160_Люди и нравы Старой Костромы. Сцены провинциальной жизни

[Yorik]

Уважаемые читатели!

 

Данным выпуском Старый Ворчун начинает цикл публикаций о жизни Костромы в конце XIX и начале XX веков. Это будут краткие очерки, зарисовки и бытовые сцены из жизни русского провинциального, но губернского, города. Вы познакомитесь с реально жившими людьми и сможете хоть немного почувствовать атмосферу жизни российской глубинки, которую можно встретить только на страницах воспоминаний людей, живших в ту безвозвратно ушедшую эпоху. Быт, естественно, ушёл навсегда, а вот нравы... Об этом, впрочем, судите сами. Может быть, прочитав эти заметки, вы лучше сможете понять, какой она была, та, утраченная, Россия?

Старый Ворчун (Виталий Киселёв)

 

Церковь на гноище

 

У Большой Костромской мануфактуры в XIX веке было трое владельцев: Михаил Третьяков (отец братьев Третьяковых, основавших Третьяковскую галерею), Владимир Андреевич Коншин и Константин Кашин. Они пожертвовали деньги на строительство новой церкви, которая и была выстроена к 1890 году и получила название "Косьма и Дамиан, что на гноище".

 

Такое название церковь получила, во-первых, для отличия от другой костромской церкви тоже Косьмы и Дамиана, а также потому что в 1654-1657 годах на этом месте хоронили умерших от чумы. Их было так много, что для захоронения трупов была вырыта глубокая траншея. Тела умерших просто складывали в траншею друг на друга, без гробов, и лишь слегка присыпали землею. Когда эпидемия закончилась, это место основательно засыпали землёй, так что образовалась горка.

 

В начале XIX века детвора зимой каталась с этой горки на санках. Летом же любознательные детишки копались в этой горке и извлекали из неё кое-какие предметы и человеческие кости и черепа.

 

Однажды черепа и кости ребята развесили на пожарной лестнице дома, в котором жил директор гимназии Чурилов. Был большой скандал, всех ребят собрали и объяснили им, что даже старые кости еще могут быть заразными. О святотатстве таких раскопок речь почему-то не зашла. Под страхом порки детям было запрещено раскапывать эту горку.

 

"Хождение по водам"

 

Построенную церковь решили украсить картиной "Хождение по водам", которая должна была занимать всю заднюю стену летней церкви. Её размеры были 5,78 х 7,14 метров. Почему было решено украсить церковь не фреской, а картиной, написанной масляными красками, теперь уже трудно установить. Для выполнения этой работы пригласили известных художников: Василия Поленова, Константина Коровина и Валентина Серова. Поленов приехал в Кострому, но работать в церкви отказался. Он только нарисовал эскиз Христа, выступающего из туманного марева над водой, и уехал.

 

Коровин и Серов выполнили заказ, но совсем в другом стиле. К сожалению, до наших дней эта картина, как и многие другие христианские святыни и реликвии, уничтоженные и пропавшие за годы советской власти, не сохранилась.

 

Хлопоты о железной дороге

 

В 1882 году городские власти начали хлопотать о проведении в Кострому железной дороги. От городской Думы в Петербург была послана депутация, которая была даже принята императором Александром III с супругой.

 

Однако в приёмных различных канцелярий дела у депутации шли очень туго. Сановник, от которого зависело решение данного вопроса, взбешённый их назойливостью, выгнал купцов из кабинета и запретил их больше принимать.

 

Купцы были народ не промах, и снарядили одного депутата для "личных объяснений" с этим сановником. Депутат отправился в дом сановника и вначале дал 25 рублей швейцару, чтобы выяснить, берёт или не берёт его хозяин. Ответ был получен довольно туманный, но не безнадёжный.

 

Делегат был препровождён в гостиную, куда вскоре влетел разъярённый сановник и, увидев знакомого надоедливого посетителя, закричал:

"Опять вы здесь? Сейчас же вон!"

Купец оробел, но всё же шёпотом спросил:

"Ваше превосходительство, смилуйтесь, скажите, сколько Вам надлежит выразить благодарности?"

Тут сановник сразу же успокоился и благосклонно сказал:

"Садитесь".

 

Они быстро сошлись на трёх с половиной тысячах рублей серебром.

 

Железка пришла в Кострому

 

Дорогу начали строить в мае 1886 года от Ярославля через Нерехту. Станция была построена за Волгой, и движение было торжественно открыто 17 декабря 1897 года. Зимой до станции добирались по льду, а летом переправлялись на пароме, который буксировался небольшим пароходом под названием "Братья Бычковы". В ледоход и в ледостав переправа через Волгу на несколько дней прекращалась.

 

Извозчики

 

Общественного транспорта в городе, кроме извозчиков, не было. Большинство извозчиков имело старые дребезжащие пролетки на железном ходу. Только в начале XX века стали появляться пролётки на резиновом ходу, а, примерно, с 1910 года появилось несколько извозчиков на дутых шинах, но это были уже лихачи, стоявшие обычно в самом центральном и бойком месте - на Русиной улице против Старого двора.

 

В городе было некоторое количество булыжных мостовых, но большинство улиц не были мощены, так что передвижение по ним в малейшую распутицу было сложным делом. Зато зимой пассажиры в легких санках носились по всему городу и по Волге с намного большей скоростью, чем летом на пролётках.

 

Все извозчики были одеты по установленному образцу: в извозчичьих кафтанах и шляпах с полями, а зимой на голову надевали шапки на вате, отороченные каким-то мехом. Под кафтан для солидности фигуры всегда поддевался стёганый ватник, который не снимался даже в сильную жару.

 

Сенная площадь

 

Торговля сеном обычно происходила на Сенной площади на Павловской улице, где для взвешивания возов стояли весы, установленные городом, а за взвешивание взималась плата. Здесь же торговали и дровами, которые окрестные крестьяне зимой привозили на розвальнях.

 

На этой же площади проходили и конские ярмарки, на которые собиралось множество лошадятников и любителей, осматривавших и щупавших лошадей. Здесь же вертелось много подозрительных барышников и цыган, умевших сбыть всякую заваль чуть ли не за рысаков.

 

Торговля лошадьми сопровождалась страшным криком, руганью и клятвами. Продавец и покупатель изо всех сил били друг друга по ладоням, называя каждый свою цену. Когда приемлемая цена была установлена, молились Богу, сняв картузы, а затем конец уздечки, обязательно обёрнутый полой кафтана, передавался из рук в руки.

 

Бывало, что цыгане уводили лошадь из-под носа зазевавшегося продавца и очень ловко потом скрывались от преследования.

[Yorik]

Сорванный вечер

 

В зале дворянского собрания костромская классическая гимназия по традиции устраивала ежегодный концерт (с последующими танцами) в пользу неимущих оканчивающих гимназистов, на который обычно приглашалась какая-нибудь московская знаменитость. Во втором этаже этого зала были хоры, перекрытые арками, которые на подобных вечерах использовались как отдельные ложи, чем увеличивалась доходность подобных мероприятий.

 

Постепенно на этих хорах стали собираться "сознательные товарищи". В 1907 году на таком вечере их собралось человек пятьдесят, и в перерыве перед танцами они запели "Марсельезу", а потом и "Смело, товарищи, в ногу!"

 

На хоры немедленно бросились полицейские и околоточный и стали уговаривать прекратить пение. Применять силу они не решились, так как их было слишком мало, так что пение продолжалось около получаса. Чтобы заглушить это крамольное пение, военный оркестр начал дуть во все инструменты изо всех сил, а барабан использовался так яростно, что он не выдержал и лопнул.

 

Вечер был сорван, так как многие посетители разъехались по домам, а неимущие гимназисты потерпели от этого убытки. Особых последствий эта выходка не имела, но хоры были закрыты полицией лет на пять с распоряжением впредь никого туда не пускать. Когда хоры были вновь открыты, туда стали пускать только тех, кто имел билеты на места в арках.

 

Лекция Пуришкевича

 

В 1911 году в зале дворянского собрания одну лекцию прочёл известный член Государственной думы Пуришкевич. Послушать такого знаменитого человека собралось огромное количество самой разнообразной публики. Оратор очень удивил всех присутствующих тем, что подверг очень резкой критике правительство, обвиняя его в неспособности, недальновидности и полном отсутствии планов. Доставалось и тем, кто был левее Пуришкевича, но большая часть его критики была направлена всё же против правительства.

 

От черносотенца Пуришкевича подобных речей никто не ожидал. Сидевший во втором ряду жандармский полковник Бабушкин только отдувался да вытирал лоб платком, но прервать выступление члена Государственной думы, да ещё с такой репутацией, не решился, опасаясь вызвать крупный скандал.

 

После окончания этой речи выскочил председатель местной организации Союза русского народа лавочник Русин и запел вполне благонамеренное "Спаси, Господи, люди твоя". Пение подхватили многочисленные батюшки, уже подтянувшиеся в зал по инициативе архиерея, и всё закончилось дружным пением "Боже, царя храни".

 

Жандармский полковник Бабушкин совершенно успокоился...

 

Нарушения этикета

 

В 1913 году в Костроме праздновалось 300-летие дома Романовых. При этом произошло несколько нарушений этикета, которых при подобных торжествах ранее не случалось.

 

Когда Александра Фёдоровна посещала Богоявленский монастырь, к ней из толпы бросилась одна женщина и подала какое-то прошение, что по существовавшему порядку делать не полагалось. Положение спас подоспевший адъютант, принявший прошение, но судьба этого прошения осталась неизвестной.

 

При открытии романовского музея императрица не соизволила подняться на второй этаж, а сидела в кресле внизу, ожидая возвращения мужа. В соседней комнате в это время находился учитель Студицкий, который решил занять скучающую царицу, подошёл к ней и, отрекомендовавшись, подал ей руку. Тут к нему подскочил какой-то придворный генерал и без лишних разговоров быстро водворил его на прежнее место.

 

Перед открытием памятника около собора были выстроены войска, которые должен был сначала обойти командующий Московским военным округом Плеве. Затем Плеве должен был встретить военного министра Сухомлинова и отрапортовать ему. Но Плеве опоздал, Сухомлинов приехал раньше его, что и поставил Плеве на вид.

 

Аналогичный случай произошёл и при встрече царя на пристани, куда Председатель Совета министров Коковцев пожаловал раньше министра внутренних дел Маклакова. Получив замечание, Маклаков громко ответил:

"Я всё же не опоздал, так как царя ещё нет".

Затем последовал более тихий обмен любезностями между ними.

 

Последние бурлаки

 

До 1905 года на Волге ещё можно было встретить бурлаков, которых использовали для перетаскивания барж на расстояния до десяти вёрст, так как нанимать пароход на такой короткий рейс было очень невыгодно. Но это уже были не те бурлаки-специалисты, которых писал Репин, а грузчики с пристаней или вообще случайные люди. Позднее бурлаки совершенно исчезли.

 

Толстовец

 

Павел Иванович Бирюков был толстовцем, но жил постоянно в Швейцарии, где вместе с семьёй занимался возделыванием огорода и продажей овощей на местном рынке, куда он, к великой радости туристов и швейцарцев, отправлялся одетым в белорусскую рубашку и на босу ногу.

 

Когда он приезжал в Кострому, то оправлялся в коляске, запряжённой парой хороших лошадей, с кучером на козлах, в именье Ивановское Костромского уезда по кинешемскому тракту. Это имение принадлежало ему вместе с его братом Сергеем Ивановичем. Несмотря на своё толстовство, Павел Иванович исправно получал причитающуюся ему часть доходов с имения. В своём имении он, уподобляясь Толстому, тоже ходил на босу ногу.

 

"Щедрый" дар

 

В самом начале Русиной улицы стоял старинный дворянский дом с пристроенными к нему с двух сторон флигелями, принадлежавший Жукову, который в нём не жил, а сдавал его под гостиницу под названием "Старый двор". В первом этаже помещался ренсковый погреб Сапожникова, а другие помещения первого этажа, также как и флигели, сдавались под торговые помещения.

 

Однажды этот Жуков явился к городскому голове и предложил пожертвовать этот дом в пользу города, но с условием, что ему ежегодно будет выплачиваться определённая сумма, две или три тысячи рублей. Отцы города долго думали, но всё же решили принять этот дар из тех соображений, что Жуков был уже человеком довольно пожилым, долго не проживёт, лет десять, не больше, а дом-то довольно доходный.

 

Однако Жуков обманул все расчёты, так как прожил он долго и аккуратно ежегодно приезжал за своими деньгами. Так продолжалось до самой национализации этого дома в 1918 году. Город, правда, от этой операции ничего не потерял, но и доходу было очень мало.

 

Гуляния

 

Зимой и летом костромичи любили гулять по Русиной улице от церкви Воскресения на Площадке до Богословского переулка. Зимой гуляния продолжались примерно с пяти часов вечера до семи, а летом, естественно, намного дольше. Летом при большом скоплении народа, особенно в жару, на бульваре поднималась пыль, так как никакой поливки не было. Несколько раз в неделю на бульваре играл оркестр военной музыки под управлением капельмейстера Виноградова. У задней стены городской управы для оркестра была сделана деревянная раковина.

[Yorik]

Мороженое от Михеича

 

Другим любимым местом гуляния костромичей был малый бульвар, который от собора спускался к Волге и шёл до самой беседки на её берегу. В начале малого бульвара стояла деревянная будка, в которой летом торговал мороженым известный всей Костроме Михеич. Он сам делал своё мороженое каким-то первобытным способом, но оно было очень высокого качества и пользовалось большим спросом у горожан.

 

Мороженое из рюмок

 

В праздники и во время ярмарки на Сусанинской площади появлялась ручная повозка с набитым льдом ящиком. Тут же продавалось мороженое, которое отпускалось вложенным в большие гранёные рюмки, а для извлечения мороженого выдавалась костяная ложечка, так что приходилось его есть, не отходя от тележки. После чего посуда и ложечка прополаскивались в талой воде, вытирались фартуком не первой свежести и были готовы для нового потребителя. Это мороженое обычно покупали приезжавшие на базар крестьяне, которые были не очень сведущими в вопросах личной гигиены.

 

Забота о нравственности

 

В начале XX века на прогулках по Русиной улице стали появляться проститутки, что стало волновать городские власти. Так как часов до шести вечера там гуляло довольно много учащихся, то полицмейстер посылал городового следить, чтобы эти барышни не появлялись раньше девяти часов. Однажды городовой увидел трёх идущих девушек, подошёл к ним и вежливо сказал:

"Ежели кто из вас будет блядью, так будьте добры, уходите до вечера, так начальство велит".

Барышни эти оказались из благородных семейств, и вышел грандиозный скандал.

 

Старый нотариус

 

В Гостином дворе напротив церкви Воскресения на Площадке размещалась нотариальная контора Павлина Михайловича Михайловского. Он не любил никаких нововведений и до самого 1918 года он сидел за столом, на котором стояла песочница с мелким песком, употреблявшимся вместо промокательной бумаги. Писал он исключительно гусиными перьями. Электрическое освещение, осветившее город с 1912 года, он считал баловством, вредно влияющим на зрение, и хотя во всех соседних помещения свет был сильный, у него царствовал полумрак.

Одевался он в старинного фасона сюртуки, носил шляпу типичную для первой половины XIX века, и даже летом, в любую жару, носил пальто с пелеринкой времен Николая I. Жил он недалеко от своей конторы, но приезжал и уезжал в старинном экипаже.

В 1918 году никаких нотариальных дел не стало, и он от тоски умер.

 

Богомолец

 

В Костроме жило много ссыльных поляков. Среди них был и доктор Мечислав Петрович Богомолец. В монастырской гостинице Троицкой лавры он однажды очень долго объяснялся с монахом, объясняя, что он действительно Богомолец из Костромы. Монах же на все его объяснения твердил, что у нас здесь все богомольцы, иных и не бывает, а он, мол, должен в книгу записать его фамилию. Получив от доктора рубль, монах перестал спорить, или, как раньше говорили, "смущение" у него прошло.

 

Смертельная клизма

 

Когда Богомолец служил врачом в губернской больнице, в его отделение положили больного семинариста, которому он назначил клизму. По небрежности сиделок и дежурного фельдшера семинаристу поставили клизму из серной кислоты, после чего тот и умер.

Вины доктора в этом инциденте не было, но так как это произошло в его отделении, то он подал в отставку и занялся частной практикой. Так как он был очень квалифицированным врачом, то клиентов у него было много.

 

Врачеватель

 

Издателем газеты "Костромской листок" был некто Андронников, знаменитый на весь город тем, что умел изготовлять средство, которым довольно быстро излечивал трахому: болезнь глаз, довольно широко распространенную в дореволюционной России. За лечение он денег ни с кого не брал, но пациенты должны были приносить ему свежие яйца. Излечивал он даже самые трудные случаи, когда врачи не обещали выздоровления, но категорически отказывался сообщить рецепт своего эликсира.

После революции ему предложили или сообщить о тех средствах, которыми он лечит больных, или прекратить свою практику. Так как он продолжал лечить, то его арестовали, но вскоре выпустили.

 

Любовь к лошадям

 

В последней четверти XIX века у костромичан проснулась вдруг любовь к лошадям. По инициативе Ивана Сидорова было организовано Общество любителей рысистого бега, которое на частные пожертвования в конце Павловской улицы выстроило деревянный дом, деревянные открытые трибуны и забор вокруг ипподрома. Губернатором в Костроме тогда был Леонтьев, большой любитель лошадей, имевший где-то свой конный завод. Такое удачное стечение обстоятельств привело к тому, что у костромского общества, особенно у служилых людей, проснулся огромный интерес к конским бегам.

 

На бегах

 

Обычно бега проводились зимой и собирали множество публики. Здесь всё было как в столицах: теплый отапливаемый дом с буфетом и тотализатор. Платная публика, заполнявшая трибуны, время от времени наведывалась в буфет для дополнительного согрева организма, делала ставки и азартно переживала за своих фаворитов.

Вокруг забора были видны головы многочисленных бесплатных зрителей, стоявших на различных скамейках, ящиках и прочих подходящих предметах. Там тоже царил азарт, зрители между собой делали ставки и освистывали проигравших, посылая им вслед громкие и крепкие ругательства.

В 1899 году Леонтьева перевели во Владимир, а вскоре умер и Сидоров. Бега сразу же начали хиреть, а Общество любителей рысистого бега прекратило своё существование, распалось. Здание приспособили под трактир, а забор и трибуны постепенно растащили.

 

Популярное место

 

В самом начале Мшанской улицы была небольшая старинная церковь, кажется Михаила Архангела. Своей алтарной частью она выпирала за красную линию, установленную значительно позже, чем была построена церковь, и выходила на мостовую. Поэтому в базарные дни у самых алтарных стен стояло множество лошадей с санями или телегами, лежали кучи навоза, а по простоте тогдашних нравов стена алтаря регулярно использовалась для справления малой нужды. Церковное духовенство заказало и прикрепило к алтарной стене следующую вывеску:

"Здесь мочися строго восъпрещается"

Но это воззвание не помогло, и костромичи по старой привычке продолжали использовать это место для своего облегчения.

 

"Полтора чиновника"

 

Одного костромского чиновника из-за его необычайно высокого роста прозвали "Полтора чиновника". Был он необычайно худ, имел узкие плечи и впалую грудь.

[Yorik]

Фонари

 

В 1910 году губернатор Веретенников издал постановление, которым обязывал домовладельцев повесить у своих ворот фонари с обозначением улицы и номера дома, а также освещать их. Дело, в общем-то, полезное, но в тогдашней Костроме совершенно ненужное: город был тихим и сонным, большого движения не наблюдалось, и все и так знали, где кто живёт. Веретенникову советовали отменить это распоряжение, которое вело к большим и ненужным расходам, но губернатор упёрся.

 

Судья Власов против фонарей

 

Окружной судья Власов, имевший свой дом на Смоленской улице, в установленный срок фонарь не повесил, а на многочисленные предписания полиции отвечал отказом. По установленному порядку был составлен протокол, и на Власова наложили штраф в 50 рублей, который он отказался вносить. Тогда была описана часть его имущества и назначены торги, чтобы выручить эти 50 рублей.

Губернатор тут почувствовал, что дело пахнет большим скандалом, поехал к Власову и долго уговаривал его заплатить штраф, чтобы не доводить дело до публичной продажи имущества окружного судьи.

Власов своё дело знал и на компромисс с губернатором не пошёл.

На торги прибыли не только профессиональные скупщики мебели, но и множество общественных деятелей. Кто-то из них за первый же предмет, пепельницу, дал 50 рублей, так что торги были тут же прекращены, а пепельницу покупатель подарил Власову.

После этого Власов по всем правилам, через того же губернатора Веретенникова, подал на него жалобу в сенат. Там нашли, что губернатор не мог издавать такое постановление о фонарях, которые были обязательны только для городов с числом жителей значительно превышавшим население Костромы. Постановление было отменено, но никому ненужные фонари еще долго висели, уже без вечернего освещения, напоминая всем о тупости губернатора Веретенникова.

Власов же был несменяемым судьёй и был ограждён от административных воздействий служебного характера. Общественные симпатии были целиком на его стороне, что выражалось в неизменном избрании его в городскую думу подавляющим большинством голосов.

 

Непрошеная отставка

 

Губернатор Веретенников не пользовался симпатиями костромского общества, так как часто по мелочам придирался к местным общественным деятелям. На него частенько жаловались в Петербург через городского голову Геннадия Николаевича Ботникова, бывшего также и членом Государственной думы, но достаточных оснований для снятия его с должности не было.

Вскоре после истории с Власовым губернатор совершенно неожиданно для себя получил из Петербурга бумагу, в которой сообщалось, что его просьба удовлетворена и он освобождается от должности костромского губернатора. Удивлённый Веретенников прибыл в Петербург, где ему показали подписанное им самим прошение об отставке.

Ходили слухи, что это дело организовал Ботников, который собрал с богатых костромичей приличную сумму денег и вручил её одному из чиновников губернской канцелярии, чтобы тот в случае разоблачения не пострадал материально из-за увольнения с государственной службы. Этот чиновник заготовил заявление об отставке и очень удачно подсунул его Веретенникову с кипой других бумаг.

На этом неприятности Веретенникова не окончились. Так как он был генерал-майором, то по приезде в Петербург он должен был явиться к военному министру, но почему-то своевременно этого не сделал. Последовало не слишком-то приятное объяснение с начальством, после которого Веретенников был вынужден подать в отставку.

 

Борода почтмейстера

 

Губернский почтмейстер Воробьев был знаменит своей длинной русой бородой, доходившей ему ниже колен, так что при ходьбе он запрятывал её за форменный сюртук.

 

Распространение фотографии

 

Лучшая фотография в Костроме размещалась на Русиной улице и принадлежала Куракину. Для большего авторитета она именовалась Большой Московской фотографией.

В 1912 году на столбах и заборах города появилось объявление, отпечатанное "с разрешения начальства", сообщавшее, что на Еленинской улице некто Петров открыл Петербуржскую фотографию, которая

"ничего общего с Большой Московской фотографией из сельца Красного и сельца Грабиловки не имеет".

Далее сообщалось о безукоризненном качестве снимков. Оказалось, что этот Петров узнал о местах рождения Куракина и его жены и напечатал такое нахальное заявление.

Петрову это объявление не помогло, и дела в его фотографии не пошли, а Куракин в своём деле первенствовал до самой революции.

 

Дела парикмахерские

 

На той же Русиной улице рядом с фотографией Куракина размещалась парикмахерская Гримма. Стриг он очень медленно, но народу у него всегда было много, ибо особенно спешить было незачем. В других цирюльнях было грязно, мастера плохие, так что Гримм считался лучшим куафером Костромы и процветал до 1912 года, когда напротив его предприятия открылась новая парикмахерская, оборудованная по последнему слову техники: умывальниками, зеркалами во всю стену и прочим. Открыл это заведение мастер "новой школы", действительно приехавший из Москвы, работал быстро и хорошо, так что почти вся клиентура Гримма быстро перекочевала к нему. Гримм не смог с ним конкурировать и просто влачил существование.

 

Вывески

 

После 1910 года на вывесках модных мастерских и объявлениях в Костроме стали изъясняться по-французски. Такие вывески большинство местных обывателей обычно читали так:

Модес ет робес Мадам Елен из Москвы.

 

Пепеша

 

Вместо Веретенникова из Петербурга прислали новым губернатором Петра Петровича Шиловского, которого местные чиновники прозвали Пепешой. Он был штатским, пухленьким, розовеньким, вежливым и любил играть на виолончели.

Приехав в Кострому, он нанёс всем визиты и никаких гонений не производил. Раз в неделю он устраивал у себя квартет, приглашая для этого трёх музыкантов-костромичей. Всё шло тихо и хорошо, и Шиловский рассчитывал быть первой в губернии персоной на торжествах 1913 года в честь трёхсотлетия дома Романовых.

 

"Прокол" нового губернатора

 

Но тут он совершил непостижимый "прокол". В 1911 году в Бонячках Костромской губернии были большие торжества по случаю столетия крупной хлопчатобумажной фирмы Коновалова. Помимо празднований в Москве, где размещалось правление фирмы, в Бонячки были приглашены гости из Москвы и других городов, различные промышленники и представители администрации. Естественно, что были приглашены и губернские власти во главе с губернатором.

Программа торжеств состояла из освящения новой церкви, открытия народного дома, а затем предполагался обед, приготовленный выписанными по такому случаю из Москвы умельцами. Для почетных гостей из Москвы был даже заказан специальный поезд.

Утром в день праздника на станцию Бонячки прибыл отдельный вагон с Шиловским и его свитой, все в полной парадной форме и треуголках. Вышедшего из вагона губернатора встретили посланные от Коновалова и просили его проследовать в коляске с парой лошадей. Тут-то Пепеша и совершил непростительную ошибку, поинтересовавшись, почему его не встречает сам хозяин. Ему ответили, что Коновалов уже в церкви, где идёт освящение. Пепеша упёрся, что пока его не встретит на вокзале сам Коновалов, он никуда не поедет.

Пепеша был не прав во всём:

во-первых, из церкви во время богослужения не полагалось вызывать кого бы то ни было;

во-вторых, Коновалов был не каким-нибудь исправником, а крупной фигурой в мире российского бизнеса, так что губернатор поступал нетактично, вызывая того на вокзал.

Коновалов же и шагу больше не сделал.

Пепеша же всё ждал, ходил по платформе в треуголке, потом забрался в вагон и просидел там голодным до самого вечера, пока его не прицепили к проходящему поезду. Вместе с губернатором голодными остались и чиновники его свиты. А обед-то Коновалов устроил знатный и обильный!

После этого инцидента Шиловского перевели в глушь, в Петрозаводск, куда и поезда-то ещё не ходили.

 

Помидоры

 

Примерно с 1900 года в Кострому на пароходах из Самары и Саратова стали привозить корзины с красными диковинными плодами, называвшимися "помидоры". Их начали выращивать немцы-колонисты. До этого на Волге их не знали. Некоторые помещики, правда, выращивали помидоры в своих оранжереях, но они и не подозревали, что их плоды съедобны. В самой Костроме помидоры начали выращивать уже только после Гражданской войны.

[Yorik]

Купец Гордей Иванович Чернов

 

Одной из самых колоритных фигур города был крупный купец и судовладелец, пароходчик, как тогда говорили, Гордей Иванович Чернов. Так как центр судоходства на Волге находился в Нижнем Новгороде, то Чернов подвизался в основном там, но частенько наезжал и в Кострому, где жила его семья. Он был очень богат, имел коммерческую хватку, удачлив в делах, но - самодур. Да ещё какой! Чернов периодически устраивал ужасные кутежи, на которых спаивал большие кампании. Иногда эти кампании выезжали на своих пароходах и упивались до бесчувствия. Чернов же мог ни с того ни с сего перекупать своих гостей в холодной воде или высадить кого-нибудь на берегу.

Однажды он выкупал одного околоточного в полной парадной форме, но, протрезвев, заплатил ему за испорченную форму и за "бесчестие".

Как-то зимой он приехал в Кострому на лошадях рано утром, часов в пять, увидел запертые ворота дома и рассвирепел, считая, что "так не встречают хозяина". Тут же, не заходя в дом, он повернул ямщика и помчался обратно в Нижний.

Кое-что от Чернова Горький взял для своего Фомы Гордеева, но только кое-что. Это не портрет.

Наивысшего успеха Чернов достиг в 1896 году, года он играл важную роль в организации Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде, был крупнейшим судовладельцем и диктовал цены на перевозки по всей Волге от Астрахани до Рыбинска.

Но в один прекрасный день, очевидно спьяну, Чернов решил, что он разорён, не сможет оплатить своих обязательств и исчез из Нижнего. Конкурсное управление, назначенное для выяснения состояния дел, вскоре установило, что дела в полном порядке и ни о каком банкротстве не может быть и речи, поэтому дела продолжали идти нормальным ходом, но уже под управлением конкурсной комиссии.

Через три года Гордей Иванович появился в Нижнем, но уже монахом. Оказалось, что он бросил мир с его соблазнами, удалился в Новый Афон, где и постригся. Чернов пожертвовал крупный бриллиант в пользу Нижегородского собора, благословил своего сына и вернулся в Новый Афон, изумив всех родных и знакомых.

Где-то после 1910 года Влас Дорошевич опубликовал в "Русском слове" ряд фельетонов под общим заглавием "Наши торгово-промышленники", среди которых был и очень хороший портрет Чернова. После появления фельетона о Чернове, нижегородская газета "Волгарь" посвятила ему же заметку, заканчивавшуюся вопросом: а что изображал бы из себя Чернов, если бы жил в наше время, - вероятно, он сидел бы в тюрьме за самодурство, или же, в лучшем случае, был бы заперт в сумасшедшем доме?

Иван Гордеевич Чернов прочитал такой отзыв о своём отце и отправился объясняться с редактором "Волгаря", который при виде его изрядно струсил. После короткой и вполне миролюбивой беседы на следующий день в "Волгаре" появился новый фельетон, заканчивающийся словами: да, если бы Чернов жил в наши дни, несомненно, такой человек был бы, по меньшей мере, волжским Наполеоном.

 

О кооптации

 

В 1908 году на нижней Волге был очередной неурожай, и в Костроме решили учредить комитет помощи в пользу голодающих. Проект положения об этом комитете, который должны были утверждать в губернском присутствии, составляли местные адвокаты. В этом положении, в частности, предусматривалось, что "комитет имеет право кооптации". Слово "кооптация" было новым и высшим костромским чиновникам неизвестно. Был послан запрос в Петербург, как понимать это слово и не является ли оно чем-то вроде "кооперации". После длительной переписки слово "кооптация" было тщательно вычеркнуто с соответствующей об этом оговоркой, и в этом уже виде положение было утверждено. То, что такая задержка в утверждении тормозила отправку помощи голодающим, администрацию не волновало.

Непременный член губернского присутствия князь Друцкой-Соколинский, который ведал утверждением положения, ещё много времени спустя любил при всяком случае ввернуть иронически в разговор слово "кооптация".

 

Устранение неугодных

 

Главным врачом психиатрической больницы в селе Никольское был психиатр Лебедев. Губернской земство почему-то было недовольно административной деятельностью Лебедева, и на очередном общем собрании постановило уменьшить смету больницы на следующий год на один рубль. Этого оказалось достаточно, чтобы в тот же день Лебедев подал председателю земской управы просьбу об освобождении от занимаемой должности.

 

Водолив Муфреддин Бильгильдеевич Курочкин

 

В Татарской слободе, что располагалась ниже Костромы сразу же за Чёрной речкой, жил щупленький кривоногий старик-татарин Николай Дмитриевич Курочкин. На самом деле он был Муфреддин Бильгильдеевич, но для удобства при сношениях с православными назывался так, а как он стал Курочкиным, никто не знал. Сам Николай Дмитриевич полагал, что какой-то писарь переделал на русский лад татарскую фамилию ещё его деду.

В молодости он служил лоцманом, а когда его зрение ухудшилось, он стал водоливом, то есть старшим, на барже, принадлежавшей уже упоминавшемуся Чернову. Однажды в 1892 году после длительного кутежа Чернов сел на его баржу, проходившую мимо Нижнего, чтобы для протрезвления проехаться до Костромы. Баржа же шла до Рыбинска с грузом зерна из Балакова.

На барже Чернов проявил недовольство медлительностью одного из матросов, которому он отдал какое-то распоряжение, и начал бить его по лицу. Курочкин увидел это, немедленно приблизился к Чернову на своих кривых ножках и закричал:

"Какое ты имеешь право здесь распоряжаться! Хозяин здесь, на ходу, я - водолив, а ты только пассажир. Вон сейчас же в каюту, чтоб на палубе и духу твоего не было, а на первой же пристани я тебя ссажу, и поедешь на пассажирском. Вот когда я сдам в Рыбинске пшеницу, ты волен меня рассчитать, а сейчас не ты, а я здесь хозяин, таков на Волге порядок".

Чернов немедленно убрался в свою каюту и был высажен в Кинешме. Даже он не мог нарушать волжские традиции. Через две недели Курочкин явился с отчетом об окончании разгрузки, но Чернов не только не уволил его, но и дал 25 рублей на чай, чтобы исчерпать инцидент.

 

Выборы городского головы в 1912 году

 

происходили в несколько особенной обстановке. Вот уже в течение пятнадцати лет на эту должность постоянно избирался Геннадий Николаевич Ботников. Это был свой человек в городе, костромич из купцов, знавший хорошо всех костромичей, умевший выступить с речью и умело ведший городское хозяйство при довольно стеснённых финансовых обстоятельствах. Ботникова неоднократно выбирали членом Государственной думы, так что часть гласных не видела никаких причин для смены головы.

Более прогрессивно настроенная часть думы полагала, что необходимы перемены, особенно в связи с приближавшимся юбилеем дома Романовых, и выдвигала своим кандидатом директора Кашинской мануфактуры Владимира Алексеевича Шевалдышева, появившегося в Костроме в 1905 году. Шевалдышев до этого жил в Москве, имел юридическое образование (окончил лицей царевича Николая), был женат на сестре совладельца Кашинской мануфактуры Сергея Николаевича Третьякова (будущего министра Временного правительства), и оказался очень неплохим администратором. Его сторонники полагали, что при своей ловкости Шевалдышев в дни юбилейных торжеств сможет выудить у царя какие-либо блага для города.

Оба кандидата, Ботников и Шевалдышев, имели примерно одинаковое количество сторонников, которого не хватало для победы на выборах, так как значительная часть гласных еще не приняла никакого окончательного решения.

В день выборов оба кандидата дали своё согласие и должны были удалиться из зала, где проводилось голосование. Шевалдышев решил увести Ботникова обедать на бульвар, чтобы его присутствие в соседнем зале не оказывало психологического давления на колеблющихся гласных. А сторонники Шевалдышева припасли козырь и в последний момент указали, что так как Ботников одновременно является и членом Государственной думы, то он много времени проводит в Петербурге, следовательно, многие городские дела решаются не им, а его заместителем. Этот довод оказал сильное влияние на колеблющихся, и городским головой был выбран Шевалдышев.

Когда в ресторане посланные представители сообщили об избрании Шевалдышева, то Ботников так расстроился, что даже не поздравил своего соперника. Он тут же уехал к себе домой и не участвовал в последовавшей после выборов закуске, организованной тут же новым головой.

[Yorik]

Игроки (преферансисты)

 

Зятем костромского мукомола Аристова был ярославец Михаил Гермогенович Вахрамеев, окончивший университет. Вся его юридическая деятельность заключалась в том, что он умудрился проиграть одно незначительное и совершенно выигрышное дельце. После смерти тестя он до самой революции был одним из руководителей мельницы.

У Вахрамеева были сын и дочь, и его семейство вело довольно странный образ жизни. Они не ходили в театр, не любили концерты, книг не читали, а всё свободное время играли в преферанс. Если не было гостей, то за стол садились дети, и преферанс превращался в семейное дело.

Жили они постоянно в Костроме и только летом переправлялись через Волгу на дачу, где тоже постоянно играли в преферанс. Однажды они взяли билеты на пароход до Астрахани, но доехали только до Нижнего Новгорода и вернулись домой, так как плавание показалось им очень уж скучным.

Как-то Вахрамеевы решили посмотреть Европу и вчетвером отправились в Париж. Там им тоже всё показалось очень скучным и неинтересным. В результате они нигде не побывали, ничего не видели, а лишь сидели у себя в номере гостиницы и играли с утра до ночи в преферанс.

Вернувшись в Кострому, они рассказывали:

"Уж очень интересная игра была в Париже, карта шла очень удачная. А Париж смотреть дело не стоящее, и пища там какая-то непривычная".

 

Пекарни

 

В Костроме было очень много мелких пекарен, санитарные условия в которых были на самом низком уровне. Хлеб, как правило, месили ногами, мыть которые считалось баловством. Ведь в печи вся зараза сгорает от жара!

Только в 1908 году в Богословском переулке Тарунин построил механизированную пекарню, так что качество хлеба и баранок стало очень высоким.

 

Знаменитый врач-историк

 

Самой благонамеренной газетой Костромы был "Поволжский вестник", которую долго редактировал и для которой писал передовицы земский врач уездной больницы Лев Петрович Скворцов. От медицины он сильно отстал, так что лечиться у него избегали. Знаменит Скворцов был тем, что написал книгу "Материалы к истории города Костромы". Историки демонстрировали эту книгу студентам в качестве наглядного пособия, как не надо писать историю.

 

Сап в парикмахерской

 

Последними дореволюционными издателями и редакторами "Поволжского вестника" были братья Сергей и Владимир Васильевичи Лбовские, которые дали газете более левую ориентацию. В 1917 году Сергей Васильевич зашёл, как обычно, побриться в парикмахерскую, а вечером у него подскочила температура. Оказалось, что при бритье его слегка порезали и этим заразили сапом от бритвы, которую правили на ремне. Он умер в страшных мучениях. Такой случай был очень редким.

 

Шулер

 

Однажды у Сергея Лбовского шла крупная и долгая игра. В кампанию игроков затесался некто Воронов, которому необыкновенно везло. Вдруг от неловкого движения из рукава Воронова высыпалась целая колода карт, уложенная в последовательности, необходимой для беспроигрышной игры.

Присутствующие игроки и хозяин не стали вызывать полицию, а поступили так, как это обычно практиковалось в подобных случаях: шито-крыто. Прежде всего, Воронову совместно набили морду, потом хорошо обыскали, вывернули все карманы, всего ощупали, отняли все деньги, часы, хорошую меховую шапку. Взамен ему дали какой-то плохонький картуз и выставили за дверь.

 

Дримтимфилипония

 

Три врача, Дриппельман, Тимофеев и Филиповский, купили на правом берегу Волги небольшие участки земли и построили на них дачи. Костромичи окрестили это место Дримтимфилипония.

 

Бакенщик Македонский

 

Напротив Козловых гор на берегу Волги стояла избушка бакенщика, который занимался также перевозом через реку крестьян и дачников. Звали его Александром, а настоящую его фамилию никто не знал. Так как на своей лодке он ездил в любую погоду, то за смелость и бесстрашие его прозвали Македонским, так что вечером на берегу Волги можно было услышать:

"Македонский, лодку!"

 

Корочка и Мякиш

 

В губернском акцизном управлении служил Александр Александрович Бельченко. Был он толстеньким, кругленьким, слегка лысоватым, и его лицо всегда было полно добродушия. Его жена, Конкордия Николаевна, была значительно моложе мужа и очень следила за собой, боясь потерять фигуру. Она была очень стройной, так что её прозвали Корочкой. А что вы хотите при таком-то имени? Потом и мужа её стали называть Мякишем. Так что когда они вдвоём шли по улице, можно было услышать:

"Смотрите, Корочка идёт с Мякишем".

[Yorik]

Пословица невпопад

 

При губернаторе Мякинине в Костроме практиковал доктор Чернов, окончивший военно-медицинскую академию. По совместительству он заведовал и гинекологическим отделением губернской земской больницы. Однажды он изъявил желание занять вакантное место губернского врачебного инспектора. Губернатор Мякинин захотел поближе познакомиться с претендентом и пригласил его к себе. Во время собеседования он стал указывать на сложность работы и, вообще, читать всяческие наставления. На всё это Чернов ответил:

"Не беспокойтесь, Ваше превосходительство, всё будет в порядке. Нас на

мякине

не проведёшь".

Наступила длительная пауза, разговор прервался, и назначение доктора Чернова не состоялось из-за сказанной невпопад пословицы.

К губернатору Мякинину его тоже больше никогда не приглашали.

 

Три цилиндра

 

Обычными головными уборами костромичан были картузы или разнообразные форменные фуражки. Котелки преимущественно носили диаконы или сельские дьячки. Ограниченное количество костромичей в исключительно торжественных случаях надевали цилиндры и только три человека в городе носили их постоянно.

Издатель одной из костромских газет Неверов долгое время жил в Англии, где и привык к ношению этого головного убора.

Сын местного подрядчика Заворина после окончания местной школы поступил в Восточный институт, а затем работал в Министерстве иностранных дел по восточному департаменту. Приезжая в Кострому, он всегда, к удивлению прохожих, ходил в цилиндре.

Третьим был сын местного мануфактурщика Кириллова, имевшего магазин в Красных рядах. Он ходил в цилиндре и в пальто особого покроя, называвшегося пальмерстоном, с бархатными втулками на талии и с длинным разрезом сзади. Ещё он носил полированную палку с золотым шаром вместо ручки.

 

Коробейники

 

Коробейники, или "офени", имели свой специфический язык, которым пользовались при торговых сделках. Этот язык хорошо знали и многие приказчики, которым в молодости довелось поездить в качестве "офень". Если, например, при торговле с покупателем возникала необходимость знать крайнюю цену, то старший приказчик мог прокричать:

"Пяндором хрустов!"

Это означало пять рублей. Кстати, оттуда-то и пошло слово "хрусты" для обозначения денег.

Когда же накричавшись во всё горло, хозяин считал цену, данную покупателем, приемлемой, он говорил:

"Шишли сары".

Это означало: ладно, считай деньги, и сделка считалась закреплённой.

Когда сделка была более или менее крупной, с расчетом на срок, то обе стороны снимали картузы и молились на икону, висевшую в лавке. Если же дело происходило в рядах, то молились в сторону "пролома" (проезда внутрь рядов), над которым висела икона и горела лампада. Деньги на масло для этой лампады сторожа ежемесячно собирали со всех лавок.

 

Код лавочников

 

В мелких лавках на ярлыках около каждой вещи была написана цена, которая и объявлялась покупателю. За ценой всегда стояли какие-то буквы, который указывали на себестоимость товара, продажа ниже которой была убыточной. Ключом к этому шифру было слово "ПАДРЯДЧИКЪ". Да, именно через "А". Так буквы ПЧ-ЯЪ означали 17 р. 50 коп., а буквы Р-ИЯ означали 4 р. 85 коп.

 

Акатовы

 

На углу Русиной улицы и Губернаторского переулка в большом каменном двухэтажном доме жили два брата и сестра Акатовы. Жили они очень замкнуто и скупо, никого к себе во избежание лишних расходов не приглашали, да и сами никуда не ходили, хотя в деньгах не нуждались. Друг другу они говорили:

"Вы, братец (сестрица)".

Они были уже людьми пожилыми, но рано осиротели, и за ними сохранилось прозвище Малолетки. В Гостином дворе у них была мануфактурная лавка, где они и проводили время с утра и до закрытия. Торговля у них проходила довольно оригинально, и всегда находилось достаточное количество любопытных зрителей на эту картину.

Вот в лавку заходит покупатель, братья запрашивают хорошую цену, а покупатель даёт свою. Долго идёт торговля, наконец, покупатель берётся за дверную ручку. Тогда оба братца брали в руки ножницы и кричали:

"Режем-с, режем-с!"

Это означало согласие на цену покупателя. Если же покупатель успевал выйти на галерею, братцы с криком кидались за ним и возвращали его в магазин.

Однажды один из братцев заболел, и пришлось вызвать врача, который обнаружил удивительные вещи. Оба брата спали в овальной комнате, некогда бывшей гостиной. Спали они на двух узеньких диванчиках, обитых чёрной клеёнкой, без всяких признаков спального белья, а вместо подушки было свёрнуто старое изношенное пальто. Из мебели к комнате ещё были трёхногий стул и железный рукомойник, таз от которого использовался также в качестве ночного горшка. Запах в комнате был соответствующий!

Как-то по дешёвке братцы купили землю по Кинешемскому тракту и построили на ней дачу. Приехав на дачу с сестрицей, они не спали всю ночь, так как им казалось на новом месте, что к ним кто-то лезет и хочет ограбить. Утром они вернулись домой и больше никогда на дачу не ездили. Кто-то сумел уговорить их пожертвовать дачу городу и тем избавиться от расходов по содержанию сторожа.

 

География и корова

 

На Нижней набережной в небольшом деревянном доме с пятью окнами по фасаду жил учитель географии Николай Иванович Коробицин. Был он холост и жил вместе с двумя незамужними сёстрами, старыми девами. Географию Коробицин знал в совершенстве, а вот во всём остальном он был большим ребёнком. Однажды на семейном совете решили купить корову, чтобы иметь своё молоко. Поручили это дело Николаю Ивановичу, который в базарный день отправился на Сенную площадь, где торговали скотом и лошадьми. Там Коробицин выбрал подходящую корову, которую продавец и привёл к нему на дом.

Вы уже, наверно, догадались, уважаемые читатели, что произошло дальше! Совершенно верно! Когда кухарка отправилась с подойником в стойло, то она обнаружила там бычка, а продавца уже давно и след простыл.

 

Рассеянный помещик

 

Был в Костроме и свой рассеянный - костромской помещик Павел Васильевич Шулепников. Этот земский деятель довольно либерального по тем временам образа мыслей обладал просто феноменальной рассеянностью.

Если его приглашали куда-нибудь на вечер, он отправлялся на другой конец города к другим знакомым и очень удивлялся, что хозяев нет дома.

Он мог просидеть несколько часов в гостях, но выйдя в другую комнату и вернувшись, начинал здороваться со всеми присутствующими.

Однажды в ожидании поезда на какой-то маленькой станции, он запер жену в дамской комнате, а сам сел в подошедший поезд и уехал, разумеется, в противоположном направлении.

[Yorik]

А за рекой...

 

Зарецкие крестьяне, что жили за рекой Костромой на заливавшихся весной в половодье землях, были людьми очень работящими и обеспеченными, лаптей они не носили. Зимой они справляли свадьбы и любили "гулять". Свадьбы справлялись очень широко. В Кострому отправляли людей со своими бочонками, которые (люди, разумеется) вносили в казначейство деньги и наполняли эти бочонки водкой на винном складе, что было намного выгоднее, чем покупать в казённой посуде. На свадьбах гуляло по сотне человек чуть ли не неделю. Частенько на таких "гуляньях" происходили драки, кончавшиеся и серьёзными увечьями, но до суда дело обычно не доходило. Решалось всё домашним порядком, то есть выставлялось дополнительное угощение и выпивка в таких размерах, что упившиеся валились прямо под стол.

Зимой зарецкие любили ещё выезжать в город на лёгких санках. Лошади были в хорошей сбруе, а хозяева щеголяли в лисьих шубах с обязательно отвёрнутой полой - из санок выставлялась нога в валенке в блестящей галоше. Женщины были в бархатных шубах тоже на лисьем меху. На них бывало надето по несколько платьев так, чтобы каждое было видно из-под другого.

 

Рупор на кухню

 

Так как Кострома располагалась на Волге, то это неизбежно откладывало свой отпечаток на быт горожан. Так в одном купеческом доме из столовой, расположенной на втором этаже, в кухню на первом этаже был проделан настоящий пароходный рупор с пробковой затычкой, как на пароходах. Рупор был медный, и на Рождество и на Пасху его начищали до зеркального блеска. В этот рупор подавались команды вниз:

"Матрёна, давай самовар!"

Внизу же в сводчатой кухне, был большой раструб как в машинном отделении, так что подаваемая команда усиливалась.

 

Павловская наследственность

 

В Большом мучном ряду была лавка Павлова. Он и его жена были оба чёрные, как смоль, а их четверо детей, два мальчика и две девочки, имели волосы цвета льна. Поведение госпожи Павловой было вне всяких подозрений, так что происхождение льняных волос объясняли какой-то наследственностью.

 

Выигрыш и родственники

 

При костромской классической гимназии был пансион, в котором воспитывались дворянские дети. Экономом при этом пансионе был Сергеев, который в конце XIX века по государственному билету выиграл 200 000 рублей. Огромные деньги! Он тут же ушёл из экономов и купил себе дом на Соборном спуске. После такого выигрыша у Сергеева объявилось множество родственников с претензиями о материальной помощи. Некоторым из них он помогал. Обычно эти родственники, получив деньги, недовольно говорили:

"Это от двухсот-то тысяч!"

Но деньги брали.

 

Губернатор Шидловский

 

В конце XIX века губернатором в Костроме был некто Шидловский, маленький сухой старичок с безжизненным взглядом. Мировоззрение этого чиновника сложилось еще в николаевские времена, так что был он законченным формалистом и чинопочитателем: всех людей он рассматривал только в зависимости от носимого ими чина.

Руку он подавал далеко не всем чиновникам, приходившим к нему по делам службы. Пять пальцев подавались только генералам по военному ведомству и действительным статским советникам. Статские советники получали уже только четыре пальца. Следующие чины в соответствии с табелью о рангах могли надеяться получить только три или два пальца. Большинство же остальных получало только один палец, который следовало с благоговением мгновение подержать, но ни в коем случае не тряхнуть.

 

Исправник у входа

 

Однажды кто-то из помещиков пригласил Шидловского на обед к себе в усадьбу, находившуюся в пяти верстах от города. Вся уездная полиция во главе с исправником Пероте, отставным кавалерийским офицером из дворян, была, разумеется, извещена о столь важном визите и поставлена на уши. Этот Пероте расставил по дороге десятских и сотских, а сам дожидался приезда губернатора на террасе у помещика. Завидев подъезжающую коляску, Пероте сбежал с крыльца и отрапортовал о благополучном состоянии вверенного ему уезда. Шидловский руки ему не подал (это дворянину-то и офицеру в отставке!), а сказал, что он очень удивлён видеть исправника здесь, а не у городской заставы, где, собственно, и начинается Костромской уезд; там-то он и был должен встречать и рапортовать. После такого выговора Пероте простоял под дождём около подъезда всё время, пока Его превосходительство обедал. Несмотря ни на какие приглашения хозяев, он отказывался войти в дом.

 

Редкий анализ

 

Жена этого Шидловского однажды заболела, собрался консилиум врачей, который постановил сделать анализ мочи - дело в те времена ещё довольно редкое. Утром следующего дня костромичи увидели служителя губернской канцелярии, который шёл с двумя стеклянными четвертями из-под водки - меньших ёмкостей в доме, очевидно, не нашлось. На дне этих ёмкостей плескалось немного желтоватой жидкости. Четверти были украшены наклейками, на одной из которых чётким и крупным писарским почерком значилось:

"Утренняя моча Ея превосходительства госпожи костромской губернаторши", -

а на другой красовалась аналогичная надпись, только со словом "вечерняя".

[Yorik]

Буйство фабриканта Зотова

 

Жил в Костроме крупный фабрикант Алексей Андреевич Зотов, владевший половиной Зотовской льняной мануфактуры, одной из крупнейших в России. Он имел необычайно вспыльчивый характер и был страшным матерщинником. Зотов хорошо разбирался в качестве льна и лично ездил закупать его. Он никогда не был женат, а сходился с простыми девушками, которых обеспечивал, а родившихся детей усыновлял, давая им прекрасное образование. Замечу, что один из его сыновей в советское время был профессором и преподавал в Московском пищевом институте, специализируясь на сахарной промышленности.

Однажды этот Зотов, году эдак в 1908, пришёл в гости к своему племяннику, жившему по соседству. Они не сошлись во взглядах по какому-то вопросу, и Зотов вспылил. Он переломал все пальмы, фикусы и прочие растения в доме, перебил все горшки и разломал деревянные кадки. Хозяева в испуге попрятались в дальних комнатах. Уходя, Зотов кричал, что скоро придёт опять и переломает всю мебель, чего сейчас сделать не может, так как очень уж устал.

Через три дня из Москвы прибыл целый вагон пальм и прочих комнатных растений. Оказалось, что Зотов отправил в Москву своего садовника, который и закупил там всё, по мнению Зотова, необходимое, а потом и установил на месте разгрома.

 

Толокно

 

В 25 верстах от Костромы по Кинешемскому тракту (костромичи произносили "Кимяшенскому") в селе Иконниково на реке Покше местный житель из простых крестьян, Иван Васильевич Соколов, устроил водяную мельницу. Он разработал какой-то особый рецепт изготовления толокна из овса, которое было очень питательным и пользовалось большим спросом по всей России. Несмотря на очень неказистую упаковку, этот товар проник даже в Англию, где его очень ценили.

Производство толокна продолжалось до самой революции.

 

Портной-академик

 

Был в Костроме даже академик. На Царевской улице рядом с монастырем стоял почерневший от времени двухэтажный деревянный дом, во весь фасад которого между окнами первого и второго этажей висела большая полинялая вывеска:

"Духовный и статский портной Огурешников, член Франко-Русской портновской Академии".

Где находилась эта академия, никто из местных жителей не знал.

 

Своих не трогать!

 

По реке Костроме весной по большой воде спускалось множество плотов. Часть из них оставалась в городе, на дрова, а остальные шли дальше по Волге и буксировались пароходами. Работа у плотовщиков была тяжёлой, так что они постоянно, как это заведено у русского человека, виртуозно матерились. Чаще всего упоминались различные предки по женской линии, и на это никто не обижался. Однако ни в коем случае не следовало упоминать чёрта или водяного. В таких случаях плотовщики свирепели и такого, "не знающего этикету", человека сбрасывали прямо в воду. По их профессиональному поверью с чёртом и водяными надо было обращаться исключительно вежливо и ни в коем случае не оскорблять их.

 

Ошибка жулика

 

На Муравьёвке рядом с губернаторским домом стояла церковь Бориса и Глеба, в которой жил довольно неприятный батюшка Андронников по прозвищу Андрон. Он подхалимничал перед власть имущими, и если за обедней присутствовал губернатор, провозглашал так:

"Мир Вам, Ваше превосходительство, и всем православным христианам".

Однажды этот Андрон пришёл в казначейство, где резал купоны процентных бумаг. Какой-то жулик проследил за этой финансовой операцией и решил поживиться, но перепутал, приняв Андронникова за священника Воскресенской церкви на Дебре Бушуева. Вечером этот жулик пришёл в дом Бушуева и зарезал хозяина и его жену, но никаких особых денег не нашёл. Скоро его поймали и судили, тогда только и обнаружилась роковая для Бушуева ошибка.

[Термин "жулик" - это не прихоть Старого Ворчуна, а употребление живого слова старого времени.]

 

Наказание строптивого

 

Поп Андронников был благочинным [благочинный - это специальное административно-судебное должностное лицо в православном духовенстве] в округе, куда входила и церковь при Костромской классической гимназии, и очень недолюбливал законоучителя гимназии Василия Соколова за его вольнодумие. Этот Соколов считался левым, держал себя независимо и первым из духовных в Костроме начал ездить на дамском велосипеде. Архиерей Тихон запретил отцу Василию пользоваться велосипедом, но тот упорствовал, считая что в канонических правилах нет никаких оснований для такого запрета.

Если ты перечишь начальству, то случай напакостить тебе всегда найдётся.

Весной занятия в гимназии заканчивались, и до осени службы в церкви не проводились. Отец Василий положил антиминс в Евангелие, которое убрал в шкаф, стоящий в алтаре, и уехал на дачу. Забыв и думать об этом.

Вы не знаете, что такое антиминс, уважаемые читатели? Сейчас поясню. Антиминсом называется четырехугольный льняной или шёлковый плат, на котором изображено положение Христа во гроб. По углам размещают изображения евангелистов, а в верхнюю часть зашивают частицы мощей. Антиминс, как и престол, освящается архиереем. Он кладётся на престол под Евангелием, на нём же совершается освящение святых Даров. Как видите, это довольно важный предмет.

Осенью, когда надо было начинать службу в церкви, обнаружилось, что антиминса нет. Об этом было сообщено духовному начальнику отца Василия, Андронникову, который и раздул это дело вплоть до святейшего Синода. Вскоре антиминс был обнаружен, но духовное дело завертелось: отца Василия таскали к архиерею и в консисторию. Тут-то архиерей Тихон и припомнил Отцу Василию его строптивость. За случай с антиминсом его перевели из губернской Костромы в захолустный Ржев.

[Yorik]

Деятельный Кошуро-Масальский

 

Харьковским вице-губернатором после 1905 года был назначен Кошуро-Масальский, который до этого занимал в Костроме должность товарища прокурора в окружном суде. На политических процессах он неизменно добивался осуждения обвиняемых, и за своё усердие был переведён со значительным повышением в Харьков. Местный губернатор Катеринич делами практически не занимался, так что вся реальная власть фактически находилась в руках Масальского.

Вскоре его деятельность на этом посту приобрела такой скандальный характер из-за чинимого произвола, что Дорошевич опубликовал в "Русском слове" фельетон под названием "Харьковская вице-губерния". Власти решили убрать Масальского из Харькова и назначили его на спокойное и хорошо оплачиваемое место члена Государственного совета.

 

Кошуро-Масальский в поезде

 

При отъезде Масальский с семьёй и домочадцами погрузился в отдельный вагон, который был прицеплен к петербургскому поезду. Тут в вагон явился контролёр, потребовал предъявить проездные билеты и обнаружил, что только у Масальского имеется установленная литера для бесплатного проезда к новому месту работы, а остальные пассажиры являются зайцами. Контролёр предложил взять на всех билеты, иначе вагон будет отцеплен. Масальский не привык, чтобы ему перечили, и начал орать, но вагон был отцеплен. Бывший вице-губернатор стал рассылать срочные телеграммы с жалобами, но это не помогло, и пришлось ему взять на всех билеты.

 

Кошуро-Масальский в церкви

 

Однажды новоиспечённый вице-губернатор приехал на Пасху в Кострому, где ещё жила его семья. На пасхальную заутреню в церковь Иоанна Богослова он явился в сопровождении двух городовых в полном вооружении: слева сабля, справа револьвер. Эти городовые всю службу простояли за спиной Масальского, прикрывая его от всех прочих. Когда он двинулся к выходу, городовые следовали за ним по пятам. Этот случай вызвал много разговоров в тихой Костроме, так как до этого никто в церкви под охраной полиции не появлялся, даже в 1905 году.

 

Кошуро-Масальский у телефона

 

В Харькове Масальский приказал, чтобы телефонные барышни при вызове из его телефона обязательно спрашивали не "что угодно?", как всех, а добавляли "Ваше превосходительство".

Харьковчане только посмеивались: а если бы этим телефоном воспользовался, например, лакей, он что, тоже именовался бы превосходительством?

 

На чай!

 

Действительный статский советник Неклюдов, имевший Анну 2-й степени, выйдя в отставку, решил остаток своей жизни провести в Костроме, где жизнь была дешевле и спокойнее петербуржской. Здесь он устроился на работу в городскую управу, где ведал распределением добровольных пожертвований среди неимущих.

Однажды служащие городской управы услышали, что этот старичок кричит на какую-то нищенку.

Оказалось, что придя с просьбой о вспомоществовании, она на прощанье сказала:

"Ты, любезный, уж постарайся, чтоб мне выдали вспомоществование, а я тебя уж на чай не забуду".

Это действительному статскому советнику-то!

 

Городской театр

 

стоял на Павловской улице и принадлежал городскому самоуправлению. Каждый год он бесплатно сдавался какому-нибудь антрепренёру, который, однако, должен был уплатить за сезон за вешалку полторы тысячи рублей. Последние представления были на Масленице, а великим Постом театральный сезон в городе заканчивался.

Труппы обычно бывали неважного качества, так что в театре всегда было много свободных мест, и только на бенефисы местных знаменитостей театр заполнялся чуть более чем на три четверти. В театре были и бесплатные места: одна ложа предоставлялась театральной комиссии, избиравшейся городской Думой из числа её гласных, ложа для губернатора, кресла во втором ряду для полицмейстера и жандармского полковника, и один стул в последнем ряду для дежурного полицейского околоточного или участкового пристава.

Только театральный сезон 1907-1908 года был благополучным в финансовом отношении, а обычно сезон кончался с дефицитом, и антрепренёр исчезал из города за несколько дней до конца сезона.

Никакой механизации на сцене не было, так что антракты продолжались до получаса, а представления могли закончиться около часа ночи. В антрактах обязательно играл струнный оркестр под неизменным управлением дирижёра Сахарова, игравшего одновременно на первой скрипке. Публика в это время слонялась по театру и частенько заходила в буфет, где продавались легкие закуски, пиво и различные спиртные напитки.

До 1898 года, когда в пристройке к театру был установлен дизельный электрогенератор, театр освещался керосиновыми лампами, большое количество которых стояло около самого барьера сцены перед оркестром. Если по ходу пьесы требовалось создать темноту, то рабочие сцены с шумом и грохотом накрывали эти лампы железными листами.

[Yorik]

Единственная гастроль!

 

В 1910 году по улицам Костромы были развешаны объявления о предстоящей единственной в городе гастроли знаменитой балерины Айседоры Дункан. Все билеты были моментально раскуплены, и никто не обратил внимания, что на афишах перед надписью "АЙСЕДОРА ДУНКАН" мелкими буковками было напечатано:

"Александра Иванова – ученица".

Когда эта Иванова исполнила свой первый номер, люди, уже видевшие Дункан, начали шикать и требовать деньги обратно. Разразился громкий скандал, вмешалась полиция, и на кассу был наложен арест. Однако эта дамочка, Иванова, предъявила упомянутую выше афишу и доказала, что с её стороны никакого обмана нет и не было: она же не виновата, что в Костроме люди неграмотны и не могут прочесть, что напечатано. Все претензии, таким образом, были отклонены, деньги Ивановой выдали, после чего она отправилась в свои дальнейшие гастроли.

Не удивительно, что в каждом городе она давала всегда только одно представление!

 

Первый фонограф

 

Известно, что Эдисон изобрёл фонограф в 1877 году, но до Костромы это удивительное изобретение добралось только в конце XIX века.

В 1897 году в местной газете "Костромской листок" появилось объявление, что в гостинице "Кострома" в таком-то номере остановился на короткое время господин N, который даёт сеансы просушивания фонографа последней конструкции. А как же ещё! Короткие музыкальные пьесы или рассказы записывались тогда на цилиндрический валик, рупора не было, так что для прослушивания приходилось в уши вставлять резиновые трубочки, шедшие от коробочки с мембраной. За один сеанс можно было прослушать три или четыре валика, и от желающих не было отбоя.

 

Балерина и мат

 

Зимой 1915 года в Костромском театре был дан вечер с участием балерины Гельцер, во время выступления которой произошёл следующий инцидент. После исполнения бравурного марша, Гельцер должна была начать вторую часть, находясь в глубине сцены, у задника. Вот она стала в позу с поднятой для первого шага ногой и... застыла в этом положении, так как пианист прекратил игру.

Оказалось, что у него пропала следующая страница нот. Простояв неподвижно несколько мгновений, Гельцер бросилась за кулисы, где стоял рояль, и оттуда чётко донеслись отборные ругательства высокого качества в мастерском исполнении. Вскоре балерина выпорхнула из-за кулис и продолжала исполнение следующего номера с самой небесной улыбкой на устах.

 

На французский лад

 

Агент пароходства "Самолёт" Виктор Викторович Мишин был женат на даме с институтским образованием, до замужества много прожившей за границей. Она решила, что Мишин слишком простая и малоговорящая фамилия и решила её слегка видоизменить, так что на визитных карточках мадам стало значиться Мишэн – на французский лад.

 

До и после винной монополии

 

До введения винной монополии в Костромской губернии, кажется, в 1900 году, в городе было множество мелких питейных заведений, в которых кроме водки подавалась и дешёвая закуска. Эти заведения были довольно грязными, но активно посещались разнообразной публикой, а постоянные клиенты пользовались кредитом.

После введения винной монополии были открыты казённые винные лавки, казёнки или монопольки, как их называли, в которых никакой закуски не подавалось, и распивать в помещении было запрещено. Постоянная клиентура старых заведений долго ругалась из-за того, что в казёнках надо было покупать вино только за наличные, и никто ни на копейку в долг не отпустит. Кроме того, водка стала дороже.

Такие клиенты, называвшиеся зимогорами или золоторотцами, выходили с купленной посудой на улицу и тут же у двери выбивали пробку, предварительно размяв о стену красный сургуч, которым запечатывалась казённая посуда. Поэтому все стены возле казёнок были в красных точках. Выпив тут же водку, клиент бежал обратно в казёнку для сдачи посуды, при этом было важно, чтобы наклейка на бутылке не была повреждена, иначе посуда не принималась.

 

Ретивые монахи

 

Монахи Бабаевского монастыря для увеличения своих доходов устроили на пароходной пристани часовню. Так как у прибывавших пароходов для этой пристани никаких грузов, кроме почты, обычно не было, то остановка длилась всего несколько минут. Пароход ещё не успевал пристать и поставить сходни, как монахи начинали петь молебен. Для того чтобы успеть пропеть всё, что полагается за молебном с чтением Евангелия, всё это проделывалось ими в бешеном темпе, так что к третьему свистку они успевали всё закончить и обойти с кружками не только всех присутствовавших на молебне, но и всех на пароходе. Благолепие богослужения от такой прыти несколько страдало, но зато доходность предприятия была вполне удовлетворительной.

[Yorik]

СлОны

 

На Масленице помимо катаний на санях по Русиной и Павловской улицам, существовал обычай массового гуляния по галерее Гостиного двора, называвшейся "слОнами", от слова "слоняться". Здесь стояли под арками или прохаживались девицы на выданье, разодетые в бархатные шубы на меху, чаще всего лисьем, и держали в руках по нескольку платков, указывая этим на достаток семьи. Тут же прохаживались и женихи, высматривая себе подходящих невест.

 

Сжигание чучела

 

Вечером в субботу и в воскресенье масленичной недели на стрелке за рекой Костромой загоралось множество костров, символизировавших проводы масленицы, и при этом часто сжигалось чучело Костромы. В это время (в такие дни) хозяйки смотрели во все глаза, чтобы со двора или из дома не стащили какие-нибудь деревянные вещи для костров, что считалось у местной молодёжи и подростков особой доблестью.

 

Долговая тюрьма

 

Александр Фёдорович Бычков был владельцем парохода "Братья Бычковы" и занимался перевозом через Волгу. Кроме того, у него был небольшой лесопильный заводик на одну раму, но коммерческие успехи Бычкова были невелики. Однажды он задолжал одному ярославцу некую сумму, не уплатив ему по векселю. Кредитор, в соответствии с определённой статьёй закона, посадил несостоятельного должника в тюрьму, что для XX века было уже редким случаем. В таком случае посадивший был обязан вносить в казначейство определённую сумму на содержание арестованного. Ярославец внёс за полгода и уехал к себе. По истечении этого срока заимодавец явился к прокурору с соответствующим документом из казначейства о взносе денег за следующее полугодие. Однако прокурор заявил, что, не получив своевременно денег на содержание Бычкова под стражей, он уже подписал приказ об его освобождении и отменять его не будет. Только из-за этой случайной задержки с платежом Александр Фёдорович был освобождён из тюрьмы, где он мог бы просидеть до самой смерти.

Ведь торговец готовым платьем Сутин, когда объявил себя банкротом, был посажен одним из кредиторов в тюрьму, где он (Сутин, разумеется) и умер, оставив свою большую семью без средств к существованию.

 

Не хвастай!

 

Иваново-Вознесенский фабрикант Витов построил себе большой двухэтажный каменный дом на правом берегу Волги против Козловых гор с прекрасным видом на город с балкона. Одна мебельная фирма обставила дом и украсила комнаты дорогими безделками. В каждой комнате висел план расстановки мебели, и если кто-нибудь сдвигал стул или, например, кресло, то хозяин, справившись с планом, ставил его на место.

Показывая дом гостям, Витов всегда любил говорить, что эта вещь стоит столько-то, а эта ваза – столько-то. Однажды к нему явился сосед, некий Комаров-Лаврентьев, женатый на дочери фабриканта Брюханова. Он долго ходил за Витовым и всё слушал, какая вещь сколько стоит. Наконец, это ему надоело, он схватил какую-то чашку, только что объявленную хозяином стоимостью за 25 рублей, хватил её об пол, вынул четвертную и сказал:

"На тебе".

После чего плюнул, повернулся и ушёл.

С тех пор Витов стал воздерживаться от бесконечного объявления ценности вещей.

Комарова-Лаврентьева в дом Витова с тех пор, разумеется, больше не приглашали.

 

Моторная лодка

 

Этот Комаров-Лаврентьев был по образованию механиком, благодаря удачной женитьбе в деньгах не стеснялся, и как-то приобрёл себе заграничную моторную лодку с бензиновым двигателем. Лодка по тем временам была довольно быстроходной, так что он не только мог обгонять пароходы, но, к большому неудовольствию их капитанов, частенько на полном ходу проскакивал у них перед самым носом или, обогнув корму, мчался наперерез встречным судам.

Да, какой же русский не любит быстрой езды?!

 

Ипатьевский монастырь

 

Ипатьевский монастырь, что на другом берегу Волги, по преданию был основан в 1320 году татарским мурзой Четом, принявшим православие и перешедшим на службу к Ивану Калите.

Это был довольно бедный монастырь до тех пор, пока во второй половине XVI века Годуновы, потомки Чета, после женитьбы Фёдора Иоанновича на Ирине Годуновой не начали укреплять и застраивать монастырь. Такие мероприятия проводились для того, чтобы доказать родовитость Годуновых. Была восстановлена усыпальница Чета, а Годуновых стали хоронить в родовом монастыре.

 

Под алтарем

 

В Богоявленском монастыре под алтарём главного собора было подземелье, в котором находилась усыпальница. Быть похороненным в этом месте, под престолом, мог далеко не каждый: это удовольствие стоило от двух с половиной до трёх тысяч рублей. Но желающие находились. Монахи утверждали, что каждому, похороненному под алтарём, обеспечено пребывание души в царствии небесном.

[Yorik]

Медный Третьяков

 

Купец Третьяков много денег заработал в 1877 году. Он приехал на Нижегородскую ярмарку и как-то рано утром зашёл в одну чайную попить чайку. Народу было ещё мало, а за соседним столиком сидели двое и разговаривали о коммерческих делах. Один из них говорил, что в связи с Русско-Турецкой войной цена на медь скоро сильно повысится, а на днях из Камы пришли две баржи с уральской медью, которую надо бы обязательно купить у хозяина, приехавшего только вчера вечером и остановившегося в таких-то номерах. Действовать надо быстро, пока хозяин не пронюхал о предстоящем повышении цен на медь.

Третьяков быстро расплатился за чай и помчался по подслушанному адресу. Хозяин меди ещё спал, но Третьяков велел разбудить его, и очень скоро сделка была совершена: внесён задаток, они ударили по рукам и совместно помолились Богу, - что по тем временам считалось крепче письменных договоров. Когда всё было улажено, явились эти двое из чайной, но так как дело было уже сделано, то и пришлось им уходить несолоно хлебавши, ругая друг друга за промедление. Третьяков же через некоторое время продал всю эту медь с большой прибылью.

 

Одновременная ревизия

 

В начале XX века жандармским управлением города командовал генерал Виктор Ксенофонтович Никольский. Все дела вёл его адъютант, так как генерал был стар, глух и большую часть своего времени проводил в клубе или в гостях, играя в винт или преферанс. В качестве общественной нагрузки он был казначеем нескольких общественных организаций вроде человеколюбивого общества или ведомства Императрицы Марии. Периодически проводились ревизии, но каждый раз проверялось только одно какое-нибудь общество, и много лет всё было в полном порядке.

Но однажды сделали ревизию всех обществ одновременно. Во время проверки Никольский сказал, что он не ожидал одновременной проверки и поэтому поедет за деньгами одной организации в какое-то место. Ревизоры долго его ждали, не дождались и разошлись. Кто-то из них предложил, чтобы не выносить сор из избы, собрать деньги и выставить акт о благополучном состоянии денежных средств, благо сумма недостачи была около трёхсот рублей. После этого случая Никольский подал в отставку, но пенсию по старости он к тому времени уже давно выслужил.

 

Гимназисту фрак не положен!

 

В 1904 году в Дворянском собрании проходил ежегодный благотворительный вечер в пользу костромской гимназии. Кроме профессиональных певцов, в концерте должен был участвовать и гимназист восьмого класса Садыков, обладавший неплохим голосом. У него были довольно обеспеченные родители, постоянно проживавшие в Петербурге, он уже оканчивал гимназию, так что для выступления ему сшили фрак. Однако директор гимназии Стовичек категорически запретил ему выступать во фраке, а велел надеть гимназический мундир. Когда же настал момент выхода на сцену, оказалось, что Садыков вышел в чёрной рубашке, что вызвало небольшой скандал или, как теперь говорят, шокинг. В объяснении со Стоичеком Садыков заявил, что петь в гимназическом мундире он не мог, так как тот ему узок и ему не хватило бы дыхания. По каким-то причинам, может время было предреволюционное, а может сказалось влияние родителей гимназиста, но дело это прошло без последствий.

 

Несменяемый?

 

Согласно положению о судах Александра II судебные следователи были несменяемыми должностными лицами, что давало им независимость от административных воздействий. В начале XX века судебным следователем по особо важным делам был некто Колычев, который частенько вел дела так, что это не соответствовало "видам" правительства. После смерти Колычева для уменьшения числа несменяемых следователей стали их назначать исполняющими обязанностей, что давало возможность держать их, как тогда говорилось, "в респекте".

 

Храм и лавочка

 

Костромские батюшки любили извлекать доход из церковных земель, угодий и строений. Однажды в подклети церкви Воскресения на Площадке был пробит дверной и оконный проёмы, и появилась вывеска огромными буквами:

"Гравёрная мастерская Гельмана".

Тогда в России сочетание православного храма и еврейской лавочки встречалось еще не очень часто, поэтому через пару лет, дабы не смущать верующих, преосвященный "не благословил" продление контракта, и Гельману пришлось переехать в Гостиный двор. А в указанной церкви начал торговлю истинный христианин.

 

Федоровская ярмарка

 

Четырнадцатого марта ежегодно праздновался день Федоровской Божьей Матери, "явленная" икона которой помещалась в кафедральном соборе, и открывалась Фёдоровская ярмарка, продолжавшаяся несколько дней. На Сусанинской площади выстраивались легкие балаганы, накрытые от непогоды парусиной, и начинался большой торг. Здесь продавалось всё для крестьянского хозяйства, было много мануфактуры, обуви, фуражек, и обязательно шла большая торговля разнообразными сладостями. Обязательно присутствовала торговля Лопатина из Ярославля. Большим спросом пользовался постный сахар, изготовлявшийся всех цветов радуги. Выпекалось множество пряников в виде жаворонков с глазками из изюма. Вся эта картина дополнялась невообразимым гвалтом, создаваемым множеством различных свистулек, пищалок и прочих подобных инструментов. По окончании ярмарки на площади до самого лета оставались кучи мусора и горы шелухи от семечек.

 

Сапоги с дегтем

 

Внутри Гостиного двора шла активная продажа всевозможных товаров с рук. Одним из любимых развлечений таких торговцев была продажа сапог какому-нибудь простодушному крестьянскому парню, покупавшему их впервые в жизни вместо лаптей. Они уговаривали парня, для того, чтобы сапоги носились дольше, купить ещё на копейку дёгтя. Если простофиля соглашался, то ему в каждый сапог наливалась порция дёгтя, и сапоги с великим почтением одевались парню на ноги с наказом ни в коем случае не снимать их до приезда домой до самого вечера.

[Yorik]

Первые кинотеатры

 

На Пасху на Сусанской площади возводились балаганы, в которых шли представления Петрушек, скоморохов и прочие увеселительные зрелища. Примерно с 1900 года среди них стал сооружаться деревянный балаган, в котором размещался "Иллюзионный электробиоскоп Рихтера". Это был первый кинотеатр в Костроме. В этом небольшом балагане размещалась маленькая сцена, место для оркестра и места для публики.

Оркестр состоял из трех-четырех человек: валторна, труба, корнет-а-пистон и ещё какой-нибудь духовой инструмент. Музыканты играли с утра до самого вечера и "для сугреву" периодически подкреплялись, так что порой пару минут могла дуть только одна труба. Самые дорогие билеты были в первом ряду, в котором места были обиты коленкором. В последующих рядах цена билетов падала, и самые дешевые, стоячие, места были в конце помещения в райке, занимавшем примерно треть площади.

За кассой сидел сам господин Рихтер, с которым иногда было можно договориться о программе сеанса. Показывались французские картины братьев Люмьер и Патэ. Обычно в сеансе показывались две короткометражные картины: погоня полицейских за жуликом, наступление весны с быстрым таянием снегов, вид Везувия во время извержения и т.д. Перевод надписей с французского был просто ужасным, но на это никто не обращал внимания. Электробиоскоп процветал, так как люди ходили смотреть одни и те же картины по несколько раз. Экран освещался ацетиленовой лампой, но никаких противопожарных средств не было и в помине. Часто возникали перерывы из-за обрыва лент, и тогда оркестр в полной темноте дул (в полном составе) изо всех сил, пока аппарат не налаживался.

Затем в Костроме стали появляться постоянные кинотеатры, называвшиеся биоскопами, и, наконец, рядом с бульваром подрядчиком Трофимовым был сооружён первый настоящий кинотеатр, называвшийся "Современный".

 

Трофимов

 

Этот Трофимов был одним из учредителей кинофирмы "Русь", находившейся в Москве и изготовлявший первые русские фильмы, конкурируя с фирмой "Кино Хонжонкова". После революции эта фирма была национализирована и переименована в "Межрабпом-Русь", но Трофимов продолжал играть в ней одну из руководящих ролей. Он неутомимо вникал во все мелочи и чуть ли не помогал рабочим-декораторам ставить перегородки. В 1933 году его арестовали, требуя сдачи золота, но быстро выпустили.

 

Варвары в рясах

 

Местное именитое купечество причинило много вреда церковной старине, когда в погоне за "благолепием" стали заменять старинные иконы и иконостасы на современные. Так, в старинном храме Воскресения на Дебре старинный резной иконостас был заменён аляповатой современной кустарщиной.

Примерно в 1911 году учителю Кларку, овладевшему к тому времени цветной фотографией, поручили собрать по церквам старинные сосуды и другую древнюю утварь. Заодно он проводил фотографирование старинных церквей, икон и прочих заслуживающих внимания предметов. Во время этой поездки и обнаружился ужасный вандализм сельского духовенства, которое ничего не понимало в искусстве и старине. Множество старинных вещей было просто сожжено, а старинные иконы безжалостно замазывались современными "малярами". В некоторых сельских церквах дониконовские иконы были уничтожены, а древние оловянные чаши и потиры были расплавлены "от соблазна".

 

Афера Чичерина

 

Задолго до романовского юбилея в Кострому стал стекаться различный народ в надежде сделать себе карьеру и получить награду в связи с юбилеем. Среди них был и некто Чичерин, поступивший на должность чиновника по особым поручениям при губернаторе. Чтобы втереться в местное общество, он, не обладая никакими средствами, на последние деньги купил легковой автомобиль иностранной марки и застраховал его на десять тысяч рублей. Пустив пыль в глаза, он хотел сделать карьеру и подыскать себе богатенькую невесту.

Все эти его попытки оказались неудачными: высокое костромское общество игнорировало чужака, а от романовских торжеств он заработал себе только золотую табакерку, полученную по должности от Министерства двора. Карьера не удалась, денег не было.

Чтобы выйти из кризиса Чичерин провернул следующую аферу: он пригласил несколько знакомых, честность которых ни у кого в городе не могла вызвать никаких сомнений, на загородную прогулку на своём автомобиле. Когда они отъехали вёрст десять от города, Чичерин остановил машину, объявив, что требуется кое-что исправить, и попросил приглашённых немного прогуляться. Не успели они немного отойти от автомобиля, как раздался взрыв, и вернувшиеся люди обнаружили сгоревший автомобиль.

Специалисты говорили, что такой взрыв бензина мог произойти только с умыслом, но страховое общество во избежание осложнений решило выплатить ему полагающиеся десять тысяч рублей. Губернатор после этого происшествия предложил Чичерину убраться по собственной инициативе подальше от Костромы, что тот немедленно и сделал, даже не нанеся прощальных визитов.

 

Дела пожарные

 

Помещение и каланча добровольного пожарного общества были деревянными и размещались на Покровской улице рядом с церковью Покрова. В 1910 году этот дом загорелся, а затем огонь перекинулся и на каланчу. Так как подобный пожар не был "предусмотрен", то на каланче не было даже верёвки, так что дежурному пришлось прыгать с довольно большой высоты, но, к счастью, удачно.

После этого вместо каланчи стали использовать колокольню Покровской церкви, для чего пришлось преодолеть сильное сопротивление духовного начальства, которое считало, что колокольни существуют только для благолепного звона, а не для пожарных надобностей.

В 1912году недалеко от этой церкви, на самой высокой точке города, была построена водонапорная башня, на крыше которой была сделана будка и круговой балкон вместо пожарной каланчи, куда и перешли дежурные от добровольного пожарного общества.

[Yorik]

Конфуз с императором

 

Когда император Николай II в дни юбилейных торжеств ступил на костромскую землю, колыбель дома Романовых, с торжественной и блестящей речью выступил городской голова Шевалдышев, по образованию юрист, за словом в карман не лазивший.

Резким контрастом этому была встреча в дворянском собрании, когда "прославился" многолетний губернский предводитель дворянства Михаил Николаевич Зузин, имевший титул генерала по адмиралтейству. Он должен был с блюдом хлеба и солью приветствовать царя приличествующей случаю речью.

Когда император с супругой в сопровождении великих князей и свиты вошёл в зал, Зузин громко провозгласил:

"Ваше императорское величество!"

Затем после небольшой паузы он, среди гробовой тишины, повторил эту фразу, после чего окончательно замолк, так как вся приготовленная речь выскочила из его головы.

Прождав около минуты, царь сказал:

"Да, это иногда бывает", –

и, пройдя дальше, сам стал здороваться с дворянами. Кто-то догадался нарушить мёртвую тишину и махнул на балкон, откуда грянул оркестр и хор.

После говорили, что этот приём прямо символизировал увядание российского дворянства. Конечно, после такого конфуза дворянство на следующих выборах прокатило Зузина на вороных.

 

Простота нравов

 

Однажды жарким летним днём компания купечества обедала на террасе гостиницы "Кострома", что рядом с присутственными местами за церковью Воскресения на Площадке. Среди обедавших находился и солигаличский купец, он же и солигаличский церковный староста, Николай Николаевич Собенников.

В какой-то момент обедавшие углядели идущую по тротуару незнакомую даму и заспорили на десять рублей, естественный или искусственный у неё бюст. Исследование этого вопроса поручили Собенникову, который устремился за дамой, вошедшей в большую Московскую гостиницу, что на Павловской улице.

Тогда Собенников обратился за разъяснениями к швейцару, за некоторую мзду, разумеется, кто такая и откуда. Швейцар сообщил, что дама "подходящая, и тогда Собенников постучался к ней в номер. Войдя к даме, Собенников обратился к ней с просьбой разрешить спор относительно её бюста, сказав, что он спорил на десять рублей за то, что бюст у неё натуральный и, если это так, то он готов выигрыш отдать ей. Дама сказала, что, безусловно, всё в натуре, но Собенников попросил, нельзя ли удостовериться. После этого дама вынула одну грудь довольно большого размера, и Собенников для убедительности дотронулся двумя пальцами до груди, после чего вручил ей с благодарностью десятку и помчался обратно на террасу получать свой выигрыш.

В результате в выигрыше оказался ресторатор, так как эта купеческая компания гуляла до самой ночи.

 

Нищие

 

В Костроме было большое количество нищих и бездомных, которые жили тем, что ходили по домам и просили милостыню. Обычно им давалось по куску чёрного хлеба, который собирался ими в корзину, а потом продавался для корма коровам, так как съесть всего собранного за день хлеба было просто невозможно. Ютились они где-то по окраинам, а по воскресеньям и праздникам заполняли паперти многочисленных церквей.

Зимогоры или золоторотцы относились к тому разряду людей, у которых даже не было сумы для сбора подаяний. Это были совершенно пропившиеся люди, которые все, что выпрашивали или зарабатывали, без остатка пропивали. Они не заботились о помещении для жилья, так как Волга всегда давала им возможность подработать грузчиками. Летом они спали где придется на природе, а в холодное время года их принимала специальная ночлежка, построенная на берегу Волги. За ночлег с них денег не брали, но с наступлением рассвета всех выпроваживали опять до вечера.

 

Чей магазин?

 

В Гостином ряду находился часовой магазин Азерского, на крыше которого была большая вывеска "Магазин Женева". Большинство костромичей полагали, что магазин принадлежит владельцу по фамилии Женев.

 

Магазин "Конфекция"

 

Недалеко от "Магазина Женева" располагался магазин с неведомым для костромичан названием "Конфекция", торговавший третьесортным готовым платьем, главным образом, из лодзинского материала. Магазин принадлежал Морковникову и был оборудован следующим образом: все окна были завешаны готовым платьем, так что в помещении царил полумрак, а с наступлением темноты зажигалась керосиновая лампа с каким-то голубоватым стеклом, дававшая очень мало света. Такие ухищрения не давали возможности покупателям разглядеть дефекты изделия или окраску материала. На попавшего или затащенного в "конфекцию" покупателя со всех сторон набрасывались два или три приказчика и начинали совать готовое платье прямо в лицо. Они жутко торговались, а если покупатель всё же уходил из магазина, то за ним мчались на улицу и тащили за полы обратно.

[Yorik]

"Племянник Таврического губернатора"

 

Дмитрий Иванович Михин был сыном фабриканта, получил в наследство приличный капитал, но сам делами не занимался, а чтобы не скучать стал агентом какого-то страхового общества.

Однажды этот Михин нанял извозчика и велел ему ехать на бульвар, где в тот момент было много гуляющих и играл военный оркестр. Извозчик побоялся ехать, так что Михин вырвал у него вожжи и стал править сам. Так он доехал до середины бульвара, где находился ресторан. По настоянию возмущённой публики был составлен протокол, и Михину пришлось платить.

 

В другой раз Михин проезжал из Москвы в Кострому и на перроне Ярославского вокзала вёл себя так громко, что к нему подошёл околоточный и сделал ему замечание. На это Михин ответил:

"Да знаете ли вы, милостивый государь, что я племянник Таврического губернатора, и это вам даром не пройдёт".

Околоточный побледнел, вытянулся перед Михиным и стал униженно просить:

"Ваше превосходительство, не губите, по недомыслию умствования…"

Тогда Михин милостиво сказал:

"Ну, так и быть, я человек не злой".

Но тут на беду Михина на перроне появился какой-то его знакомый и крикнул:

"Куда едешь, Дмитрий?" -

и повел с ним беседу запанибрата. Околоточный опомнился и привлёк Михина к ответственности, так что тому пришлось просидеть в кутузке две недели. С тех пор его прозвали "племянник Таврического губернатора".

 

Еще о нравах купцов

 

Купцу из Буя Василию Кузьмичу Галанину было за шестьдесят, но он сохранил крепкое здоровье и имел густую шевелюру, наподобие Льва Толстого. Он имел капитал около трехсот тысяч рублей, но постоянно ходил в поношенной поддёвке и старом картузе. Когда Галанин приезжал в Кострому, то он начинал кутить с дамами лёгкого поведения, до которых он был большой "амарант". Как-то во время очередного кутежа с обильными возлияниями две девицы незаметно вытащили у него две тысячи рублей. Девицы оказались глупыми и очень болтливыми, так что полиция скоро обо всём дозналась, хотя Галанин никому о пропаже не заявлял. Полиция прижала этих девиц и деньги отобрала, но когда пришли с этими деньгами к Галанину, он заявил, что у него ничего не пропадало и никаких девиц он не знает. Как ему не доказывали, что девицы сами во всём признались, Галанин стоял на своём и деньги взять отказался, не желая фигурировать на суде. Он не хотел, чтобы купечество узнало об этом случае, иначе подорвётся кредит. Пришлось полиции возвращать деньги "владелицам".

 

Мели

 

На берегу Волги чуть выше собора стояла пристань Товаро-пассажирского пароходства Набатова, небольшие однопалубные пароходы которого ходили по Костроме до Буя. Когда летом река мелела, иногда приходилось высаживать всех пассажиров на берег для уменьшения осадки парохода, для прохода мелкого места, после чего их снова загружали на борт и ехали до следующей мели. После 1905 года Набатов организовал местное сообщение до села Красное с остановками по всем населённым и дачным местам.

 

Фамилии

 

В 1906 году местная полиция по указанию сверху обязала костромских евреев указывать на визитных карточках и дверях не русские фамилии, а еврейские, согласно паспорту. Поэтому они оставили для всеобщего сведения только фамилии. Однако вскоре это распоряжение было позабыто, и всё пошло по-прежнему.

 

Толкучка

 

Возле ворот Гостиного двора, выходивших на Сусанинскую площадь, постоянно толпился народ. Здесь была толкучка, где с рук продавалось всякое барахло и шныряли различные подозрительные личности. Здесь же можно было найти и специалистов по юриспруденции, "аблакатов", которые давали на ходу юридическую консультацию, а при надобности могли в ближайшем трактире написать любую нужную деловую бумагу или прошение.

 

Колокола

 

По давней традиции, всю пасхальную неделю любой желающий мог залезть на любую колокольню, которые в течение этой недели не запирались, и звонить, сколько ему заблагорассудится. Были в городе такие любители, которые лазили по всем колокольням и прекрасно знали качество каждого колокола.

[Yorik]

Колокольный завод

 

Почти в самом конце Нижней Дебры находился колокольный завод Забенкина. Летом 1913 года губернское общество организовало промышленную и сельскохозяйственную выставку. Среди многочисленных павильонов было сооружено некое деревянное подобие колокольни, увешанное многочисленными колоколами и колокольчиками. Звонил в эти колокола специалист, нанятый Забенкиным в Ростове Великом, где процветало звонарское искусство. Подбор колоколов был очень удачен и давал возможность производить "малиновый звон", послушать который приезжали любители и из других городов.

 

Трещина

 

В 1902 году какой-то анонимный жертвователь заказал заводу Забенкина отлить большой колокол для Богоявленского монастыря. Заказ был выполнен, и двести арестантов доставили колокол на больших санях до самого монастыря. На следующий день, в воскресенье, колокол стали поднимать на колокольню через пролом, сделанный в своде, но немного повредили его, так что появившаяся небольшая трещина испортила колоколу "голос". В народе после этого стали говорить, что этот колокол пожертвовал жулик, поэтому-то Господь Бог и отметил его, не допустив хорошего благовеста.

 

Заступница

 

Начальницей казённой Григоровской женской гимназии была госпожа Ратькова, из дворян. Однажды жандармы получили неопровержимые доказательства о том, что сестра Ратьковой причастна к революционной деятельности и арестовали её. Тогда начальница гимназии отправилась к вице-губернатору Бантышу для выяснения причин ареста её сестры. Её пригласили в кабинет, где вице-губернатор вышел из-за стола и протянул ей для приветствия руку. Госпожа же Ратькова стала в позу Наполеона, руки не дала и, высоко задрав голову, спросила:

"Какое право Вы имели арестовать мою сестру?"

Сцена прямо просится для перенесения на холст под названием, скажем, "Вызов сатрапам".

Бантыш на это сухо ей ответил:

"Арестована на законном основании и без объяснения Вам причины".

После этого инцидента Московский учебный округ предложил госпоже Ратьковой покинуть управление Григоровской гимназией, и в дальнейшем поступить на государственную (или как тогда говорили, казённую) службу она уже не могла. Ей пришлось уехать из Костромы, и она стала проживать в Москве.

 

Жертвователь

 

На Мшанской улице напротив Старого монастыря стоял двухэтажный каменный дом дворянина Шильдкнехта, старого холостяка, не имевшего никаких родственников. Он умер, примерно, в 1906 году и завещал свой дом Богоявленскому монастырю, а своему многолетнему врачу Алексею Васильевичу Прозоровскому – пять тысяч рублей. Богоявленский монастырь для получения дохода сдал этот дом уездному полицейскому управлению, где оно и находилось до февраля 1917 года.

 

"Колпаки"

 

На Молочной горе (в местном произношении "Молосной") была чайная общества трезвости, в которой подавались дешёвые обеды, а прислуживали женщины в белых колпаках, так что эту столовую называли "Колпаки".

 

Плот

 

У этой же Молочной горы, на берегу, близ перевоза, городской управой был сооружён большой специальный плот для женщин, занимавшихся полосканием белья.

 

Антиквар

 

В начале XX века в Костроме появился некий Уквасов-Шляндин (что за колоритная фамилия!), открывший на Русиной улице большой антикварный магазин по покупке и продаже старины. Он просуществовал несколько лет и выкачал из города довольно много старинных вещей. Но, в конце концов, этому Уквасову-Шляндину пришлось спешно покинуть Кострому, так как его уличили в подделке старинной мебели. Открылось это только потому, что он попытался обсчитать артель мастеров, изготовлявших эту "старину".

 

Плавучий мост

 

Для переправы в Ипатьевскую слободу через реку Кострому весной после ледохода наводился плавучий деревянный мост с разводной средней частью, что позволяло пропускать пароходы и сплавляемые плоты. Для пешеходов переход был бесплатным, а с лошадей и возов взимались деньги в пользу города, которому и принадлежал мост.

[Yorik]

Подруги

 

Когда губернатором в Костроме был Леонид Михайлович Князев (1902-1905 годы?), его жена очень близко сошлась с женой председателя окружного суда Чемодурова, да так, что и дня не могли друг без друга обойтись. Так продолжалось довольно долго, но однажды дамы заспорили о том, чей род древнее. Ни одна из них не желала уступить в столь важном вопросе, так что дамы окончательно рассорились и бывали друг у друга только в случаях требуемых служебным этикетом.

 

"Енеральша"

 

Военным начальником в Костроме много лет был полковник Токмачёв. В молодости он служил в гвардии и мог сделать блестящую карьеру, но женился на простолюдинке и был вынужден из гвардии уйти. Его жена, Устинья Фёдоровна, была дамой энергичной и хозяйственной, никогда не скрывала своего низкого происхождения и в разговорах порой запускала такие словечки, что местных чиновных дам передёргивало, но на полковницу это не производило никакого впечатления.

По выслуге лет Токмачёва произвели в генералы, и его жена, к великой зависти местных дам, стала "енеральшей".

Вскоре Токмачёв на пикнике прыгал через костёр и прожёг новые генеральские брюки с лампасами. После этого Енеральша заперла брюки в сундук и не выдавала их генералу в течение двух недель, заставив ходить в старых, полковничьих. Все встречные обязательно спрашивали Токмачёва:

"Куда же девались, Ваше превосходительство, лампасы?"

На что бедный генерал безнадёжно махал рукой:

"А ну их к чёрту, этих баб!"

 

Дешевая вода

 

Арестантские роты располагались на Верхней набережной на углу Спасской улицы. Каждый день человек пятьдесят арестантов запрягались в сани или в телегу, на которой помещалась большая кадка для воды, и под конвоем тащили её в гору к водоразборной башне. Труд арестантов считался очень дешёвым, и начальство предпочитало не использовать лошадей для перевозки воды. Только после сооружения городского водопровода в 1912 году надобность в этой повинности отпала.

 

Войска на праздниках

 

Войска, расположенные в городе, должны были принимать участие во всех церковных "мероприятиях". В царские дни после архиерейской службы, обедни и благодарственного молебна около собора устраивался обязательный парад. При встрече иконы Николая Чудотворца из Бабаек вдоль улицы выстраивались войска, которые после прохождения мимо них крестного хода замыкали шествие. На Пасху во время крестного хода участвовал военный оркестр, игравший различные марши. Зимой даже в самые сильные морозы солдатам приходилось стоять на снегу до окончания богослужения. Офицеры-то могли по очереди отогреваться в соборе, а солдатам приходилось стоять на морозе.

 

Вдова Росницкого

 

Вдова мелкого костромского чиновника Росницкого была очень подвижной и любознательной старушкой, имевшей обширный круг знакомых. Она не допускала и мысли о том, чтобы какая-нибудь хоть немного примечательная свадьба или похороны обошлись без её участия. Росницкая всегда появлялась в салопе древнего фасона и в чёрном чепце, украшенном стеклярусом. В церкви она обязательно проталкивалась вплотную к венчающимся, чтобы внимательно посмотреть на то, кто первым встанет на атласную дорожку. Она обязательно ощупывала платье невесты, чтобы определить цену и качество материала. На похоронах Росницкая всегда находилась возле гроба, чтобы потом рассказывать своим многочисленным приятельницам, что "покойник был как живой", и что покров был купленный, а не взятый в церкви.

 

Володя "Пареный"

 

Её единственный сын, Владимир Васильевич, был болезненным человеком, постоянно обливался потом, за что и был прозван Володей Пареным. Лет до сорока мамаша пыталась его женить, да всё как-то не получалось, но, в конце концов, женила таки его на одной засидевшейся девице. Знакомые, встречая сына, стали спрашивать:

"Вы, говорят, Владимир Васильевич, женились. На ком же?"

На что он неизменно отвечал:

"А знаете, у неё двухэтажный на каменном фундаменте с антресолями дом рядом с Духовной Консисторией".

[Yorik]

Праздничные поздравления в Костроме

 

На Рождество и Пасху духовенство объезжало на различных экипажах, зачастую очень старинных, своих прихожан со славой. Обычно батюшка сидел с дьяконом, а сторож или псаломщик садился с кучером или извозчиком.

Около 12 часов множество народу съезжалось для взаимных поздравлений в помещение городской думы, где в большом зале уже были накрыты столы с лёгкой закуской и напитками, доставлявшимися из ресторана гостиницы "Кострома", считавшейся лучшей в городе по части кулинарии. Входная плата была один рубль. Сюда приезжали все гласные думы, представители земства, торговли и промышленности, адвокаты и прочая интеллигенция.

Были здесь и представители администрации, для которых устраивался отдельный стол, возглавлявшийся городским головой. Женщин в здании думы не было. Застолье продолжалось недолго, так как, покончив с закусками, все спешили дальше с визитами.

Съезд для взаимных поздравлений в Дворянском собрании носил совсем другой характер. Сюда съезжалось всё служилое и чиновное сословие, чаще всего в мундирах в полной парадной форме, обычно с жёнами.

Жёны местного высшего чиновничества рассаживались в кресла вдоль стен, ожидая, когда к ним подойдут с поздравлениями, и зорко наблюдали за тем к кому первому и в какой последовательности подходит тот или иной поздравитель.

Здесь было тихо и скучно, и никаких угощений не было и в помине. За вход взимался также один рубль.

После покрытия расходов, остаток денежных средств отчислялся в пользу Общества Спасения на водах. В подтверждение этого у входа стоял служащий в матросской форме, который держал в руках кружку для пожертвований, сделанную в виде лодки. Туда никто ничего, обычно, не опускал, считая, что уже поддержал Общество, заплатив за вход.

Большинство чиновников считало, что побывав там и поздравив знакомых, освобождаешься от необходимости тратиться на праздничные приёмы на дому.

 

Рестораны

 

В 1913 году на Волге ниже собора возле самой беседки появился плавучий ресторан, размещавшийся на барже, который вскоре прогорел, так как костромичи предпочитали пользоваться рестораном на бульваре или при гостинице "Кострома". На вывеске было написано:

"Обеды с 1 часу дня до 7 вечера – 50 копеек, ужины с 7 часов до 2 часов ночи – 75 копеек".

 

Начало навигации

 

Волжские речники никогда не начинали навигацию в тот день недели, на который в этом году приходилось Благовещение. Даже в самую благоприятную погоду в такой день все суда стояли у берега, а двигались только те, кто отплыл накануне или ещё раньше.

 

Пожарные

 

Для борьбы с пожарами в Костроме были две городские пожарные части и добровольная пожарная команда. На всех трёх каланчах постоянно дежурили пожарные, которые следили за появлением огня или подозрительного дыма. Для вызова на пожар дополнительного обоза на каланчах вывешивались чёрные шары. На этих же каланчах зимой при морозах ниже 30 градусов по Цельсию вывешивались флаги, означавшие отмену занятий в школах и средних учебных заведениях.

Пожарные обозы были все на конной тяге, и воду в больших бочках до 1912 года, когда был построен городской водопровод, возили тоже на лошадях. Весь обоз был на железных шинах, а впереди мчался верховой на белом коне. Приехав на пожар, пожарные, прежде всего, старались снять крышу и били стёкла в домах. Это у них называлось выпускать огонь, который благодаря дополнительной тяге только сильнее развивался.

[Yorik]

Ипатьевский монастырь (новая версия статьи)

 

Ипатьевский монастырь первоначально был построен близ старого устья реки Костромы при её впадении в Волгу.

По преданию, монастырь основал около 1330 года татарский мурза Чет, который принял православие и перешёл на службу к Ивану Калите. В этих местах Чет опасно заболел, и во сне или в бреду ему явилась Богородица в сопровождении апостола Филиппа и св. Ипатия. После этого Чет выздоровел и выпросил у Калиты разрешение на постройку монастыря.

Всё бы ничего, да только это предание было создано где-то в середине XVII века, когда Романовы использовали все доступные средства для укрепления полученной недавно власти. Вот и монастырь, из которого Михаил Романов отправился царствовать, следовало облагородить, прославить.

В летописях же Ипатьевский монастырь впервые упоминается в 1432 году, правда, как уже давно существующий.

Ипатьевский монастырь первые два века своего существования был довольно бедным, и только в середине XVI столетия он начал укрепляться и активно застраиваться. Дело в том, что семейство Годуновых приблизилось к царскому двору, - Ирина Годунова стала женой царевича Фёдора Ивановича, - и стремилось подчеркнуть древность своего рода. Было состряпано родство с мурзой Четом, восстановлена (создана?) усыпальница Четов, и Годуновых начали хоронить в как бы родовом монастыре.

Ну, а при Романовых Ипатьевский монастырь стал считаться колыбелью династии, он стал монастырём первого разряда и регулярно получал денежные средства и ценные дары от царской семьи вплоть до самого конца династии. Уже в 1643 году монастырь получил в дар большой соседний участок земли, который был также обнесён каменной стеной с башнями и сразу же начал активно застраиваться.

 

Зарисовка

 

В начале XVIII века в Костроме было уже 25 тысяч жителей. Город благоустраивался, и десять больших улиц и две площади, Павловская и Сусанинская, были к этому временны мощёными.

Административно город разделялся тогда на две полицейские части: Александровскую и Константиновскую.

 

Сусанинская площадь

 

На Сусанинской площади ежегодно устраивалась ярмарка, где бойкая торговля шла не только в разнообразных балаганах, но и с рук. Под громогласные крики и завывания чем только не торговали: свистульками и пищалками, морским чёртом и тёщиными языками, дешёвыми конфетами множества видов и похабными картинками, дешёвыми брошюрами и лубками.

Большой популярностью пользовались пряники, которые изготовлялись в виде коней, птиц, собак, лошадей, запряжённых в сани, и просто в виде различных орнаментов.

 

Фёдор Васильевич Чижов

 

Дворянин Ф.В. Чижов (1811-1877) внёс очень большой вклад в развитие города Костромы и Костромской губернии.

Он был весьма образованным человеком, ездил заграницу, сидел в Петропавловке. Потом занялся бизнесом: разведение шелкопряда, постройка железной дороги от Москвы до Троицко-Сергиевского посада. Затем выкупил у государства убыточную Курскую железную дорогу и преобразовал её в прибыльную. Чижов активно участвовал в банковской и торгово-промышленной жизни Москвы и нажил многомиллионное состояние.

Фёдор Васильевич не тратил деньги на покупку яхт, недвижимости на Лазурном берегу или...

Чижов завещал всё свое огромное состояние народу на строительство и организацию в Костромской губернии промышленных училищ. После его смерти были построены: механико-техническое и химико-техническое училища в Костроме, сельскохозяйственные училища в Кологривове и Чухломе, ремесленное училище в Макарьеве. Отдельно из наследства Чижова был выделен капитал на содержание этих училищ.

А ещё при своей жизни Чижов построил в Костроме родовспомогательное заведение на Царёвской улице.

От современных олигархов таких даров русскому народу не дождаться.

 

Распутин

 

В 1913 году одновременно с царской семьёй в Костроме побывал и Григорий Распутин. Он тогда только ещё вошёл в силу при дворе, а так как у костромичей особых связей в Петербурге не было, то этот старец и не привлёк особого внимания местных жителей. Да и большую часть своего времени этот благочестивый старец проводил в Ипатьевском монастыре, общаясь с местным духовенством.

Только значительно позже костромичи узнали, что в их городе тогда гостил сам всемогущий Распутин.

 

Богомольная Кострома

 

В начале XX века в Костроме насчитывалось около 45 тысяч жителей, но при этом в городе насчитывалось около тридцати церквей, кафедральный собор с двумя храмами, Ипатьевский монастырь, Богоявленский и Стрый Анастасьинский женские монастыри и десять домовых церквей, в основном, при различных учреждениях.

Кроме того в городе были татарская мечеть, лютеранская кирха на Богоявленской улице, костёл на Ивановской улице и синагога близ Сенной площади.

Не были обойдены и старообрядцы, у которых была моленная и церковь за рекой Костромой. Другие старообрядческие толки имели в городе свои неофициальные моленные благодаря тому, что власти смотрели на это сквозь пальцы.

 

Вымогатель

 

Учитель рисования в классической мужской гимназии Дмитрий Николаевич Сизов во время летних каникул брал заказы по части живописи в сельских церквах. В одной из церквей он на куполе изобразил Бога Отца и Святого Духа в виде голубя, разобрал леса и обратился к местному батюшке с просьбой выдать справку (а как же без справки-то!) о соответствии изображения с установленными канонами. Без этого работу не принимали и не оплачивали.

Батюшка в выдаче такой справки почему-то отказал, ссылаясь на то, что сложенная для благословения рука больше походит на кукиш. Сизов очень просил батюшку не заставлять его переписывать руку, так как для этого требуется заново возводить леса, что связано с большими затратами, и предложил ему три рубля, чтобы избежать "смущения". Однако батюшка заартачился, и пришлось Сизову снова сооружать леса.

Через некоторое время, так и не притронувшись кистью к изображению, Сизов пригласил батюшку взглянуть на якобы переделанную работу. Батюшка глянул на "кумпол", благословил окончание трудов и тут же выдал необходимую справку.

Спрятав справку в карман, Сизов произнёс небольшую речь:

"Ах ты, сукин сын, проклятый вымогатель, теперь я тебе покажу. Завтра пойду в Консисторию с твоей грамотой и скажу, чтобы прислали посмотреть, как ты благословил оставить кукиш у Бога Отца, так как я ничего не исправлял. Там тебя, толстогривого, сгонят с места, и будешь ты помнить, что заставил меня расходоваться на леса".

Батюшка тут же пал ниц и стал просить прощения за свою "гордыню". Сизов потребовал от батюшки покрытия расходов по вторичному сооружению и разборке лесов и за своё харчевание в деревне. Взяв с него красненькую, то есть десять рублей, Сизов благородно простил кающегося, но потребовал сверх того от батюшки угощения обедом, после которого и отбыл в Кострому.