205_Граф Григорий Григорьевич Орлов: несколько фактов из биографии Фаворита

[Yorik]

Григорий Иванович Орлов (1685-1746), отец нашего героя, дослужился при Петре I до генерал-майора, а потом управлял Новгородской губернией.

На пятьдесят третьем году жизни Григорий Иванович женился вторым браком на шестнадцатилетней девице Лукерье Ивановне Зиновьевой, дочери царского стольника Ивана Никитича Зиновьева, и имел от неё девять (!) сыновей. Правда, четверо из них умерли ещё в младенческом возрасте, но остальные стали настоящими богатырями: Иван, Григорий, Алексей, Фёдор и Владимир — все высокие, сильные и красивые.

 

Григорий Григорьевич Орлов родился 6 октября 1734 года, до 15 лет воспитывался в домашних условиях, а в конце 1749 года был определён в Сухопутный Кадетский корпус. Кстати, с февраля 1750 года Кадетский корпус в течение девяти лет возглавлял князь Борис Григорьевич Юсупов (1695-1759).

Молодой кадет Григорий Орлов сразу же обратил внимание на то, что двадцатилетний кадет Никита Афанасьевич Бекетов (1729-1794), тогда ещё просто Никита, был фаворитом Императрицы Елизаветы Петровны, а его друзья пользовались покровительством Императрицы. И намотал увиденное на ус.

 

Григорий Орлов был выпущен из корпуса офицером, служил в армейском пехотном полку, и особенно прославился при Цорндорфе (1758), когда, получив три ранения, он оставался в строю, воодушевляя своих солдат и поражая их мужеством и выносливостью.

 

После Цорндорфа на зимние квартиры русская армия стала в Кёнигсберге. В замке прусских герцогов разместился правитель недавно завоёванной Пруссии генерал-поручик барон Николай Андреевич Корф (1710-1766). Вторым браком Н.А. Корф был женат на графине Екатерине Карловне Скавронской (?-1757), двоюродной сестре Императрицы Елизаветы Петровны.

 

По сообщению Алексея Степановича Хомякова (1804-1860) Кёнигсберг тогда стал до того русским городом, что Императрица Елизавета Петровна учредила там православный монастырь, в нём печатались славянские книги и чеканились талеры с российским орлом.

 

Одним из самых знатных прусских пленников в Кёнигсберге был флигель-адъютант короля Фридриха II Прусского. Российская традиция называет его графом Шверином, но мне не удалось установить степень родства этого пленника с известным полководцем графом Куртом фон Шверином (1684-1757), я не смог узнать даже его имени. В списке российских трофеев после Цорндорфа значится один королевский флигель-адъютант без указания титула и фамилии. Что ж, буду и я называть его Швериным.

 

Этот пленный флигель-адъютант пользовался в городе почти полной свободой, но на всякий случай к нему были приставлены (в качестве приставов) Григорий Орлов и его двоюродный брат Саша Зиновьев.

[Александр Николаевич Зиновьев (?-1824), позднее камергер, женат на княжне Евдокии Александровне Долгоруковой (1751-1824).] Эта троица вела себя как закадычные приятели и задавала тон на всех балах и прочих увеселениях, но везде выделялся Григорий Орлов.

 

Андрей Тимофеевич Болотов (1738-1833), который тогда был секретарём у барона Корфа, писал о Григории Орлове, что тот

"имел во всём характере своём столь много хорошего и привлекательного, что нельзя было его никому не любить".

 

В начале сезона в Кёнигсберге выступала труппа берлинских комедиантов, которых выписал барон Корф. После отъезда артистов Орлов предложил группе молодых офицеров своими силами поставить пьесу Ломоносова "Демофонт". Молодые люди много и с удовольствием репетировали пьесу, но в последний момент по каким-то причинам спектакль был отменён.

 

Наибольшей популярностью в Кёнигсберге пользовались маскарады, которые проводились в "оперном доме". Григорий Орлов всегда выделялся на этих маскарадах. Один раз они с Сашей Зиновьевым нарядились парой арапов-невольников (они затянулись в чёрный бархат), скованных цепями.

Другой раз Орлов появился в одеянии римского сенатора.

 

В 1759 году Императрица затребовала к себе пленённого флигель-адъютанта Фридриха II, и в Петербург его сопровождал, - правильно, - Григорий Орлов!

В Петербурге Григорий Орлов снова увиделся со своими братьями и многими родственниками. Одна из них, Анисья Никитишна Протасова (1721-1775), двоюродная сестра братьев Орловых, похлопотала при дворе и добилась перевода Григория в один из местных артиллерийских полков.

[Но не в гвардию, в гвардии служили Иван и Алексей.]

Дело в том, что А.Н. Протасова была замужем за сенатором и прокурором юстиц-коллегии Степаном Фёдоровичем Протасовым (1703-1767) и пользовалась определённым влиянием при дворе Елизаветы Петровны.

 

Григорий Орлов вместе с братьями с удовольствием окунулся в светскую жизнь, но на это нужны были средства. Братья продали своё имение, остававшееся после смерти отца и начали весело проживать полученные деньги. Деньги имеют свойство быстро заканчиваться, но пока...

Балы и пьянки, в промежутках — охота, во всех этих развлечениях братья принимали активное участие и выделялись не только своей внешностью и статью, но и удалью, силой, смелостью и щедростью.

Братья быстро стали известны всему Петербургу и получили большую популярность. Григорий же Орлов иногда успешно ходил один на медведя.

 

Все Орловы были силачами, и никто в Петербурге не мог справиться один-на-один с кем-то из братьев.

Правда, из заметок А.С. Пушкина мы знаем об Александре Мартыновиче Шванвиче (1720-1792), который при Елизавете Петровне служил в гвардии и славился своей силой и необузданным характером. Его часто наказывали за скандалы в публичных местах и драки в кабаках, а 1760 году за очередной проступок Шванвич был отчислен из гвардии и отправлен поручиком в Оренбург. Вот этот-то Шванвич в драке один-на-один был сильнее любого из братьев Орловых, но два любых брата Орлова справлялись с ним.

 

После нескольких жестоких драк братья Орловы и Шванвич пришли к соглашению: если Шванвич встречает одного из братьев Орловых, тот должен уступать ему и повиноваться; если же Шванвич встречает двух братьев Орловых, то уже он должен им уступать и повиноваться во всём. Естественно, что такое соглашение не могло продержаться долго.

 

Однажды в трактире Шванвич столкнулся с Фёдором Орловым и вытеснил его из комнат, получив в своё распоряжение лучшее вино, бильярд и девок. Но недолго Шванвич наслаждался своей победой, так как вскоре в тот же трактир забрёл Алексей Орлов. Теперь братьев стало двое, и они согласно договору вытолкали Шванвича из трактира, несмотря на его сопротивление.

 

Пьяный Шванвич затаил обиду на братьев, спрятался возле трактира, и когда братья выходили из него, он ударил Алексея палашом по голове так, что разрубил тому щёку. Алексей упал на землю, но его рана оказалась не слишком опасной, хотя большой шрам с тех пор "украшал" лицо Алексея Орлова. Шванвич же бежал и долго скрывался, опасаясь встречи с братьями Орловыми, а потом его выслали в Оренбург.

 

Когда в 1762 году был свергнут Пётр III, Шванвич в дни переворота оказался в Петербурге и был арестован в качестве сторонника свергнутого императора (по ошибке). Сидя под арестом, Шванвич узнал, что Орловы стали одними из первых людей государства, и опасался мести с их стороны. Однако вскоре к нему пришёл Григорий Орлов, обнял его за плечи и ободрил. С тех пор они оставались приятелями, а Шванвич в чине капитана был вскоре отправлен служить на Украину.

 

Такое поведение нашего героя подтверждает даже желчный князь Михаил Михайлович Щербатов (1733-1790), который написал, что Григорий Орлов преступника

"изрубившего изменническим образом брата его, Алексея Григорьевича, не токмо простил, но и милости сделал".

 

Несколько иначе записал историю столкновения между Алексеем Орловым и Шванвичем секретарь саксонского посольства Георг фон Гельбиг со слов кого-то из очевидцев или современников этих событий:

"В доме виноторговца Юберкампфа, на Миллионной улице, Алексей Григорьевич Орлов, бывший тогда только сержантом гвардии, затеял серьёзную ссору с простым лейб-кампанцем Сваневичем (Шванвичем). Орлов хотел уже удалиться, но был им преследуем, настигнут на улице и избит. Удар [палаша] пришёлся по левой стороне рта. Раненый Алексей был тотчас же отнесён к знаменитому врачу [Аврааму] Каав-Бергаве и там перевязан. Когда же вылечился, всё ещё оставался рубец, оттого он и получил прозвание: Орлов со шрамом".

[Авраам Каав-Бергаве (?-1758), академик и профессор анатомии.]

 

Но я немного забежал вперёд.

[Yorik]

В Петербурге артиллерийский капитан Григорий Орлов был определён в адъютанты к генерал-фельдцейхмейстеру графу Петру Ивановичу Шувалову (1710-1762), но вскоре прославился благодаря одному пикантному приключению. Ему удалось добиться взаимности от любовницы П.И. Шувалова красавицы княгини Елены Степановны Куракиной (1735-1768). Там было какое-то амурное приключение, связанное с преодолением трудностей и препятствий со стороны мужа - генерала князя Бориса Александровича Куракина (1733-1764). Эта история стала известна в Петербурге и дошла до ушей Великой Княгини Екатерины Алексеевны, которой захотелось взглянуть на российского волокиту, о физической силе которого она уже слышала.

 

Григорий Орлов понравился Великой Княгине, и она сумела оградить его от мести П.И. Шувалова, который было поклялся проучить своего адъютанта. Любопытно, что больше всего считал себя оскорблённым не муж княгини Куракиной, а её любовник.

 

Великая Княгиня и Григорий Орлов понравились друг другу, и каждый искал в этом знакомстве свою выгоду. Екатерина после отставки канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина (1693-1766) пыталась найти хоть какую-нибудь поддержку в гвардии, а Григорий Орлов, поддерживая Екатерину, надеялся таким путем добыть себе определённые выгоды. Он хорошо помнил историю Никиты Бекетова.

 

С помощью своих братьев Ивана и Алексея Григорий обрёл множество знакомств среди гвардейских офицеров, а благодаря своим личным качествам и щедрости он стал среди них довольно популярен.

 

Гвардейцы и Великий Князь Пётр Фёдорович взаимно не любили друг друга. Великий Князь прекрасно помнил о роли, которую сыграла гвардия при восшествии на престол Екатерины I, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны. Он опасался гвардейцев и по свидетельству Якоба Штелина (1709-1785) считал, что

"они только блокируют резиденцию, не способны ни к какому труду, ни к военным экзерцициям, и всегда опасны для правительства".

 

Будущее показало, что Пётр Фёдорович не зря опасался гвардейцев, но никаких решительных мер против них он так и не предпринял, даже взойдя на престол.

Гвардейцы же ненавидели Великого Князя из-за его пристрастия к своим голштинцам, к трубке, и вообще он был каким-то нерусским. И неудобным.

 

Гвардейцы с удовольствием собирались на нейтральной почве у Григория Орлова, который не скупился на угощения и выпивку, и за весёлыми хмельными разговорами число сторонников Великой Княгини быстро росло.

Учёные до сих пор спорят о том, откуда Орловы брали деньги, ведь средства от продажи отцовского имения должны были уже давно закончиться.

 

Но для успеха дворцового переворота одних офицеров было мало, требовались руководители-организаторы, и они быстро нашлись на самом верху.

Вскоре после смерти Елизаветы Петровны, а может и раньше, Иван Иванович Шувалов (1727-1797) вошёл в сношения с Никитой Ивановичем Паниным (1718-1783) относительно вопроса престолонаследия. Обсуждались два предложения: выслать Великого Князя и Великую Княгиню, а престол передать Павлу Петровичу, или выслать только отца наследника, оставив в России мать и сына.

 

Панин немедленно известил Екатерину о настроениях в высших кругах, и Великая Княгиня сразу же начала играть роль православной женщины, всячески подчёркивая свою любовь ко всему русскому.

Екатерина с первых же шагов начала переигрывать Петра и завоёвывала себе в обществе всё новых сторонников.

В то время как Пётр Фёдорович легкомысленно относился к русским обрядам и обычаям, лишь время от времени появляясь у гроба своей тётки, Екатерина в строгом траурном одеянии ходила на все литургии, полностью отстаивала все службы, демонстрируя свое знание всех православных обрядов и своё к ним уважение.

 

Позднее А.Т. Болотов написал, что вместо служб Пётр Фёдорович проводил своё время в кутежах с итальянскими актрисами, но это свидетельство можно считать лишь одним из самооправданий победившей стороны.

 

Во время краткого царствования Петра III никто из братьев Орловых в гвардии не служил. Иван был уволен в отставку в первый же день царствования Петра III, а Алексей вышел в отставку по болезни ещё в сентябре 1761 года.

Григорий Орлов после любовной истории с княгиней Куракиной с начала 1762 служил в штабе генерал-фельдцейхмейстера Александра Никитича Вильбоа (1716-1781) на должности цалмейстера (казначея), а в марте 1762 года получил чин капитана. Екатерина постаралась через третьих лиц, и не зря, ведь через руки цалмейстера проходили большие суммы денег, которые должны были пригодиться при организации переворота.

 

Правда, сначала генерал-поручик Андрей Яковлевич Пурпур (?-1806), непосредственный начальник Григория Орлова, возражал против назначения такого молодого офицера на столь ответственную должность, но когда он узнал, откуда поступили рекомендации, то сразу же снял свои возражения.

 

Примерно в те же дни с Григорием Орловым в Петербурге встретился его знакомец по Кёнигсбергу А.Т. Болотов, прибывшего в столицу в штате барона Корфа, которого назначили полицмейстером Петербурга. Друзья тепло встретились, и Болотов отмечает, как ласково встретил барон Корф Григория Орлова и увёл его к себе в кабинет.

 

Болотов тогда ещё не подозревал о роли Орлова в готовящемся заговоре, и позднее написал в своих воспоминаниях, что Григорий Орлов

"был тогда уже очень и очень коротко знаком государыне Императрице и, будучи к ней в особливости привержен, замышлял уже играть свою ролю и набирал для неё и для производства замышляемого великого дела и последовавшего потом славного переворота, из всех друзей и знакомцев своих партию и которых всех он потом осчастливил, вывел в люди, поделал знатными боярами, богачами и на век счастливыми".

 

Сделал попытку Григорий Орлов привлечь к заговору и Болотова, но тот оказался слишком осторожным человеком и уклонился от новых встреч с нашим героем до самого переворота.

 

Все братья, кроме Алексея, служили, так что роль организатора заговора против Петра III и связного между разными воинскими частями взял на себя располагавший свободным временем Алексей Орлов.

 

Братьям Орловым было тем легче вербовать себе новых сторонников, что Пётр III проявлял удивительную беспечность и легкомыслие. Он не замечал, что постоянно наживал себе новых врагов: в армии — вводя прусские порядки и отдавая предпочтение своим голштинцам; среди духовенства, недовольного антиклерикальными мерами нового царя и опасавшегося усиления лютеранской конфессии. В народе стали распространяться слухи о том, что император собирается заточить Екатерину в монастырь, а сам собирается обвенчаться со своей любовницей Лизкой Воронцовой.

Немногочисленные же сигналы о грозящей ему опасности Пётр III просто игнорировал.

 

Дальше события развивались так (даты указываю по старому стилю).

 

11 июня 1762 года Пётр III со своими приближёнными переехал в свою летнюю резиденцию в Ораниенбауме, а Екатерине велел оставаться в Петергофе. Император велел усилить пикеты в Петергофе, а в столице надёжные люди должны были присматривать за подозрительными личностями. Так за братьями Орловыми должен был наблюдать Степан Васильевич Перфильев (1734-1793), который проявил удивительную "беспечность", ибо находился в весьма дружеских отношениях с Григорием Орловым. Он постоянно пьянствовал с братьями и доносил, что в столице ничего подозрительного не происходит и не готовится.

 

Когда в ночь с 27 на 28 июня переворот пришёл в движение, Григорий Орлов в Петербурге удерживал при себе Перфильева. Чтобы отвлечь последнего от наблюдения за событиями в столице, Григорий Орлов поил Перфильева превосходными винами в неограниченном количестве и проиграл ему в карты несколько тысяч рублей. Эти "жертвы" того стоили! А Орлов и Перфильев и после переворота остались приятелями.

 

А тем временем этой же ночью Алексей Орлов прискакал в Петергоф и начал уговаривать Екатерину немедленно приступать к решительным действиям. Он говорил, что за подозрительные речи уже арестован капитан Пётр Богданович Пассек (1736-1804), что могут последовать новые аресты, и что жизнь Екатерины может оказаться в опасности.

 

В свою очередь Григорий Орлов, напоив Перфильева, отправился по казармам, чтобы подготовить гвардию к достойной встрече Екатерины. Он быстро и успешно справился со своей миссией и вместе с князем Фёдором Сергеевичем Барятинским (1742-1814) рано утром выехал в сторону Петергофа, чтобы доложить Императрице, что всё уже готово.

 

Екатерина вняла убеждениям Алексея Орлова и рано утром выехала в карете из Петергофа в Петербург. На козлах сидел Алексей Орлов, а рядом с каретой верхом ехал Василий Ильич Бибиков (1747-1787).

[Yorik]

Братья Орловы встретились в пяти верстах от Петербургской заставы и вместе с Екатериной направились в казармы Измайловского полка, куда и прибыли в 8 часов утра 28 июня 1762 года.

Гвардейцы встретили их криками:

"Да здравствует матушка наша Екатерина!"

 

Но этого было мало, и когда Екатерина в сопровождении ликующих офицеров подъехала к храму Казанской Божьей Матери, Алексей Орлов, обогнавший процессию, встретил их и первым провозгласил Екатерину царствующей Императрицей.

В соборе их встретил архиепископ Димитрий, который после торжественного богослужения провозгласил Екатерину самодержавной Императрицей, а великого князя Павла Петровича — наследником престола.

Из собора Екатерина в сопровождении войск и толп народа отправилась к Зимнему дворцу, где приняла присягу Сената и Синода. Архиепископ Димитрий обходил ряды солдат с крестом и подносил его каждому солдату для целования.

 

Тогда же был подготовлен краткий манифест о восшествии Екатерины на престол, который был разослан во все концы Империи и за границу.

Чтобы окончательно разобраться с Петром III, Екатерина в тот же день выступила с гвардией и артиллерией в сторону Петергофа, объявив Сенату, что она стремится

"утвердить и обнадёжить престол".

 

Утром 29 июня гвардия вошла в Петергоф, а Пётр III вернулся из своей неудачной поездки в Кронштадт.

Пётр III, узнав о присутствии в Петергофе гвардии и Екатерины, отправил ей послание с угрозами и приказанием одуматься и всё прекратить. В ответ Екатерина написала, что если Пётр Фёдорович добровольно не отречётся от престола, то армия будет применять силу в соответствии с её, Екатерины, распоряжениями.

 

Никакими реальными силами, кроме роты голштинцев, Пётр III не располагал, так что когда в Ораниенбаум прибыли Григорий Орлов и генерал-майор Пётр Иванович Измайлов (1724-1807), он безропотно последовал за ними в Петергоф, куда они и прибыли в первом часу дня. Здесь он покорно подписал акт об отречении от престола, составленный и написанный Григорием Николаевичем Тепловым (1717-1779).

 

В пять часов вечера в большой карете, на козлах которой опять сидел Алексей Орлов, свергнутый император отбыл из Петергофа в Ропшу.

В этот же день княгиня Дашкова впервые увидела Григория Орлова в Петергофском дворце на половине Государыни, который, развалившись на диване, распечатывал государственные бумаги.

 

Вскоре к этому дивану был придвинут стол, за которым они втроём отобедали. Так Дашкова якобы впервые узнала об особых отношениях между Екатериной II и Григорием Орловым. Эти отношения, действительно, тщательно скрывались любовниками, но посвящённые в эту тайну люди, конечно же, были. Точно датировать начало их связи невозможно, но вполне вероятно, что это произошло вскоре после их первой встречи.

 

Легко понять, что многие высокородные вельможи с недоумением смотрели на какого-то артиллерийского капитана, который вдруг оказался рядом с Императрицей, и на которого от неё посыпался золотой дождь, обрызгавший и его братьев. Григорий Орлов сразу же стал камергером двора Её Величества, а чуть позднее получал чины генерал-майора, генерал-поручика, был произведён в генерал-адъютанты и т.д.

 

22 сентября 1762 года в Москве во время коронации Екатерины II Григорий Орлов уже был главным распорядителем этой церемонии. Вскоре после коронации Григорий Орлов с братьями был произведён в графское достоинство, а о материальных благах, полученных семейством Орловых и говорить неудобно.

Чем больше благ обрушивалось на низкородное семейство стремительно выдвинувшихся Орловых, тем больше у них становилось недоброжелателей в высших кругах российского дворянства.

 

Вскоре по обеим столицам, а затем и по стране поползли слухи о том, что Екатерина II хочет венчаться с Григорием Орловым. Эти слухи активно подпитывались самой Екатериной и её ближайшим окружением. Возвращённый из ссылки Бестужев-Рюмин, уже генерал-фельдмаршал, составил от имени народа прошение к Императрице, чтобы она для блага всей страны избрала себе супруга среди достойнейших из её подданных. Это прошение сразу же начали подписывать многие сановники государства и представители высшего духовенства.

Высшие же сановники Империи в своём большинстве не сочувствовали таким настроениям, да и среди участников переворота оказалось много недовольных быстрым возвышением братьев Орловых.

 

Организатором заговора против братьев Орловых стал камер-юнкер Фёдор Хитрово, который был одним из руководителей переворота в 1762 году. Григорий Орлов высокомерно оскорбил своего коллегу по перевороту, и нажил себе ещё одного врага.

 

Хитрово приступил к организации заговора с целью устранения братьев Орловых и для противодействия начинанию Бестужева. Он стал всем рассказывать о свидании Никиты Панина с Екатериной II, на котором Панин спросил Императрицу, не с её ли разрешения Бестужев написал прошение о её замужестве, и не Григорий ли Орлов имеется при этом ввиду. Императрица ответила: нет, - но якобы Панин по её глазам и голосу понял отсутствие искренности в ответе Императрицы.

 

Н.И. Панин тотчас же связался с гетманом Кириллом Григорьевичем Разумовским (1728-1803), графом Захаром Григорьевичем Чернышёвым (1722-1784) и рядом других лиц, среди которых оказался и Фёдор Хитрово, и они обсудили этот вопрос. Собравшиеся лица пришли к выводу, что если Екатерина будет склоняться принять прошение Бестужева, то следует разъяснить Императрице весь вред от подобного поступка, а если Екатерина II будет упорствовать, то всех Орловых следует уничтожить.

 

Вельможи поговорили и разошлись, а Фёдор Хитрово начал собирать единомышленников, чтобы убить братьев Орловых. Однако теперь Хитрово решил опираться на придворных, и это было его ошибкой. Камергеры Михаил Ласунский и Александр Рославлев, обойдённые наградами, согласились с Хитрово в том, что всех Орловых следует истребить, и что

"Григорий Орлов глуп; но больше всего делает брат его Алексей: он великий плут и всему делу причиной".

Хитрово знал, что говорил, ведь он был среди самых активных организаторов переворота 1762 года и хорошо знал братьев Орловых.

 

А вот камер-юнкер князь Иван Несвижский после разговора с Хитрово сразу же настрочил донос на Федю, и заговор тут же и закончился.

 

Екатерина II в это время совершала поездку по городам Верхней Волги, но сразу же взяла все нити дела в свои руки, повелев, чтобы сие делопроизводство оставалось совершенно секретным. Больше всего Императрицу интересовало, что затевали заговорщики лично против неё, и какие разговоры при этом вели:

"Чего они намерены были делать против меня, если б я не принимала бы их представлений".

 

Секретнейшее следствие вёл сенатор Василий Иванович Суворов (1705-1775), которому Екатерина II велела

"поступать весьма осторожно, не тревожа ни город и сколько возможно никого".

В следующем письме Императрица интересовалась:

"Арестование Хитрово тревожит ли любопытных, или ещё не ведают в городе", -

и в очередной раз наставляла Суворова:

"...всё сие дело секретное".

 

Вскоре Екатерина II убедилась в том, что никакого умысла на её жизнь у заговорщиков не было, что они хотели действовать на благо государства, и вообще, всё ограничивалось одной болтовнёй. Некоторая опасность угрожала только братьям Орловым.

 

Учитывая прежние заслуги Хитрово, Екатерина ограничилась высылкой Фёдора в родовое имение, да и остальные заговорщики отделались не более строгими наказаниями, получив строгое предписание, хранить всё дело в тайне.

Историк Ключевский полагал, что дело Хитрово получило огласку, и, учитывая настроения в обществе, Екатерина II вынуждена была отказаться от мысли о браке с Григорием Орловым.

Однако в стране широкое распространение получил анекдот о том, что граф Панин будто бы сказа Екатерине, что он готов повиноваться Императрице Екатерине Романовой, но графине Орловой он повиноваться никогда не будет.

[Yorik]

После дела Хитрово Орловы почувствовали свою неуязвимость и могущество, а Екатерина II в беседе с французским посланником сказала следующее:

"Я знаю, что Орловы недостаточно образованны, но я им обязана тем, что я есмь. Они исполнены честности и отваги, и я уверена, что они не предадут меня".

А в письме к Вольтеру Екатерина II даже называла Григория Орлова

"героем, подобным древним римлянам времён цветущего состояния Республики, и имеющим одинаковую с ними храбрость и великодушие".

 

Верность - это очень много значит в придворной жизни, а встречается чрезвычайно редко, однако вопрос о браке императрицы с "достойнейшим из её подданных" после дела Хитрово больше не поднимался, так как Екатерина II поняла, что это может привести к взрыву недовольства среди высших лиц Империи, а то и к перевороту, которых в XVIII веке Россия видела уже немало.

 

Впрочем, Екатерина II по-прежнему часто привлекала Григория Орлова к выполнению ответственных государственных дел, но он в силу своей малограмотности и вспыльчивости часто с ними не справлялся, руководствуясь в своих поступках, в основном, простым здравым смыслом и своими инстинктами. Согласитесь, что для государственного деятеля это маловато.

 

Однако Екатерина II всегда высоко оценивала деятельность Григория Орлова, и в переписке с Иоганном Георгом Циммерманом (1728-1795) называла его

"единственным и истинно великим человеком, так мало оценённым современниками".

Это говорит о том, что современники, в отличие от Императрицы, не слишком высоко оценивали деловые качества её любимца.

 

При всей своей силе и храбрости, в общении с Екатериной Григорий Орлов был так нежен и кроток, что Екатерина II говорила о нём, что Григорий Орлов нежен как барашек. Это, конечно, прекрасная характеристика для любовника, но остальным соотечественникам было до лампочки (или до канделябра?), насколько ласков граф Орлов в будуаре Императрицы.

 

Кстати, замечу, что все братья Орловы жили очень дружно, были почтительны и уважали друг друга. Так граф Григорий никогда не садился в присутствии старшего брата графа Ивана без его разрешения или указания.

 

Сблизившись с Екатериной, Григорий Орлов по её совету был вынужден взяться за книги, чтобы повысить свой образовательный уровень. Он читал Энциклопедию и сочинения Дидро, которому позднее простодушно предлагал переехать на жительство в одну из своих деревень на полное обеспечение.

Но, пожалуй, больше Григория Орлова увлекали естественные науки, недаром Ломоносов подарил ему некий "метеорологический инструмент".

 

О степени его проникновения в тайны науки может рассказать следующий случай.

Однажды малолетний Великий Князь Павел Петрович забавлялся в своих комнатах, играя с креслами. Он накрывал их сукном, представляя, что это сани с полостью, а потом стягивал его. При этом Павел заметил, что с позолоты кресел проскакивают искры. Учитель физики Эпинус не смог объяснить это явление, но с ним блестяще справился Григорий Орлов. Вот как об этом пишет Семён Андреевич Порошин (1740-1769), воспитатель великого князя:

"Ввечеру эти креслы и сукно носили к Государыне. У её Величества в покоях делали опыты. Граф Григорий Григорьевич Орлов, будучи особливо до таких вещей охотник, нашёл, что когда муфтой или просто рукой по шёлковым обоям тереть станешь, то электризация производится, и сыплются искры".

 

В записках Порошина часто говорится об естественнонаучных интересах Григория Орлова. Известно, что в своём летнем дворце он устроил обсерваторию и часто проводил время в наблюдениях над небесными светилами.

Вместе с тем граф Орлов никогда не напускал на себя учёного вида, и даже в зрелых летах мог резвиться как мальчишка. Об этом сохранилось много свидетельств.

Но интересы Григория Орлова не ограничивались только естественными науками.

 

Григорий Орлов сыграл значительную роль в судьбе Дениса Фонвизина. Когда молодой Фонвизин прибыл в Петербург, у него уже была написана комедия "Бригадир", и отрывки из неё он с успехом читал в домах знатных вельмож, в том числе и у Григория Орлова.

Орлов оценил достоинства пьесы, доложил о своём впечатлении Императрице, и через некоторое время он пригласил Фонвизина во дворец на бал, захватив с собою "Бригадира". Во время бала Орлов подошёл к Фонвизину и сказал:

"Её Величество приказала вам после бала быть к себе, и вы с комедией извольте идти в Эрмитаж".

В присутствии Екатерины II и её избранного общества Фонвизин прочитал свою пьесу и имел большой успех. С этого момента дела Фонвизина пошли в гору.

 

В пользу Григория Орлова говорит и то, что очень резкий критик екатерининских времён князь Михаил Михайлович Щербатов (1733-1790) в своём сочинении "О повреждении нравов в России" весьма положительно отзывается о Григории Орлове (одном из немногих своих современников) и его деятельности. Щербатов даже несколько идеализирует нашего героя, когда пишет следующее:

"Во время случая Орлова дела шли довольно порядочно, и Государыня, подражая простоте своего любимца, снисходила к своим подданным. Не было многих раздаяний, но было исполнение должностей, и приятство Государево вместо награждений служило. Люди обходами не были обижаемы, и самолюбие Государево истинами любимца укрощаемо часто было... Орлов никогда не входил в управление не принадлежавшего ему места, никогда не льстил своей Государыне, к которой неложное усердие имел и говорил ей с некоторою грубостию все истины, но всегда на милосердие подвигал её сердце. Старался и любил выискивать людей достойных, поелику понятие его могло постигать... Ближних своих любимцев не любил инако производить, как по мере их заслуг, и первый знак его благоволения был заставлять с усердием служить Отечеству".

 

Григорий Орлов вместе с князем Романом Илларионовичем Воронцовым (1717-1783) и библиотекарем Императрицы Иоганном Каспаром (Иваном Ивановичем) Таубертом (1717-1771) был одним из учредителей Императорского Вольно-Экономического Общества, и предоставил один из своих домов для заседаний этой организации.

 

Когда в 1767 году в Москве работала "Комиссия об уложениях", Григорий Орлов принял в ней своеобразное участие. Во время выборов маршала этой Комиссии Григорий Орлов беседовал со своим соседом Николаем Ерофеевичем Муравьёвым (1724-1770) о внутренней архитектуре Грановитой палаты, а затем отвёл свою кандидатуру на пост маршала Комиссии.

 

Во время одного из заседаний Комиссии Верейский депутат Ипполит Семёнович Степанов в своём выступлении между прочим сказал, что крестьяне Каргопольского уезда ленивы и отягощены, утороплены и упорны. Тут Григорий Орлов прервал оратора и попросил слова, но ему в этом было отказано, а после окончания заседания Комиссии маршал вызвал Орлова для объяснений. Григорий Орлов заявил:

"Верейский депутат в возражении своём сделал два противоречия: во-первых, назвал крестьян Каргопольского уезда ленивыми и отягощёнными, чего вместе быть не может, и, во-вторых, уторопленными и упорными, каковые свойства также одно с другим не согласуются. Что подобные названия, относящиеся вообще ко всем крестьянам, не должны быть употребляемы при обсуждении дела, и он полагает, что выражения сии, обращённые в порицание всех крестьян, были помещены по ошибке писца, а не по мнению депутата. Может быть, он хотел сказать, что часть крестьян имеют означенные недостатки, ибо между всякого рода людьми есть хорошие и дурные".

Больше в заседаниях комиссии работа Григория Орлова не отражена.

 

В XVIII веке оспа была одной из самых страшных болезней в России, регулярно собиравшая обильный урожай. В 1767 году оспа распространилась по Петербургу, так что Екатерине II пришлось провести пять месяцев в своей загородной резиденции в условиях почти полной изоляции. После этого Императрица, слышавшая об успешности прививок от оспы в Европе, решила ввести их и в России. Сломив сопротивление российских медиков и церкви, Екатерина II в 1769 году вызвала в Россию английского врача Фому Димсталя (Томас Димсдэл, 1712-1800), который сделал прививки Императрице и Наследнику престола.

Григорий Орлов сделал прививку от оспы сразу же после Екатерины II и великого князя Павла Петровича.

Чумной бунт

 

Эпидемия чумы началась в Москве в конце 1770 года, а в начале весны 1771 года она начала принимать угрожающие размеры.

Ситуация вскоре вышла из-под контроля местных властей: эпидемия каждый день уносила всё больше людей, врачей и лекарств не хватало, так что с началом летней жары трупы стали валяться на улицах.

Начало процветать мародёрство, и противу всех санитарных правил обыватели снимали одежду с трупов, но это только ускоряло распространение эпидемии. Состоятельные люди и многие медики начали покидать Москву, чтобы укрыться в своих поместьях или деревнях.

Даже главнокомандующий Москвы фельдмаршал Пётр Семёнович Салтыков (1698-1772), прославившийся своей храбростью, в сентябре бросил свой пост и укрылся в подмосковном имении Марфине.

 

Увидев такой пример, Москву быстро покинули почти все чиновники и большинство дворян. Оставшиеся врачи практически прекратили свою работу и заявляли, что до наступления зимних холодов с эпидемией ничего нельзя поделать.

[Yorik]

Простой народ во время чумы все свои надежды возлагал на Бога и святых и собирался у наиболее почитаемых икон. Больше всего народа собиралось у Варварских ворот, что в Китай-городе, где находилась икона Боголюбской Богоматери (её ещё называют Боголюбско-Московской, чтобы отличать от других списков этой иконы).

 

Архиепископ Амвросий (1708-1771) понимал опасность огромного скопления народа на ограниченной площади во время эпидемии чумы, и он приказал перенести эту икону в другое место, а короб для подношений Богоматери приказал закрыть и опечатать.

 

Москвичи и так не слишком любили своего архиепископа, хотя тот потратил много из своих собственных средств на ремонт и восстановление московских церквей и святынь. Но он был чужой, по слухам - из молдаван, и такой поступок архиепископа вызвал взрыв негодования у москвичей; 15 сентября ударил набат, и толпы разъярённых людей с криками:

"Грабят Боголюбскую Богородицу!" -

двинулись к Чудскому монастырю и разграбила его. На следующий день огромная толпа окружила Донской монастырь; немногочисленная охрана монастыря была сметена, а архиепископа Амвросия буквально разорвали на куски.

 

В Москве с весны 1771 года находился генерал-поручик Пётр Дмитриевич Еропкин (1724-1805), присланный Императрицей для борьбы с эпидемией, и когда в сентябре из Москвы сбежал Салтыков, Еропкин остался единственным высокопоставленным представителем власти в охваченном эпидемией городе. Пётр Дмитриевич был опытным офицером и не растерялся в условиях начавшегося бунта, когда чернь овладела Китай-городом, даже ворвалась в Кремль, и стали раздаваться призывы к расправе со всеми дворянами, которые стали жить по-немецки и тем навлекли беды на "святую Москву".

 

Еропкин собрал отряд из солдат и полицейских в 130 человек, взял несколько пушек и после недолгих уговоров разойтись ударил картечью по бунтовщикам. Считается, что в результате этой акции было убито около тысячи человек, а остальные в страхе разбежались.

[Пройдёт больше двадцати лет прежде чем Бонапарт повторит этот опыт борьбы с бунтовщиками на улицах.]

 

В большинстве публикаций об истории этого чумного бунта почему-то говорится о том, что бунт подавил Григорий Орлов, прибывший в Москву с войсками, после трёхдневных боёв. Эта версия гуляет по страницам различных изданий с советских времён, и никто не стремится её опровергнуть.

На самом деле, Орлов прибыл в Москву, когда бунт уже был подавлен, и без войск. Он ехал в первопрестольную с максимально возможной скоростью, и любые войска сильно тормозили бы его продвижение.

Да, в Москву были стянуты дополнительные войсковые части, которые занимались наведением порядка в городе, охраной собственности обывателей и патрулированием улиц и площадей.

Но я забежал немного вперёд.

 

Екатерина II знала о тяжёлом положении в Москве, и ещё до получения сообщений о московском бунте она предложила Государственному Совету послать в старую столицу

"доверенную особу, коя бы, имея полную власть, в состоянии была избавить тот город от совершенной погибели".

Государственный Совет внял просьбе Императрицы и уже 21 сентября одобрил

"заготовленную для дачи посылаемому в Москву генерал-фельдцейхмейстеру [т.е. Г.Г. Орлову] полную мочь в делании там всего, что за нужное найдёт к избавлению оной от заразы".

 

Из письма Екатерины II Вольтеру можно узнать, что Григорий Орлов сам напросился на эту опасную поездку:

"Граф Орлов просил меня позволить ему отправиться в Москву, дабы рассмотреть на месте, какие можно пристойнейшие меры принять к прекращению сего зла. Я согласилась на сие, сколько доброе, столько ревностное с его стороны дело, и надо сказать, не без ощущения сильной горести, в рассуждении той опасности, которой он подвергается".

А опасность была нешуточной, так как по данным на 12 сентября в сутки уже умирало более 800 человек.

 

Интересно отметить, что в постановлении Государственного Совета Григорий Орлов ни разу не назван по имени, так что уже историки XIX века считали это происками Никиты Панина и других недоброжелателей братьев Орловых, которые, тем не менее, с радостью отправляли фаворита в столь опасное место.

 

Орлов не мешкал и прибыл в Москву уже 26 сентября в сопровождении группы гвардейских офицеров и нескольких искусных врачей.

Не все в Москве с радостью встретили прибытие фаворита Императрицы, так что уже через несколько дней Головинский дворец, в котором остановился Григорий Орлов, пострадал от умышленного поджога; но подобная мелочь не могла ни напугать, ни остановить нашего героя.

 

Первым делом Орлов огласил манифест о своих чрезвычайных полномочиях [полной мочи!] и организовал две комиссии — противочумную и следственную.

Первая комиссия должна была принимать меры, необходимые для прекращения распространения заразы, то есть надо было заставить всех, людей, врачей и чиновников, соблюдать те гигиенические меры, которые были предписаны ещё Еропкиным. Надо было победить у людей предубеждение против врачей, надо было заняться уборкой трупов и хоронить их за городом в специальных местах, надо было немедленно сжигать одежду умерших, так что Григорий Орлов даже самолично занимался этим делом.

 

Следственная комиссия должна была выявить лиц, организовавших беспорядки, и установить виновных в убийстве архиепископа Амвросия.

Всего за организацию беспорядков было арестовано в Москве более трёхсот человек: 176 из них были биты кнутом, а четверых повесили.

 

Во время борьбы с чумой Григорий Орлов и его спутники проявили незаурядную смелость (простите за штамп!). Орлов лично обходил больницы, проверял качество приготовляемых для больных пищи и лекарств, заставлял немедленно, в своём присутствии, сжигать одежду и постели умерших от чумы людей, а с больными обращался просто и приветливо, чем быстро снискал симпатии большинства москвичей.

 

Принятые Орловым меры и наступившее похолодание принесли свои плоды, так что к концу октября средняя смертность в Москве составляла уже только 353 человека в сутки. Это дало возможность Екатерине II заявить на заседании Государственного совета о том, что граф Григорий Орлов "уже сделал всё, что должно было истинному Сыну Отечества", так что она считает возможным отозвать графа в Петербург.

 

Орлов выехал из Москвы 16 ноября, но теперь он не торопился, а ехал медленно, скрупулёзно выполняя все карантинные требования. Несколько дней он провёл в Твери, а в Торжке Григорий Орлов должен был провести шестинедельный карантин, но Екатерине II уже очень хотелось увидеть своего фаворита и она собственноручным письмом, которое прибыло в Торжок 3 декабря, освободила Григория Орлов и его свиту от карантина, повелев как можно быстрее прибыть в Петербург. С этой целью Императрица даже прислала в Торжок свои экипажи.

 

Приезд Орлов со свитой в Петербург напоминал шествия победоносных полководцев древности, и даже недоброжелатели Орловых были вынуждены изображать своё восхищение подвигом Григория Орлов, чьё положение близ Императрицы теперь значительно укрепилось.

 

Да, это действительно был триумф! Ведь недаром в 1782 году в Царском Селе была воздвигнута триумфальная арка в честь подвига Григория Орлов по проекту архитектора Антонио Ринальди (1710-1794).

С гатчинской стороны на арке высечен стих Василия Ивановича Майкова (1730-1778):

"Орловым от беды избавлена Москва".

А со стороны парка можно прочитать такую надпись:

"Когда в 1771 году в Москве был мор на людей и народное неустройство, генерал фельдцейхмейстер Григорий Орлов, по его просьбе получив повеление, туда поехал, установил порядок и послушание, сирым и неимущим доставил пропитание и исцеление и свирепство язвы пресёк добрыми своими учреждениями".

 

Уже 5 или 6 декабря Орлов представил Государственному Совету отчёт о своей деятельности в Москве, проанализировав и причины распространения эпидемии. Он также указал, что с момента начала эпидемии по конец ноября 1771 года в Москве от чумы умерло около пятидесяти тысяч человек.

 

Екатерина II щедро наградила не только Григория Орлов, но и всю его свиту, а также отличившихся чиновников. Еропкин получил орден Андрея Первозванного и имение в 4000 душ. Еропкин поблагодарил Императрицу за орден, но от имения отказался.

Бантыш-Каменский ошибочно пишет, что Еропкин за свои подвиги в Москве стал еще и генерал-поручиком, но это ошибка, так как генерал-поручиком Пётр Дмитриевич стал ещё в 1763 году.

 

О памятных медалях в честь победы над чумой я уже писал в http://arkaim.co/topic/379-istoricheskie-anekdoty-starogo-vorchuna/page__st__20#entry5960, но мне хотелось бы повториться.

В честь подвига Григория Орлова была отчеканена медаль, на которой были выбиты надписи:

"Россия таковых сынов в себе имеет" и "За избавление Москвы от язвы в 1771 году" .

Когда императрица вручала Григорию Орлову для раздачи эти медали, он, стоя на коленях, сказал:

"Я не противлюсь, но прикажи переменить надпись, обидную для других сынов отечества".

Выбитые золотые медали были переплавлены, а на новых медалях появилась надпись:

"Таковых сынов Россия имеет" .

[Yorik]

Васильчиков - новый фаворит императрицы

 

После такого славного дела ("чумной бунт") положение Григория Орлова при императрице должно было бы только укрепиться, тем более что Екатерина II так настойчиво стремилась вернуть Орлова в Петербург. Однако "знатоки женских душ" из партии противников Орловых что-то такое усмотрели в самой императрице, в её поведении, за время отсутствия Григория Орлова. Во-первых, это были признаки некоторого охлаждения императрицы к своему фавориту из-за его многочисленных, но кратковременных, связей Орлова с её фрейлинами и другими придворными дамами. Екатерина II считала их просто "забавами" своего фаворита, но всё же... Во-вторых, императрица физиологически нуждалась в постоянном присутствии своего фаворита, а тот был в отъезде, хоть и по её приказу.

 

Во время отлучек Орлова у Екатерины II были кратковременные увлечения, которые, хоть и держались в строжайшей тайне, доходили до сведения Никиты Панина. Ведь такой кратковременный заместитель фаворита получал богатые дары, деньги, иногда чины, и отсылался подальше от Петербурга. А такие факты утаить было просто невозможно.

 

Враги Орловых стали искать повода для нового почётного отдаления Григория Орлова от императрицы, и на этот раз решили использовать внешнеполитическую карту.

 

В области внешней политики Григорий Орлов был ярым сторонником войн с Турцией и завоевания Константинополя, а тут, в начале 1772 года готовились мирные переговоры с Турцией. С подачи Никиты Ивановича Панина Екатерина II назначила уполномоченными России на мирных переговорах, намечавшиеся в Фокшанах, Григория Орлова и Алексея Михайловича Обрескова (1718-1787), который много лет был российским посланником в Стамбуле. Панин внушил императрице, что Григорий Орлов прекрасно справится и с этой задачей, которая казалась не слишком трудной в блеске побед российского оружия. Сам же Панин надеялся, что или время сыграет против Орлова и ему найдётся замена, или он провалит переговоры и лишится расположения императрицы.

 

Григорий Григорьевич не усмотрел никакого подвоха в своём новом назначении, хотя и не имел абсолютно никакого опыта в дипломатической деятельности. Усыплённый славой и расположением императрицы, он считался главным уполномоченным России на переговорах в Фокшанах и собирался лично вести все переговоры с турецкими посланниками. На самом деле, со стороны Орлова было бы намного разумнее использовать богатый опыт Обрескова, который не только прекрасно ориентировался во внешней политике, но и умел вести дела с турками.

 

Граф Григорий Орлов отбыл на конгресс, окружённый невиданным великолепием и роскошью. Ему было пожаловано множество красивых и пышных нарядов, один из которых, усыпанный бриллиантами, стоил миллион рублей! Это в тех-то ценах.

 

Орлова в Фокшаны сопровождал целый двор, там были не только пажи, но камергеры и маршалы, а одних только лакеев в роскошных ливреях было 24 человека. В обозе посла была великолепно оборудованная и сервированная кухня, ценные погребцы, роскошные экипажи и много чего ещё. Не слишком многие государи могли выезжать с такой вызывающей роскошью.

 

24 апреля 1772 года посольство отправилось в путь из Царского села, и 14 мая фельдмаршал Пётр Александрович Румянцев радушно встречал фаворита в Яссах.

Прошли май и июнь, Орлов проводил время в Яссах, а турецких посланников всё не было. В конце июня в Яссах началась эпидемия, так что 29 июня Орлов покинул Яссы и переехал в Фокшаны, куда только 24 июля прибыли турецкие посланники в сопровождении представителей Пруссии и Австрии.

 

Григорий Орлов, как уже говорилось, не был дипломатом, совершенно не имел опыта общения с людьми Востока, и стал совершать ошибки с первых же шагов. Впрочем, как позже выяснилось, первой и главной его ошибкой было согласие стать полномочным послом на переговорах с Турцией.

 

Сначала Орлов потребовал, чтобы представители Пруссии и Австрии покинули Фокшаны, так как Россия хотела вести переговоры непосредственно с Турцией.

Начав переговоры с турками, Орлов сразу же легкомысленно предупредил противников, что основным пунктом переговоров является независимость Крымских татар. В свою очередь турки ответили, что о независимости Крыма не может быть и речи, а этот вопрос следует решить деньгами. России и, разумеется, её посланнику.

 

Григорий Орлов на переговорах горячился, настаивал на своём, а Осман-Эфенди, турецкий посол, утомлял противника восточным красноречием, то и дело вставляя в свою речь различные прибаутки вроде следующей:

"Денег не берёт? Дело не пойдёт!", -

которые доводили Орлова до белого каления.

 

После нескольких дней переговоров (враги Орлова говорили, что всего двух) Григорий Орлов потерял надежду успешно завершить переговоры и 6 августа сообщил об этом в Петербург.

27 августа Панин огласил на заседании Государственного Совета сообщение Орлову, в котором послу рекомендовалось не зацикливаться на одном пункте, а приступить к переговорам по остальным позициям.

 

За это время Орлов, взбешённый дерзостью турецких послов, прервал с ними переговоры и уехал в Яссы, откуда 18 августа сообщил в Петербург о своём поступке, и что в главной штаб-квартире российской армии он будет ждать дальнейших распоряжений Государыни.

 

Это послание Орлова было зачитано в Государственном Совете 1 сентября, а уже 3 сентября ему был послан ответ, в котором Императрица одобряла решение Григория Орлова и позволяла ему вести переговоры по своему усмотрению, даже с возможностью использования армии. Это послание подписали Екатерина II и все десять членов Государственного Совета.

 

А тем временем в Петербурге произошло событие, коренным образом изменившее положение и судьбу Григория Орлова.

С весны 1772 года Екатерина II часто стала встречать на караулах в Царском Селе красивого молодого офицера – это был Александр Семёнович Васильчиков (1746-1813). Васильчикова подталкивал к Екатерине Никита Иванович Панин, предварительно убедившись в том, что этот представитель старой дворянской фамилии не будет представлять особой опасности, став фаворитом императрицы.

 

Поэтому нет ничего удивительного в том, что 4 августа 1772 года английский посланник Роберт Ганнинг (1731-1816) писал в Лондон:

"Фаворит столь же мало популярен, сколь и сама Императрица, несмотря на все его усилия завоевать всеобщую любовь. Мне говорили, что в нём есть некоторые добрые качества, но никаких выдающихся талантов; он вертопрашен и ведёт до крайности беспутную жизнь; часто покидает он Императрицу, чтобы развлечься охотой или ради такого общества, которое никак не совместно со столь серьёзными их отношениями".

 

А в это время Императрица уже была серьёзно увлечена Васильчиковым, которого подтолкнул к ней Панин. Великий Князь Павел Петрович, которого Панин сблизил с Васильчиковым, чуть ли не открыто одобрял выбор своей матери, но Ганнинг лишь недавно стал посланником в Петербурге и не всё понимал.

 

Более прозорливым оказался прусский посланник в Петербурге граф Виктор фон Сольмс-Зонневальде (1730-1783), который так писал об этих событиях своему королю Фридриху II в письме от 3 августа 1772 года:

"Не могу более воздержаться и не сообщить Вашему Величеству об интересном событии, которое только что случилось при этом дворе. Отсутствие графа Орлова обнаружило весьма естественное, но, тем не менее, неожиданное обстоятельство: Её Величество нашла возможным обойтись без него, изменить свои чувства к нему и перенести своё расположение на другой предмет.

Конногвардейский поручик Васильчиков, случайно отправленный с небольшим отрядом в Царское Село для несения караулов, привлек внимание своей Государыни…

При переезде двора из Царского Села в Петергоф Её Величество в первый раз показала ему знак своего расположения, подарив золотую табакерку “за исправное содержание караулов”. Этому случаю не придали никакого значения, однако частые посещения Васильчиковым Петергофа, заботливость, с которою она спешила отличить его от других, более спокойное и веселое расположение её духа со времени удаления Орлова, неудовольствие родных и друзей последнего, наконец множество других мелких обстоятельств уже открыли глаза царедворцам. Хотя до сих пор всё держится в тайне, но никто из приближённых не сомневается, что Васильчиков находится уже в полной милости у Императрицы; в этом убедились особенно с того дня, когда он был пожалован камер-юнкером…"

 

Действительно, всё внешне выглядело как "только что", ведь Васильчиков был пожалован в камер-юнкеры 1 августа. Очевидно, императрица была довольна своим новым фаворитом, так как 2 сентября Васильчиков стал камергером и был пожалован орденом св. Александра Невского.

Однако связь императрицы с Васильчиковым началась раньше, ибо его фамилия появилась в "камер-фурьерском журнале" уже 5 мая. В этот день по указанию Екатерины II Васильчиков занял апартаменты, в которых раньше располагался Григорий Орлов, но из соображений безопасности у этих апартаментов был выставлен караул во избежание внезапного появления Григория Орлова.

[Yorik]

Почему же Екатерина решила отдалить от себя Григория Орлова?

Тому было несколько причин. Устранения братьев Орловых от императрицы желало значительная часть двора и множество лиц из ближайшего окружения Екатерины II – уж больно жирные куски доставались братьям и их друзьям. Да и Великий Князь не жаловал братьев Орловых – ведь они были убийцами его отца.

 

Частые увлечения Григория Орлова и его отлучки тоже потихоньку подтачивали устойчивость Фаворита; императрица смотрела на любовные шалости Орлова сквозь пальцы, так как и сама была не без греха, но как женщина она бывала уязвлена.

Но главное было в том, что Екатерина II убедилась в прочности своего положения и захотела избавиться от постоянной опеки братьев Орловых, она захотела править самодержавно.

 

Да, Григорий Орлов не слишком часто публично вмешивался в государственные дела, но наедине с императрицей он чувствовал себя её мужем и позволял себе лишнее, по мнению Екатерины. Пора было Фаворита отодвинуть, но сделать это надо было так, чтобы не оскорбить весь клан Орловых и не задеть гвардию.

 

И Екатерина приняла игру Панина и одобрила его выбор.

Кстати, сэр Джордж МакАртни (1737-1806), чрезвычайный посланник Великобритании в Петербурге, ещё 27 ноября 1766 года писал:

"Граф Панин с виду находится как будто в наилучших отношениях с графом Орловым и, несомненно, не хотел бы видеть на его месте талантливого и достойного фаворита".

 

А Васильчиков был молод, знатен (княжеского роду), могуч и красив, но по-провинциальному робок и застенчив и особыми талантами (кроме чисто мужских) не блистал. Это был выбор, который устраивал всех, или почти всех: и императрицу, и Панина, и двор.

Васильчиков никогда не пытался вмешиваться в какие-нибудь государственные или дворцовые дела, а своё новое положение воспринимал как бы с удивлением, стараясь выполнить все желания и прихоти своей повелительницы. Более того, Васильчиков, стесняясь своего положения (незаслуженного, как он полагал), даже никогда и ничего не просил у императрицы, и Екатерине приходилось щедро одаривать своего нового любимца, чтобы подтвердить его статус Фаворита в глазах двора.

 

Вернёмся всё же к письму Сольмса от 3 августа, обширную выдержку из которого я привожу:

"Надо сказать правду, Императрица, желая смягчить неожиданность такого необыкновенного возвышения человека, не имевшего никаких связей при дворе, в одно время с Васильчиковым пожаловала в камер-юнкеры ещё четверых, в том числе и двух сыновей графа Румянцева [Николая и Сергея Петровичей]. Но это никого не обмануло. Ясно было видно, что эти четыре производства служили как бы ширмой для возвышения Васильчикова".

[Николай Петрович Румянцев (1754-1826).

Сергей Петрович Румянцев (1755-1838).]

 

Ну, как это, никого не обмануло! Иван Орлов, например, ничего подозрительного в этом производстве не заметил; но следует сказать, что он был не самым изощрённым интриганом из братьев, и потому операцию со сменой фаворита попросту прозевал.

 

Но продолжим читать донесение Сольмса:

"Охлаждение к Орлову началось мало-помалу со времени отъезда его на конгресс.

Некоторая холодность Орлова к Императрице за последние годы, поспешность, с которой он в последний раз уехал от неё, не только оскорбившая её лично, но и долженствовавшая иметь влияние на политику, подавали туркам повод усматривать важность для России предстоящего мира; наконец, обнаружение многих важных измен, - всё это вместе взятое привело Императрицу к тому, чтобы смотреть на Орлова, как на недостойного её милостей.

Граф Панин, которому Императрица, может быть, поверила свои мысли и чувства, не счёл нужным разуверить её, и это дело уладилось само собою, без всякого с чьей либо стороны приготовления.

Насколько можно судить об этом деле, по настоящему его положению, я не думаю, чтобы Ваше Величество были в ущербе от этой перемены, потому что хотя граф Орлов в последнее время и заявил большое сочувствие к прусской политике, но его легкомыслие и равнодушие к предметам важным делают дружбу его ненадёжной.

Наиболее выигрывает от этого граф Панин. Он избавляется от опасного соперника, хотя, впрочем, и при Орлове он пользовался очень большим значением, но теперь он приобретает бОльшую свободу действия, как в делах внешних, так и внутренних. Удаление Орлова уже произвело хорошее действие в том отношении, что Императрица сделалась ласковее к Великому Князю. Все заметили, что эти августейшие особы живут теперь гораздо согласнее, чем прежде, когда привязанность Императрицы к любимцу брала верх над чувствами матери. Впрочем, что-то будет дальше, и как отнесётся к этому родня Орлова? Есть и недовольные этой переменой, например, оба Чернышёвы. Они очень привержены к Орлову, зато слишком осторожны, чтобы открыто взять его сторону. Сам Орлов извещён обо всём происходящем, и трудно решить, какое влияние будет иметь это известие на успех его поручения. Продлит ли он своё отсутствие или же поторопится возвратиться сюда? В конце концов, дело это столь ново, что нет возможности выводить сколько-нибудь основательные заключения о дальнейшем, да и вообще говорить о нём небезопасно".

 

Сольмс полагал, что сближению Екатерины II с Васильчиковым способствовали Никита Панин и князь Фёдор Сергеевич Барятинский (1743-1814), но достоверно известно, что "недовольные" братья Чернышёвы одобрили кандидатуру Васильчикова, предложенную Паниным. Недовольство же Чернышёвых было вызвано тем, что теперь усиливались позиции Панина в ущерб их собственным интересам.

 

Отвлечёмся немного в сторону и посмотрим, как происходило утверждение кандидатов в фавориты.

 

Александр Иванович Тургенев (1784-1845) в своём сочинении "Российский двор в XVIII веке" сообщает о предварительных испытаниях, которым подвергались кандидаты в фавориты, прежде чем их допускали до Императрицы:

"В царствование [Екатерины] Великой посылали обыкновенно к Анне Степановне на пробу избираемого в фавориты Её Величества. По осмотре предназначенного в высокий сан наложника Матушке-Государыне лейб-медиком Роджерсоном и по удостоверению представленного годным на службу относительно здоровья, препровождали завербованного к Анне Степановне Протасовой на трёхнощное испытание.

Когда наречённый удовлетворял вполне требования Протасовой, она доносила Всемилостивейшей Государыне о благонадёжности испытанного, и тогда первое свидание было назначено по заведенному этикету двора или по уставу, высочайше для посвящения в сан наложника конфирмованному. Перекусихина Марья Саввишна и камердинер Захар Константинович были обязаны в тот день обедать вместе с избранным. В 10 часов вечера, когда императрица была уже в постели, Перекусихина вводила новобранца в опочивальню Благочестивейшей, одетого в китайский шлафрок, с книгою в руках и оставляла его для чтения в креслах подле ложа помазанницы. На другой день Перекусихина выводила из опочивальни посвященного и передавала его Захару Константиновичу, который вёл новопоставленного наложника в приготовленные для него чертоги. Здесь докладывал Захар уже раболепно фавориту, что Всемилостивейшая Государыня высочайше соизволила назначить его при высочайшей особе своей флигель-адъютантом, подносил ему мундир флигель-адъютантский, шляпу с бриллиантовым аграфом и 100 000 рублей карманных денег. До выхода ещё Государыни – зимою в Эрмитаж, а летом – в Царском Селе, в сад, прогуляться с новым флигель-адъютантом, которому она давала руку вести её, передняя зала у нового фаворита наполнялась первейшими государственными сановниками, вельможами, царедворцами, для принесения ему усерднейшего поздравления с получением высочайшей милости. Высокопреосвящённейший пастырь митрополит приезжал обыкновенно к фавориту на другой день посвящения его и благословлял его святою иконою!"

[Иван Самойлович Роджерсон (1741-1823).

Мария Саввишна Перекусихина (1739-1824).

Анна Степановна Протасова (1745-1826).

Захар Константинович Зотов (1755-1802).]

 

Следует иметь в виду, что перед нами обобщённое описание, и мы не знаем, в какой степени всё это относится именно к Васильчикову. Возможно, он прошёл самое простейшее испытание.

 

После Протасовой наставником Васильчикова стал князь Ф.С. Барятинский, который был одним из сводников в этой дворцовой интриге.

 

Возвышение Васильчикова, впрочем, происходило вначале не слишком официально, так что даже Иван Григорьевич Орлов ничего не подозревал до тех пор, пока 2 сентября новый фаворит не был пожалован в камергеры. Столь стремительная карьера Васильчикова, наконец, открыла глаза всем.

 

Охрана у покоев нового фаворита была выставлена совсем не зря, так как Орлов, кем-то извещённый о происходящих переменах, уже бросил все свои официальные дела и летел в Петербург в обычной курьерской кибитке. Но где-то на полпути он встретил курьера от Императрицы с письмом, в котором она рекомендовала графу Орлову

"избирать для временного пребывания Ваш замок Гатчину".

[Yorik]

Изменение положения Григория Орлова

 

Григорий Орлов понял непоправимость случившегося и подчинился предписанию своей Государыни, тем более что в письме она указывала и уважительную причину такого своего решения:

"Вам нужно выдержать карантин".

Ведь Орлов приехал из местности, поражённой чумой, и вынужден был подчиниться распоряжению Императрицы.

 

Орлов поселился в своём дворце в Гатчине и продолжал пользоваться многими из старых милостей: ему присылали еду и напитки из императорского дворца, его лечил личный лекарь Императрицы.

 

Роберт Ганнинг 15 сентября, уже после возвращения Григория Орлова, писал:

"Судьба графа Орлова ещё не решена. Он напрочь отвергает все предложения и настоятельно требует встречи с Императрицей".

 

Действительно, Григорий Орлов не предпринимал никаких решительных мер, не рвался в Петербург; он только настаивал на личном свидании с Императрицей, но Екатерина II и граф Панин раз за разом отказывали ему в этом.

 

Посредником в переговорах между Гатчиной и Петербургом стал брат Иван.

Орлову предлагалось подать в отставку со всех своих постов и отказаться от своих прежних прав, но Григорий Григорьевич отклонял все подобные предложения; отказался он и от предложенного ему миллиона рублей, сказав, такой дар будет тяжёл государству.

 

Оценивая со своей точки зрения такое поведение бывшего Фаворита, французский поверенный в делах в Петербурге Сабатье де Кабр (1737-1816) 2 октября 1772 года сообщал:

"Граф Орлов ведёт себя как человек, который хочет или вернуть своё прежнее положение, или оказаться в тюрьме, если не хуже".

 

В очередной раз описывая смену фаворитов при русской императрице, де Кабр 30 октября 1772 года запоздало писал:

"По возвращении Орлова Императрица выказала признаки величайшего страха. Внутренняя стража во дворце была удвоена; все замки переменены на новые; в течение нескольких ночей никто не мог спокойно спать".

Но всё это было намного раньше.

 

Григорий Орлов вскоре уступил просьбам Императрицы и согласился уйти в "добровольный" отпуск на год [так была сформулирована опала графа Орлова] с позволением проживать где угодно, хоть заграницей. Ему была пожалована ежегодная пенсия в 150 000 рублей, выдано единовременно 100 000 рублей на обзаведение домом, пожаловано 9 000 душ и ещё много различных ценных подарков.

 

Но это был не разрыв с Григорием Орловым, а именно его отдаление.

Роберт Ганнинг 16 октября 1772 года прозорливо писал:

"Императрица, несомненно, весьма озабочена, как сие явственно видно даже по её лицу. Та огромная цена, каковую заплатила она за молчание и удаление Орлова, показывает, сколь важны для неё хорошие с ним отношения".

 

Орлов покорился решению не бывать там, где находится Императрица, и решил с наступлением холодов по зимнику выехать в Москву, а на следующий год — в Спа. Пока же бывший фаворит попросил разрешения всё-таки принять княжеский титул Священной Римской Империи германской нации, который был ему предложен ещё в 1763 году, но по совету Императрицы в то время отклонён. Не скрывая своего неудовольствия, Екатерина II позволила Орлову стать князем.

 

А при дворе тем временем гадали, что будет, когда кончится срок ссылки Григория Орлова, и будет ли ему позволено появляться при дворе?

 

Сабатье де Кабр 30 октября 1772 года писал о ситуации, сложившейся при дворе:

"Князь [уже!] Орлов сказал, что мог бы жить и в кабаке, не сожалея о былом своём величии, но его удручает, что Императрица выставляет себя для пересудов всей Европы".

Далее в том же послании де Кабр пишет, что в свою очередь

"Императрица постоянно шлёт Васильчикову страстные записочки и осыпает его нескончаемыми подарками. Она жалуется на измены, пренебрежение и даже оскорбления, каковые пришлось претерпеть ей от князя Орлова".

 

Зима наступила, а Григорий Орлов в Москву не торопился, но и разрешения приехать в Петербург хоть на пару дней он так и не получал.

Так всё и шло, пока вечером 23 декабря 1772 года Григорий Орлов внезапно не приехал в Петербург, где остановился у своего брата Ивана. Никто не знал, было ли это сделано с позволения Императрицы, но 24 декабря Григорий Орлов был принят Екатериной II в присутствии Ивана Ивановича Бецкого (1704-1795) и Ивана Перфильевича Елагина (1725-1794). Затем в сопровождении Панина Орлов прошёл в кабинет Великого Князя, но обедать отправился в дом к брату. Вечером Орлов вернулся во дворец и был на всенощной службе по поводу наступления Рождества Христова.

 

25 декабря Орлов сделал несколько визитов в городе, а вечером опять приехал во дворец и присутствовал на развлечениях Императрицы.

Граф Сольмс видел в этот день Орлова во дворце и сообщил, что тот был запросто со всеми придворными вообще и что нисколько не было заметно, чтоб между ним и двором произошла какая-нибудь размолвка. Разница была только в том, что Императрица

"как будто бы старалась не замечать его".

 

Григорий Орлов прожил в Петербурге ещё несколько дней, бывал при дворе и даже мог встречаться с Императрицей, но только в её обычные приёмные часы и никогда наедине. Не смог Орлов переговорить наедине и с графом Паниным.

Орлов наносил визиты своим знакомым в Петербурге, а при дворе держался весело и непринуждённо, беседовал с Васильчиковым и его приятелями и даже подшучивал над своим теперешним положением.

 

Но были и заметные изменения в положении Орлова. Теперь Императрица почти не приглашала его к обеду, ему не присылали припасов из дворца (в отличие от времени его проживания в Гатчине), у него не было ни придворного экипажа, ни почётного караула, хотя он всё ещё формально оставался Начальником артиллерии.

 

В начале января 1773 года Григорий Орлов выехал на зиму в Ревель, где собрался провести зиму. Екатерина II милостиво попрощалась с ним, пожелала ему доброго пути, но о возвращении Орлова не было сказано ни единого слова.

 

Стоит, однако, отметить, что Императрица не стала выметать из своего окружения друзей и приближённых Григория Орлова, напротив, девица Софья Андреевна Бем, падчерица генерала Фёдора Васильевича Бауэра (1734-1783), была ко всеобщему изумлению назначена фрейлиной Императрицы. А ведь генерал Бауэр хоть и входил в круг друзей Орлова, но мало подвизался при дворе.

И ещё одна девица по представлению Григория Орлова получила такое же назначение.

 

Но больше всего двор поразило то, что в угоду Григорию Орлову Императрица пожаловала орден Андрея Первозванного генерал-прокурору князю Александру Алексеевичу Вяземскому (1727-1793), обойдя, таким образом, графа Ивана Чернышёва (1727-1797), вице-канцлера Михаила Гавриловича Головкина (1705-1775), графа Сергея Христофоровича Миниха (1707-1784) и ряд других высокопоставленных вельмож, которым бы полагалось получить эту награду раньше князя Вяземского.

 

Эти события показали, что хотя Орлов и удалён от особы Императрицы, но его влияние на дела в государстве (и при дворе) остаётся всё ещё достаточно сильным.

 

Пока Орлов отдыхал в Ревеле, по столице всё время бродили слухи о его возможном скором возвращении в Петербург и о будущем росте его влияния. Тем не менее, многих удивило внезапное возвращение Орлова из Ревеля в Петербург в самом начале марта 1773 года. Несомненно, это произошло с разрешения Императрицы, а, значит, между Екатериной II и Григорием Орловым продолжались тайные отношения, устные или письменные.

Во дворце Императрица милостиво беседовала с Орловым о его пребывании в Ревеле, одновременно демонстрируя всем свою привязанность к Васильчикову.

 

Новый французский посланник Дюран де Дистроф (1714-1778) в донесении от 4 мая 1773 года так описывал сложившуюся ситуацию:

"Императрица сказала одному из своих конфидентов:

"Я многим обязана семейству Орловых и поэтому осыпала их благами и почестями. И впредь я буду покровительствовать им, тем паче, что и они могут быть для меня полезны. Однако решение моё уже принято. Одиннадцать лет я страдала и теперь хочу жить по своему вкусу, и ни от кого не завися. Что касается князя, то он может заниматься всем, чем только ему заблагорассудится: он свободен ехать в чужие края или же оставаться в пределах Империи; пить вино, развлекать себя охотой и любовницами; наконец, удалиться в свои владения. Ежели князь будет жить добропорядочно, сие сделает ему честь, в противном же случае он покроет себя позором. Природа сделала из него не более чем простого русского крестьянина, таковым он и останется до конца своих дней. Любовь в его понятиях сходственна с едою; такому бурлаку, как он, одинаково годятся для сего и калмычка, и самая очаровательная придворная дама. В нём есть природный ум, и хотя человек он не дурной, однако весьма корыстолюбив".

 

Вернувшись в столицу, Орлов думал только о развлечениях, отойдя от всяких дел, и совсем не собирался мстить своим врагам. Это подтверждает и более позднее сообщение Дюрана от 13 августа 1773 года, в котором он уже пренебрежительно отзывается о бывшем фаворите:

"Внимание его [Орлова] привлекает лишь ребяческий вздор, а ежели иногда он и займётся делами как будто серьёзными, у него недостаёт для сего даже самомалейшей выдержки; в рассуждениях мысли его путаются, показывая лишь неопытность сердца, недостаток образования и дурное славолюбие. К делам побуждают его не резоны, а капризы, он не умеет пользоваться ни своим кредитом при дворе, ни свалившимися на него богатствами, хоть и весьма печётся о приумножении оных".

[Yorik]

Отставка Васильчикова. Время Пугачёвского бунта

 

Граф Никита Панин был самым ярым гонителем Орлова от двора, и Григорий Григорьевич признавал, что он мог бы найти причины пожаловаться на некоторые несправедливости со стороны графа Панина, но он никогда бы не стал мстить ему, уважая безукоризненную честность и патриотизм Панина.

 

В это же время граф Пётр Александрович Румянцев (1725-1796) стал жаловаться на здоровье и просил освободить его от командования армией. Сразу же поползли слухи о том, что новым главнокомандующим императрица назначит Григория Орлова. Когда один из друзей Орлова сообщил ему о таких слухах, князь рассердился и сказал, что он ещё не совсем лишился здравого смысла, чтобы вторично рисковать сломать себе шею, и что он никогда не согласится командовать армией только по имени.

 

21 апреля 1773 года Императрица с двором и Великим Князем переехала в Царское Село, а Григорий Орлов вернулся в свою Гатчину, но ему было дозволено хоть каждый день появляться при дворе. Орлов выглядел вполне удовлетворённым своим нынешним положением, и теперь уже никого более не беспокоила такая близость отставного фаворита к Императрице.

Более того, 21 мая последовал указ Императрицы, в котором выражалась радость по поводу "выздоровления" князя Орлова и объявлялось, что

"Наше желание есть, чтобы вы ныне вступили паки в отправление дел наших, вам порученных".

Это означало, что за Орловым сохранялись все его должности и звания.

 

Более того, Екатерина II подарила Орлову свой портрет, украшенный бриллиантами, с разрешением носить его на мундире. Позднее такая же честь была оказана только Потёмкину; и больше никому.

 

В ноябре 1773 года князь Орлов купил у армянского купца Лазарева за 400 000 рублей огромный алмаз, вывезенный из Персии, и подарил его Императрице в день её ангела вместо букета. Императрица милостиво приняла подарок от бывшего Фаворита. Этот алмаз, известный под названием "Орлов", стал украшать навершие скипетра российских императоров, расположившись под двуглавым орлом. Хм!

 

Дни Васильчикова подле Императрицы были уже сочтены. В начале 1774 года из армии в Петербург приехал генерал Григорий Александрович Потёмкин (1739-1791), а в конце февраля он был уже назначен генерал-адъютантом Императрицы, что официально означало появление у неё нового Фаворита.

 

Васильчиков был спокойно и достойно отправлен в отставку с богатыми дарами. До конца своих дней Александр Семёнович жил в Москве холостым барином, а всё его состояние после его смерти досталось многочисленным родственникам.

 

В одном из первых писем к Потёмкину Екатерина II писала:

"Только одно прошу не делать — не вредить и не стараться вредить князю Орлову в моих мыслях; ибо сие почту за неблагодарность с твоей стороны: нет человека, которого он мне более хвалил и, по-видимому, более любил и в прежнее время, и ныне до самого приезда твоего, как тебя. А если он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне их расценить и расславить. Он тебя любит, и мне они [Орловы] друзья, и я с ними не расстанусь. Вот тебе нравоучение — умён будешь, примешь. Неумно будет противоречить сему, для того, что сущая правда".

 

Потёмкин сумел сохранить внешне вполне нормальные отношения и с графом Паниным, и с князем Орловым, который по-прежнему имел свободный вход к Императрице.

 

Примерно с этим периодом времени связана довольно курьёзная и забавная

История о том, как князь Орлов Пугачёва ловил

Всё ещё продолжался жестокий и кровавый бунт Пугачёва, который властям никак не удавалось подавить. Григорий Орлов тоже принял участие в подавлении пугачёвского бунта, правда, несколько своеобразное — анекдотическое. Впрочем, всё по порядку.

 

В конце июля 1774 года ночью (белой ночью) в Петербурге появился яицкий казак Остафий Трифонов. В пять часов утра он появился у дома Григория Орлова. По его мнению, Орлов был вторым человеком в государстве. Очевидно, в провинции ещё не знали о появлении Потёмкина, а про тихого Васильчикова и вообще ничего не слышали.

 

Увидев у дома двух часовых, Трифонов направился к ним и сказал:

"Мне нужно секретно видеть князева камердинера".

Ну, к камердинеру ночью тоже так просто не попадёшь, и поведение часовых вызывает недоумение. Один из часовых оставил свой пост и провёл незнакомца в переднюю, где спали два лакея, которых разбудили и отправили за камердинером.

 

Вышедший камердинер увидел простолюдина и гордо поинтересовался:

"Чего ты хочешь от меня?"

Трифонов что-то прошептал ему на ухо, и оторопевший камердинер провёл его во внутренние покои. Он постучал в дверь, разбудив Орлова, и вошёл с незнакомцем в спальню.

 

Оставшись наедине с князем, Трифонов подал ему письмо, подписанное 360-ю яицкими казаками, которые соглашались выдать властям Емельку Пугачёва, но с тем, чтобы к ним прислали небольшой отряд с государевым чиновником.

 

Григорий Орлов, посадив Трифонова с собой, немедленно отправился в карете в Царское Село, где в то время находилась Императрица. Когда они прибыли в Царское Село, Орлов велел часовым присматривать за Трифоновым, а сам прошёл к Императрице.

 

Через полчаса Орлов вышел и, повелев Трифонову следовать за собой, провёл его к Государыне. Екатерина II ласково приняла казака и стала расспрашивать того о яицком бунте. Когда Трифонов смешно рассказал о том, как он без паспорта попал в Москву, Императрица усмехнулась и что-то сказала на ухо Орлову.

 

Некоторое время Трифонова продержали в одной из комнат, а потом Орлов высыпал ему в руки 200 червонцев и подарил узел с отрезами дорогих тканей, сказав:

"А когда кончишь своё дело, то будешь более и более награждён!"

Потом Орлов отправил Трифонова под присмотром обратно в Петербург с запиской для камердинера, который выделил казаку две комнаты.

Вечером в Петербург возвратился князь Орлов, который снова побеседовал с Остафием Трифоновым о яицких делах.

 

На следующий день Трифонов поступил в распоряжение капитана Преображенского полка Галахова, которому было поручено доставить казака в Москву и поступить для дальнейших указаний в распоряжение графа П.И. Панина и князя Михаила Никитича Волконского (1713-1788).

Галахову были вручены два запечатанных конверта. Что было в одном из них, нам неизвестно, а во втором лежал паспорт для свободного проезда казака Остафия Трофимова, подписанный лично Орловым и скреплённый его печатью, а также письмо к яицким казакам такого содержания:

"Государыня императрица соизволила послать с Остафием Трифоновым всем его 360 сотоварищам, Яицким казакам, 12 тысяч рублей золотой монетою, впредь будут её высокомонаршей милостью и больше награждены".

 

Из Москвы Галахов с Трифоновым выехал в Саратов, где Трифонов скрылся от Галахова с 3000 рублей. Однако вскоре поймали и Пучачёва, и самого Остафия Трифонова.

 

Оказалось, что это вовсе не казак, а разорившийся купец из Ржева Остафий Долгополов, который скрывался от своих кредиторов. Вначале он побывал у Пугачёва, выдавая себя за посланника от Великого Князя Павла Петровича, и сумел выманить у самозванца 3000 рублей.

Увидев, что положение Пугачёва пошатнулось, Долгополов и решился на свою афёру в Петербурге.

 

Долгополова судили и приговорили к сечению кнутом, клеймению на лбу и вырыванию ноздрей, а затем сослали в Сибирь, где его содержали в оковах.

конец истории

 

 

В это время Орлов окончательно отошёл на второй план, но Императрица по-прежнему оказывала ему различные знаки своего расположения и уважения.

 

А.И. Тургенев так описывает ситуацию при петербургском дворе в 1776 году:

"Хотя Потёмкин нимало не смущался милостями Екатерины к Завадовскому, он с трудом переносил появление при дворе князя Орлова, а особенно внимание к нему со стороны Императрицы. Орлов, однако, не сохранил за собой ни единого из тех мест, которыми она с преизбытком одарила его, и как будто без всяких сожалений погрузился в частную жизнь. Именно такое поведение позволило ему сохранить если не чувства, то, во всяком случае, уважение Государыни. К тому же он не выказывал ни малейшего желания возвратиться в водоворот придворных интриг и партий, покинутый им не по своей воле. От совершенного удаления из Петербурга его удерживала только боязнь огорчить своих братьев или даже повредить им".

[Пётр Васильевич Завадовский (1739-1812).]

 

Это подтверждает и сообщение Ричарда Оукса от 12 ноября 1776 года:

"В настоящее время князь Орлов пользуется величайшим влиянием на Императрицу, хотя беспечность его характера мешает ему использовать сие на пользу своим друзьям или во вред недоброжелателям".

[Yorik]

О последних годах жизни Григория Орлов сохранилось не слишком много достоверных свидетельств, что, впрочем, и не удивительно — ведь он уже не был фаворитом, так что не до него было современникам.

Есть сведения о том, что он в начале 1775 года после болезни выехал заграницу, но достоверных сведений о его поездке почти нет. Считается, что во время этого путешествия Григорий Орлов посетил Германию, Францию, Англию и, возможно, Италию. Князь мог путешествовать по заграницам в течение двух лет, но в конце того же 1775 года он вернулся в Петербург.

 

Примерно в эти же года Григорий Григорьевич незаметно для себя влюбился в свою двоюродную сестру Екатерину Николаевну Зиновьеву (1758-1782), которая была фрейлиной Императрицы и дочерью петербургского коменданта Николая Ивановича Зиновьева (1706-1773), бывшего родным братом матери братьев Орловых, Лукерьи Ивановны. Молодая Катенька была умна, добра, мила и очень красива.

 

Эта история наделала немало шума в то время.

Родители Катеньки Зиновьевой умерли в 1773 году, и заботу о ней взял на себя Григорий Орлов. По свету тотчас же поползли грязные слухи о непозволительной связи князя со своей кузиной, и репутация Григория Орлова в этом вопросе работала на его врагов.

Говорили, что Григорий Орлов изнасиловал свою юную двоюродную сестру и жил с нею, как с наложницей; что она будто бы забеременела от него, и т.п.

Врагов и злопыхателей Григорий Орлов нажил себе к тому времени огромное количество.

 

Когда же в 1777 году было объявлено о предстоящей свадьбе Григория Орлова и Катеньки Зиновьевой, это произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

 

Российская православная церковь запрещает браки в такой степени родства, и Синод выступил с резким осуждением этого брака.

Сенат издал постановление о немедленном разлучении молодых и заключении их в монастырь.

Дело даже заслушивалось на заседании Государственного Совета, который поддержал решение Сената.

 

На заседании Госсовета за князя Орлова заступился только граф Кирила Разумовский (1728-1803), который напомнил, что лежачего не бьют, и сказал:

"Ещё недавно все мы считали бы себя счастливыми, если бы Орлов пригласил нас на свою свадьбу. А теперь, когда он не имеет прежней силы и власти, то стыдно и совестно нам нападать на него".

 

Екатерина II немного позднее тоже заступилась за Григория Орлова; она заткнула всем рот, отменив постановление Сената и Государственного Совета. Императрица заявила, что её рука отказывается подписывать такую бумагу против человека, которому она столь многим обязана.

 

Хотя и всё семейство Орловых было против этого брака, свадьба всё же состоялась в деревне в начале июля 1777 года. Екатерина II пожаловала княгиню Орлову статс-дамой, подарила ей свой портрет с бриллиантами, а в сентябре наградила свою новую статс-даму орденом святой Екатерины. Кроме того, императрица осыпала молодых множеством очень ценных и редкостных подарков.

 

Недоброжелатели Орлова были в очередной раз посрамлены, а молодые вскоре отбыли на медовый месяц в Швейцарию. Вернувшись, они два года счастливо прожили в Петербурге. Жили Орловы без вызывающей роскоши, очень скромно и умеренно, особенно сам Григорий Орлов. Питались они достаточно просто, имели довольно обычный выезд, а на одежде Григория Орлова не было золотых и серебряных украшений.

 

Но князь Орлов не допускал таких ограничений для своей жены, хотя лучшим украшением Катеньки были её красота и молодость.

Тем не менее, в спальне Григория Григорьевича был небольшой музей, где он хранил все подарки от своей Государыни.

 

О замкнутости жизни Орловых свидетельствует и Джеймс Гаррис (1746-1820) в сообщении в Лондон от 31 декабря 1778 года:

"Князь Орлов не появляется при дворе уже три месяца, и то, что говорят оба брата, отнюдь не стесняясь в выражениях, свидетельствует об их разочаровании и раздражении, равно как и о том, что им нечего надеяться на возвращение прежнего своего положения".

 

Хотя, как мы видим, Григорий Орлов полностью отошёл от всех дел и не появлялся при дворе, Потёмкин продолжал относиться к нему весьма враждебно.

Это подтверждает, например, тот же Гаррис, когда он 3 июня 1779 года среди прочего сообщал в Лондон следующее:

"Что касается князя Орлова, то представил он [Потёмкин] его как достойного одной лишь жалости по причине случающихся с ним паралитических колик. Не упустил он и случая высмеять даже женитьбу князя".

Действительно, за год до свадьбы у Григория Орлова был удар, но он довольно быстро оправился, хотя прежнее здоровье к нему уже и не вернулось. А Потёмкин такими высказываниями только продемонстрировал мелочность, недостойную своего высокого положения.

 

Вскоре чахоточные симптомы у молодой княгини усилились, и супруги Орловы снова уехали в Швейцарию. Княгиня также надеялась подлечиться на курортах и подарить Орлову наследника.

Горный воздух помог мало, и в июне 1782 года Катенька умерла в Лозанне в возрасте 24 лет. Там её и похоронили.

 

Державин на смерть княгини Орловой сочинил такие стихи:

"Как ангел красоты, являемый с небес,

Приятностьми она и разумом блистала,

С нежнейшею душой геройски умирала,

Супруга и друзей повергла в море слез".

 

Григорий Орлов после смерти жены тронулся рассудком и впал в детство. В сопровождении братьев его перевезли в Москву, а затем в Нескучное.

 

15 ноября 1782 года Гаррис писал о болезни Орлова:

"В настоящее время два весьма разнородных предмета живо волнуют Императрицу: ...во-вторых, печальное положение князя Орлова, который после нескольких месяцев отсутствия возвратился сюда в состоянии полного умопомешательства... Помешательство князя Орлова глубоко опечалило её. Говорят, что никогда ещё за всю свою жизнь не испытывала она столь жестокого и тягостного потрясения, как от сего ужасного происшествия, постигшего самого старого её любимца, который всегда занимал первое место если не в любовных её чувствах, то, несомненно, в её привязанности. Поведение Императрицы при сих обстоятельствах свидетельствует о безграничной нежности и вместе с тем чуть ли не о слабости её характера. Она категорически воспретила употреблять для излечения его жестокие меры и не допускает и мысли о том, чтобы запереть его в одиночестве, надеясь на исцеление мерами кротости, чего никогда ещё никто не видывал. Она не только дозволяет для него визиты, но и сама принимает его во всякое время, будь то в обществе или наедине, и даже при занятиях наиважнейшими делами. Состояние князя Орлова и бессмысленные его речи трогают её до слёз и удручают настолько, что уже до конца дня не может она ничем заниматься или даже найти отдохновение в развлечениях. Иногда ей приходится выслушивать самые тягостные слова, и несколько дней назад он вдруг выкрикнул, что угрызения совести лишили его рассудка, и что участие в одном весьма давнем деле навлекло на него праведный суд небес".

 

Григорий Орлов вскоре последовал за своей женой, умерев в своём Нескучном под Москвой в ночь на 13 апреля 1783 года. Торжественные похороны состоялись 17 апреля. Отпевали Григория Орлова архиепископ Платон и Крутицкий епископ Амвросий.

 

Из дома гроб вынесли четверо братьев Орловых в сопровождении многих знатных лиц. Гроб с телом князя Орлова хотели было положить на парадный одр, но офицеры-конногвардейцы выпросили разрешение донести гроб своего любимого командира до места его последнего пристанища. Сохранился список этих офицеров, вот он:

ротмистр Давыдов;

секунд-ротмистры: Сабуров, Князев, Муханов;

поручики: Бибиков, Корсаков, Анненков;

полковой обозный Новиков;

подпоручики: князь Волконский, Давыдов, князь Оболенский;

корнет Муханов.

Какие фамилии!

 

У ворот Донского монастыря братья Орловы приняли гроб от конногвардейцев и внесли его в церковь.

После панихиды гроб с телом Григория Орлова был перевезён в подмосковное село Орловых Отраду.

 

В литературе можно часто встретить сообщение о том, что останки всех Орловых были сожжены большевиками в Отраде в 1924 году.

Да, Отрада была уничтожена в 1924 году, но дело в том, что гроб с телом Григория Орлова был в 1832 году перенесён в новгородский Юрьев монастырь и захоронен на северной стороне Георгиевского собора у западной стены рядом с братьями Алексеем и Фёдором. К сожалению, и от этих погребений ничего не сохранилось.

 

P.S. Говорят, что после удаления Орлова Екатерина II спросила М.С. Перекусихину:

"Что делают с иконой, которая потеряла свой лик от ветхости?"

Перекусихина ответила, что такую икону сжигают. На что Императрица возразила:

"Эх, Савишна! Ты русская женщина, знаешь все русские обычаи, а этого не знаешь: икону, у которой лик сошёл, на воду спускают".