижский народ с другими народами".

Обладая красивою наружностью и манерами высшего общества, он задумал бежать из Парижа в женском костюме, но был захвачен полицейским комиссаром в юбках своей подруги, девицы Гаккар.

В Версале толпа кричала "Смерть ему!" пока его вели в тюрьму и, видя его беспокойство, комиссар советовал ему быть философом, говоря, что теперь его защищает полиция, а если бы несколько дней назад захватили комиссара, Груссе верно бы не защитил его.

Отправленный в Новую Каледонию, он бежал оттуда в 1874 году с Рошфором и пятью другими ссыльными в Америку, потом в Англию.

 

Режер де Монмор, доктор медицины и ветеринар, был изгнанником во всё продолжение Империи и, как член Интернационала, занимался социалистской пропагандой в Италии. Во Францию он вернулся после 4-го сентября и принял участие в восстании 31-го октября; в Коммуне был приверженцем самых крайних мер. В ссылку за ним последовал его молодой сын.

 

26-го мая в Версаль привезли в телеге на связке соломы раненого пленника; кровь его сочилась по дороге и смочила всю солому. Страдания его были ужасны. Пуля перебила ему кость ноги. Это был Верморель, даровитый писатель и журналист, редактор “Courrier francais”, запрещённого правительством, целый год просидевший в тюрьме Сент-Пелажи, автор замечательных монографий: “Люди 1848 года”, “Люди 1851 года”, переведённых и на русский язык, “Мирабо”, “Тайны полиции”, издатель сочинений Дантона, Марата, Робеспьера, Вернье, Жансонне.

Революция 4-го сентября застала его опять в тюрьме за резкие статьи в “Реформе” и брошюру “Социальная партия”. Только что помирившись с Рошфором, взявшим назад своё обвинение в подкупе Вермореля правительством, журналист поссорился с Феликсом Пиа, осыпавшим его оскорблениями в своей газете “Eu Vengeur”.

Верморель, в свою очередь, в “Друге народа” доказывал "лицемерную подлость и скрытное самоуправство" своего противника.

В Коммуне он восставал против диктатуры Рауля Риго, против комитета общественного спасения, "учреждения столько же бесполезного, как и опасного", против поджогов, советовал примирение в своей газете “La Justice”, запрещённой Коммуною тотчас же после появления.

Видя невозможность бороться с крайними мерами коммунаров, он хотел, как Делеклюз, умереть в неравной борьбе, но и это не удалось ему. Раненый на баррикаде у заставы Трона, он был привезён в Версаль, где пролежал недели три в госпитале, страшно мучаясь, пока антонов огонь [гангрена] не прекратил его страданий. Перед смертью он потребовал священника.

 

Таких лиц, которые, расставаясь с этой жизнью, не решались вступить в будущую без напутствия религии, было немало в числе коммунаров.

Почти невероятно, что самый жестокий из них, Теофиль Ферре, перед смертью исповедался и причастился. Убийца священников, бывших заложниками, требовал только, чтобы священник не сопровождал его на место казни.

Это был молодой человек 26 лет, отличавшийся и до избрания его членом Коммуны резкостью мнений. В 1868 году он требовал основания республики, конвента в Тюльери и богини разума в церкви Богородицы. Обвинённый в заговоре на жизнь императора, он во время процесса оскорбил судей, и его удалили из зала суда. Он возбуждал к убийству Леконта и Клемана Тома.

В Коммуне он заведовал полицией, распоряжался казнью заложников, сам поджёг префектуру полиции и отдал приказ сжечь министерство финансов. На суде в Версале он держал себя дерзко и ничего не отвечал на допросы или говорил оскорбительные фразы. Приговорённый единогласно к смерти, он подал апелляцию в комиссию помилования, но и та не согласилась смягчить наказание, несмотря на ходатайство Тьера.

Ферре был расстрелян на Саторийской равнине вместе с Росселем и сержантом линейного полка Буржуа, перешедшим на сторону коммунаров.

Ферре не позволил завязать себе глаза и умер с большою твердостью, оставив письмо сестре, в котором уверял, что умирает "материалистом, каким был всегда".

Что значит в таком случае его исповедь версальскому духовнику, аббату Фолле? Кому же лгал умирающий коммунар: сестре или священнику?

 

Вместе со своими врагами версальское правительство захватывало и таких лиц, которые были виновны только тем, что находились в родстве или даже в простом знакомстве с членами Коммуны.

Так были захвачены: известный писатель и редактор газеты “Le Rappel” Поль Мёрис, учёный Фредерик Морен, старик Гле-Бизуэн — за то, что смотрел с балкона на разрушение Вандомской колонны, сестра Делеклюза, жена Мильера и др.

Многих, конечно, скоро и выпускали, но другим пришлось ждать приговоров военных судов, работавших почти беспрерывно в течение трёх месяцев.

 

Всего в департаменте Сены было учреждено 26 таких судов и два апелляционных; в других департаментах военные суды действовали в 20-ти городах. Кроме того, обыкновенные суды рассматривали дела 236 лиц, обвинённых в участии их в восстании 1871 года. 116 из них были приговорены к более или менее тяжкому тюремному заключению и только двое к вечной каторжной работе.

 

В Версале суд начался над 17-ю членами Коммуны, которых успели захватить и не успели расстрелять. Только двое из них были приговорены к смертной казни: Ферре и Люлье, но и второму она была заменена вечной каторгой, в которую он, однако, не был отправлен, потому что сошёл с ума.

Остальных присудили к более или менее продолжительной ссылке. Это были, кроме названных уже выше лиц: Бийоре, Шампи, Ферре, Журд, Растуль и Виктор Клеман.

Живописец Курбе был приговорён к шестимесячному заключению и 1.500 франков пени.

Улисс Паран и Декан были оправданы.

 

Потом, по мере отыскания виновных в убийствах, их судили до начала 1873 года, и в течение этого времени расстреляли ещё 21-го человека.

Из бежавших и судимых заочно 12 приговорены к смерти и 10 к каторге.

Всех арестованных по официальным документам было 38.000; в том числе 5.000 военных, 850 женщин, 650 детей моложе 16-ти лет и 7.400 рецидивистов, уже присуждённых в прошлое время к разным наказаниям. В ссылку было отправлено до 28.000.

Комиссия помилования, учреждённая в конце июня 1871 года и работавшая до 8-го марта 1876 года, пересмотрела 6.536 прошений о смягчении участи и 2.649-ти лицам уменьшила время наказания.

Между просившими было 1.514 рецидивистов. Их нашлось бы и больше, если бы судебные архивы не погибли в пожаре ратуши и министерства юстиции.

 

Таковы итоги, далеко неполные, одной из самых страшных и кровавых революций, хотя и продолжавшейся всего 72 дня. Если мы даже увеличим вдвое цифру убитых на пятистах баррикадах, расстрелянных армией, казнённых и отправленных в ссылку, число этих коммунаров составит сто тысяч, а всех их в одной национальной гвардии было более двухсот тысяч. Куда же девались остальные?

 

Этот вопрос весьма важен ввиду грядущих восстаний и будущности Коммуны. Если в двухмиллионном населении города один человек из десяти жителей принадлежит к врагам этого города и цивилизации вообще — может ли общество ручаться за существование и города, и цивилизации?

Ответ на это был бы очень печален, если бы мы руководились только приведёнными нами цифрами и официальной историей Коммуны. Но закулисная сторона её рисует положение дела не в таком мрачном виде и убеждает нас, что приверженцев Коммуны вовсе не так много во Франции, чтобы они могли угрожать новой войною обществу и всем правительствам.

 

Списки главных руководителей Коммуны, выдающихся из массы посредственности, не превышают двухсот лиц, и между ними не более двадцати человек играли первенствующую роль. Мы видели, что это были за люди. Многие ли из них оказались на высоте того положения, на которое их поставили благоприятные обстоятельства? Что создали, или, по крайней мере, что предприняли они осуществить для пользы человечества во время своего владычества в Париже?

Ничего прочного, разумного, справедливого, действительно облегчающего труды рабочего и нуждающегося класса.

 

Скажут: в два месяца и нельзя было ничего устроить. Нет, по тому, как они начали, можно было судить, чем они кончат. Мы не говорим о сожжении Парижа; этого безумного поступка не оправдывало большинство самих коммунаров, но все действия Коммуны были нелогичны, необдуманны, часто нелепы. Члены её только ссорились между собою, интриговали, доносили друг на друга, сменяли только что ими же выбранных начальников разных частей. Ни в гражданском, ни в военном деле из них не выдвинулся вперёд ни один сколько-нибудь замечательный администратор. Лучшие из них умели только умирать; никто не умел жить. Интимная жизнь их представляла сцены, если не отталкивающие, то не внушающие ни малейшего сочувствия; она была не лучше жизни чиновников Второй Империи или отъевшейся буржуазии, эксплуататоров народного труда, против которых гремели эти ораторы Коммуны, покуда сами не достигли высоты и не стали подражать, в своей частной жизни, тем, чьи места они заняли. Жажда наслаждений, наживы, весёлой жизни была у коммунаров так же сильна, как у империалистов; даже страсть к отличиям, галунам, блестящим костюмам, парадным процессиям, эффектным зрелищам была та же, как и при Наполеоне III.

 

Очутившись в главе правления после неожиданного бегства в Версаль всего правительства в полном его составе, коммунары потеряли голову и начали действовать так же произвольно, как палата, составленная из реакционеров и монархистов.

Главною причиною восстания 18-го марта была боязнь, что палата уничтожит Республику и продаст Францию последнему из Бурбонов или орлеанскому принцу. И боязнь эта была совершенно основательна.

Теперь уже доказано, что в Бордо Тьер, избранный главою исполнительной власти, заключил с большинством членов палаты договор, в силу которого обещал содействовать восстановлению монархии во Франции.

 

Но старый орлеанист, сделавшийся республиканцем, получив звание президента республики, не хотел разыгрывать роль Монка при новом Карле II и уступить власть, обаяние которой сильно и на восьмом десятке жизни. За неисполнение обещания палата вскоре же низвергла Тьера, и если не объявила королём герцога Бордосского, то потому только, что этот потомок святого Людовика оказался уже чересчур непокладистым даже для своих приверженцев и положительно невозможным, по своим средневековым идеям и претензиям, для всего народа. И между орлеанскими принцами не нашлось, несмотря на благоприятные условия, ни одного решительного человека, который смело захватил бы власть в свои руки.

И здесь, как в Коммуне, была всё та же печальная причина неустройств и неурядиц — недостаток людей передовых и энергичных. Таких людей не было ни во время Второй Империи, ни в войне с пруссаками.

 

Неудачи этой войны более всего восстановили народ против правительства, сначала императорского, потом - “народной обороны”. Бездарность генералов, измена Базена, бездействие Трошю, не допускавшего парижан делать вылазки, сдача неприятелю всех крепостей и целых армий, всё это до того озлобило народ, что восстание было неизбежно. Но и у него не было даровитых вождей. Главный контингент Коммуны составляли малоинтеллигентные классы, пролетарии, честолюбцы без знаний, авторитеты без характера, рабочие без места, наконец, так называемые, подонки общества, которым при всех переворотах нечего было терять, кроме жизни, а ею и дорожить не стоило — до того она была неприглядна и не обеспечена.

 

Вот что говорил о коммунарах Мадзини, которого уж конечно нельзя заподозрить в нерасположении к республиканцам и социалистам:

"Это восстание, вспыхнувшее внезапно, без подготовленного плана, в котором не участвовал ни один сколько-нибудь известный французский республиканец, и которое защищали, без всякого чувства братской уступчивости, люди, не исполнившие своей обязанности — сражаться против чужеземца — такое восстание должно было неминуемо обратиться во взрыв материальных инстинктов и принять такой принцип, который, если бы сделался законом, отбросил бы Францию во мрак средних веков и отнял бы у неё на целые века всякую надежду на возрождение. Принцип этот — главенство всякого отдельного лица, влекущее за собою безграничное снисхождение к его поступкам, разрушение всякого авторитета и абсолютное отрицание существования нации".

 

Мадзини говорит о Коммуне как философ, но вот какое суждение высказал о ней один из даровитейших членов её, Россель:

"Ни один из членов Коммуны не приготовил своей роли для великой драмы; у них не было ни изучения, ни знания, ни характера, ни даже продолжительной смелости. Этот рабочий плебс хотел овладеть всем светом, не зная, что такое свет. Когда злоумышленник хочет проникнуть в дом, он сначала старается узнать всё, что около этого дома и что в нём. Коммуна была новичком-злоумышленником, принуждённым убивать, чтобы красть, запутавшимся в бесполезных преступлениях, не знающим, что и где спрятано в доме. Париж попался в руки этих дикарей, как ящик с секретным замком. Они не знали, как добыть из него социальное богатство и довольствовались старою медною монетою. Но для очистки совести, бросая этот ящик, они зажгли его".

 

Этот-то пожар и составляет величайшее преступление Коммуны, объясняемое только самыми низменными, зверскими инстинктами человечества: не досталось мне, так не доставайся же никому. Если понятен Сарданапал, сжигающий себя на костре со своими богатствами, Герострат, уничтожающий грандиозный храм, Гензерих, истребляющий в Риме великие создания искусства, то невозможно логически объяснить озлобление интеллигентного человека, приказывающего сжечь луврскую библиотеку, великое здание Тюльери или ратуши — хранительницы городских и народных прав.

 

Поджигателями парижских зданий явились лица из самых низких слоёв общества; между ними немало женщин и детей, невменяемость которых очевидна. В убийстве заложников участвовали также большею частью выпущенные на свободу воры и убийцы; да и сами руководители этих преступлений принадлежали к отребьям общества. Не оставь правительство в руках народа такое громадное количество пушек, пороху, артиллерийских снарядов, не доводи оно своими необдуманными и реакционными мерами до отчаяния массы пролетариев, ставших под знамёна Коммуны только потому, что им нечего было терять, - революция никогда не приняла бы таких ужасающих размеров — и не кончилась бы так скоро, если бы в главе её были люди более даровитые и энергичные. Это сознают все историки Коммуны, не исключая её приверженцев.

Так, в недавно вышедшей в Цюрихе “Histoire de la Commune de Paris” Жюстес [H.D. Justesse] называет коммунаров "безумцами, сорвавшимися с цепи", и приводит выписку из Прудона, рисующего страшную картину общества, если оно допустит водвориться в среде своей демократически-социальной революции.

 

В настоящее время, когда во Францию вернулись все коммунары, эмигрировавшие или сосланные в Новую Каледонию, они почти незаметны в массе населения, преданного своим личным заботам и интересам.

Заставляют изредка говорить о себе только писатели да журналисты, как Рошфор, талантливый публицист, нанёсший самые чувствительные и серьёзные удары бонапартизму, но продолжавший с тех пор восставать против всякого правительства, из кого бы оно ни состояло.

Феликс Пиа, также даровитый писатель, ловко подмечающий ошибки каждой власти и осыпающий её за это громом проклятий, но ещё с большею ловкостью умеющий скрываться при наступлении малейшей опасности. Вальян, замечательный доктор, в настоящее время издаёт газету “Ni Dieu, ni Maitre”, но считает своим богом и покровителем Бланки.

Лисбон, бывший морской офицер во время Крымской кампании, раненый после на баррикадах, приговорённый к смерти, но помилованный, теперь — директор театра “Bouffe du Nord”, на котором поставил недавно пьесу Луизы Мишель, полупомешанной коммунарки, любовницы расстрелянного Ферре. Драма эта, “Nadine”, где на сцену выведены Герцен и Бакунин — вождями польской революции, - прославляет, конечно, идеи Коммуны, но очень плоха, как литературное произведение.

Не менее рьяный коммунар [Максим] Вюйом, редактор газеты “Pere Duchesne”, инженер, отказался от журналистики и заведует динамитною фабрикою в Генуе.

Другой редактор социалистского журнала “Le Reveil”, Жако, теперь секретарь “Journal des Debats”, нисколько не симпатизирующего Коммуне.

 

Очень счастливо избегнул всех опасностей автор “Теории коммунизма” Жаклар. Женатый на нигилистке, дочери русского генерала, эмигрировавшей в Париж и основавшей в 1871 году с госпожою Андре Лео газету “La Sociale”, он был полковником в войсках Коммуны, дрался на баррикаде улицы Вольтер, где подле него были ранены Верморель и Лисбонн, был взят в плен и отведён в Версаль, откуда ему удалось бежать с помощью жены, подкупившей сторожей. Скрывшись в Россию, он пробыл в ней пять лет, занимаясь журналистикою, потом получил наследство и теперь обладает независимым состоянием.

 

Талантливый профессор иностранной литературы в Сорбонне, автор “Юмористических сказок”, редактор “Марсельезы”, “Народной газеты”, “Авангарда” - Артур Арну, бежавший после падения Коммуны, долго бедствовал, скитаясь по Европе и Бразилии, и только после амнистии улучшил своё потерянное положение литературными трудами.

Старый журналист и романист Везинье после бегства из Парижа издавал в Лондоне социалистическую газету “La Federation”.

Другой журналист, Вермерш, основатель “Отца Дюшена”, автор замечательных биографий современников “Les hommes du jour”, также продолжал в Лондоне свою газетную деятельность.

Проспер Дуве, отстаивавший как офицер Монмартр, в Лондоне основал “Courrier de l'Europe”, потом продал газету и завёл бумажную фабрику.

Генерал Коммуны Брюнель так и остался в Лондоне преподавателем военных наук, получив это место по конкурсу.

Госсерон также служил наставником в одном из больших пансионов в Англии, а Лео Мелье содержит один из лучших пансионов в Глазго, воспитывая детей богатейших граждан Шотландии.

 

В Париже Вино из полковника Коммуны сделался по возвращении из каторги владельцем пильного завода; Трейяр из инженера и артиллериста сделался архитектором; Филипп продаёт прохладительные напитки; Масон занимается финансовыми сделками; Лефер Рожье открыл перворазрядный юридический кабинет, а доктор Гупиль основал медицинский кабинет, приносящий ему 60.000 франков ежегодного дохода, и в последнее время под покровительством Гюго и Луи Блана - “лигу общественных интересов”, род масонского общества для предохранения граждан от злоупотреблений всякого рода.

 

Не доказывает ли судьба этих коммунаров, что в них не было ни особенной испорченности, ни непримиримой вражды к обществу, ни непреклонной воли? Почти все они при изменившихся обстоятельствах, получив средства к жизни, сделались мирными гражданами, полезными деятелями. А почти все они были приговорены к смерти.

Лишить жизни человека недолго, и приговаривая его к казни, судьи берут на себя тяжёлую ответственность перед своею совестью при мысли, что они лишают общество члена, который мог бы в будущем принести ему пользу. Нераскаянный преступник — нравственный урод и такое же редкое исключительное явление, как урод физический. Да и нравственных уродов, если уже нельзя исправить их, общество имеет средства выделить из своей среды, сделать безвредными. Убийство людей в массе ли, по одиночке ли, доказывает только господство силы и всегда возбуждает антипатию в гуманисте и мыслителе.

Особенно во время народных междоусобий, борьбы партий — надо быть снисходительным, милосердным. Фанатизм, увлечение идеею, действует сильнее, чем опьянение. Преступник — лицо почти всегда находящееся под влиянием психического аффекта. Болезнь воли неизлечимее болезни рассудка. Кто может объяснить, отчего именно человек нарушает законы общества, и кто поручится за себя, что, поставленный в те же условия, как и нарушитель законов, он не поступит точно также при тех же обстоятельствах?

Коммуна была явлением невозможным при нынешнем порядке вещей, но она всё-таки была протестом против злоупотреблений буржуазии, эксплуатации рабочих, привилегии капитала, протестом незаконным, но понятным, и потому до некоторой степени извинительным. Если бы версальское правительство сделало известные уступки, действовало в примирительном духе, восстание не разрослось бы до таких громадных размеров. Не строгость и непреклонность, а милость и правосудие усмиряют волнения. Уступки, даже заблуждающимся, могут прекратить восстание, не уменьшая нисколько достоинства власти, сила которой заключается не в каре, а в снисхождении.

 

История Коммуны может служить полезным уроком для правителей и для народов.