135_Русские юродивые

[Yorik]

Юродство находит свое оправдание в следующих словах Евангелия:

"Мы юроди Христа ради" (1-е посл. ап. Павла к коринфянам, IV, 10).

 

На Русь юродство пришло из Византии. Первым известным русским юродивым был Исаакий Печерский (ум. 1090 г.), но затем вплоть до XIV века источники молчат о юродстве. Церковь всегда с некоторым сомнением относилась к юродивым, и даже канонизированные юродивые были среди прочих святых как бы второсортными, хотя среди них были и очень известные и почитаемые по всей Руси личности: Авраамий Смоленский, Прокопий Устюжский, Василий Блаженный, Никола Псковский Салос и т.д.

 

Что же из себя представляли русские юродивые и юродство, как явление русской православной жизни?

 

Обычно полагают, что юродство тесно связано с телесными или душевными недостатками или болезнями (убожеством). Это очень широко распространенное заблуждение. Следует различать юродство от природы и юродство добровольное, т.е. "Христа ради".

 

Дмитрий Ростовский в своих писаниях часто пояснял, что юродство - это "самоизвольное мученичество", что оно "является извне", что им "мудре покрывается добродетель своя пред человеки".

 

Конечно, в церковной традиции и в агиографии такое различение далеко не всегда было последовательным, но православие всегда старалось проводить его.

 

Юродивые, действительно, могли обладать даром пророчества и чудотворения, но этот дар был свойствен и другим разрядам святых: затворникам, пустынникам, столпникам. Зато юродивым в большей мере свойственна тяга к обличению сильных мира сего.

 

То, что юродивый не обязательно должен быть слабоумным, доказывают примеры инока Авраамия (в миру юродивый Афанасий, XVIII век) и Саввы Нового (XIV век, Константинополь), которые были весьма образованными людьми своего времени, но часть своей жизни посвятили подвигу юродства. Этими именами список образованных людей среди юродивых далеко не исчерпывается.

 

Что же заставляло людей уходить в юродство? Одних подвигало на это стремление к смене подвига, другие же уходили "не простоты ради", а из презрения к мирским благам. В прощальном письме к родным галичанин Степан Трофимович Нечаев писал:

"Аще бы люб мне мир сей, и аз подвизагся бы о вещех его".

А уходя в юродство, человек рвет все связи с культурой своего мира.

 

Я много говорю, но к цели нашего разговора пока не слишком-то и приблизился. Итак, в чем же сущность юродства?

 

Пассивная его часть, обращенная на самого себя, это аскетическое самоуничижение, мнимое безумие, оскорбление и умерщвление плоти. Это подкреплялось следующими словами Евангелия:

"Аще кто хощет ко мне ити, да отвержется себе" (Матф., XIV, 24, 25).

 

Активная сторона юродства заключалась в обязанности "ругаться суетному и горделивому миру", т.е. жить среди людей, обличая грехи и пороки сильных и слабых, не обращая внимания на приличия.

 

Более того, презрение к общественным приличиям составляло некую привилегию юродства, и было чуть ли не непременным условием его. Юродивый мог не считаться с условиями времени и места, мог "ругаться миру" даже в Божьем храме во время церковной службы.

 

Как писал М. Бахтин:

"Юродство... есть своего рода форма, своего рода эстетизм, но как бы с обратным знаком".

 

Его дополняет А.М. Панченко:

"Жизнь юродивого... - это сознательное отрицание красоты, опровержение общепринятого идеала прекрасного, точнее говоря, перестановка этого идеала с ног на голову и возведение безобразного в степень эстетически положительного".

Т.е. в юродстве эстетический момент поглощается этикой.

 

Все это восходит к раннехристианским воззрениям, согласно которым плотская красота - от дьявола. В "Деяниях Павла и Теклы" апостол Павел изображен уродцем, а у Юстина, Тертуллиана, Оригена и Климента Александрийского находят отзвуки предания о безобразии самого Иисуса Христа.

 

Юродивые стремились достичь духовной свободы, которая не могла зависеть от плотской красоты. Тяготы же юродства являются платой за позволение обличать.

 

Юродивый разыгрывает перед публикой свой спектакль и провоцирует её к смеху. По внешним признакам этот спектакль действительно смешон, но смеяться над ним могут только грешники (ведь и сам смех считался греховным), которые не понимают сокровенного (душеспасительного) смысла юродства. На самом же деле юродивый стремился заставить людей рыдать над смешным, вот в чем был благой эффект юродства.

 

Все авторы житий дружно свидетельствуют, что юродивые наедине с собой не юродствуют. Вот, например, что говорится в житие Прокопия Устюжского:

"В день убо яко юрод хождаше, в нощи же без сна пребываше и молящеся непрестанно Господу Богу... В нощи ни мала покоя себе приимаше, но по граду и по всем Божиим церквам хождаше и моляшеся Господеви со многими слезами. Заутра же паки во весь день... исхождаше на улицы градныя и похабстве пребывая".

 

Подобные формулировки употребляются почти во всех рассказах об юродстве и юродивых. Описания житий некоторых юродивых пестрят сплошными штампами, так как их авторы буквально ничего не знали о своих героях. Таково житие, например, Максима Московского.

 

Наедине с собой или с доверенным человеком ночью юродивый совсем не безумен. Он может, как уже сказано, или молиться в одиночестве, или помогать другим. Такое описание поведение юродивого Федора находим в житие протопопа Аввакума:

"Зело у Федора тово крепок подвиг был: в день юродствует, а нощь всю на молитве со слезами... Пожил у меня с полгода на Москве, а мне еще не моглося, в задней комнате двое нас с ним, и много час-другой полежит, да и встанет. 1000 поклонов отбросает, да сядет на полу и иное, стоя, часа с три плачет, а я лежу: иное сплю, иное неможется. Егда уж наплачется гораздо, тогда ко мне приступит:

"Долго ли тебе, протопоп, лежать тово, образумься, ведь ты поп! Как сорома нет?"

И мне неможется, так меня подымает, говоря:

"Встань, миленький батюшко, ну, таки встащимся как-нибудь!"

Да и роскачает меня. Сидя мне велит молитвы говорить, а он за меня поклоны кладет".

 

А днем блаженный на улице в толпе. Вот и Прокопий Устюжский:

"Блаженный же заутра встав, паки течение деаше, посреди голки глумяся, и прехожаше весь день ни яд, ни поседев нигде же".

 

На людях юродивый надевает личину безумия и может глумиться, как скоморох. Всякое людное место притягивает юродивого: и кабак, и монастырь, и базарная площадь, все может стать для него сценической площадкой. Ведь юродство имеет смысл только на глазах людей, толпы. Но юродивый стремится эту толпу сделать участником своего действа, а не оставлять пассивным наблюдателем.

 

Вот упомянутый Федор в Чудовом монастыре:

"Он же, покойник-свет, в хлебне той после хлебов в жаркую печь влез и голым гузном сел на полу и, крошки в печи побираючи, ест. Так чернецы ужаснулися".

 

В юродстве царит нарочитое безобразие.

 

Юродивый учит. Он стремится "возбудить" равнодушных "зрелищем странным и чудным".

 

Когда человек выбирал подвиг юродства, он

"укорение приемлет и биение от безумных человек, яко юрод вменяем ими и безумен".

Данная формула взята из жития Исидора Ростовского Твердислова. Это чуть ли не стандартная формулировка в агиографии для житий юродивых. Ведь и в житии Прокопия Устюжского есть сходные слова:

"Прият блаженный Прокопий многу досаду, и укорение, и биение. И пхание от безумных человек".

А юродивые вовсе и не стремились избежать этого "биения и пхания". Часто в древнерусских источниках юродство, исполненное тягот, страданий и поношений, уподобляется крестному пути Иисуса Христа.

 

Юродство парадоксально.

Юродивого постоянно мучают, издеваются над ним. Хотя должны бы благоговеть.

С другой стороны, сам юродивый постоянно вводит людей в соблазн, хотя, по идее, должен бы вести их стезей добродетели.

Агиографы объясняют это так: мол, юродивый молится Богу за тех, кто подвергал его мучению, так как грех на нем, на юродивом, и Бог не должен вменять это людям в вину.

"Блаженный же яко в чюждом телеси все с благодарением тръпяше... и никакого же зла досаждающим ему въздавааше, но токмо во уме своем глаголаше к Богу:

"Господи, не постави им греха сего".

И никто же ведеше добродетельнаго его житиа".

 

Следует отметить, что публика часто понимала это или видела в этом своего рода игру. Ведь за всю историю Руси ни один юродивый не был не только что не убит толпой, но не был даже покалечен.

[Yorik]

Идеальным костюмом юродивого является нагота. В житии Прокопия Вятского указывается, что, обнажаясь, юродивый надевает "белыя ризы нетленныя жизни". Ведь голое тело больше всего страдает от зимнего холода и от летнего зноя, а это должно свидетельствовать о презрении к тленной плоти. Поэтому не случайно, что действие в житиях русских юродивых (в отличие от византийских) протекает большей частью зимой.

"Мира вся красная отвергл еси, ничтоже на теле своем ношаше от тленных одеяний, наготою телесною Христови работая... Яко же от чрева матери изыде, тако и в народе наг ходя не срамляяся, мраза и жжения солнечнаго николи же уклоняяся".

 

Нагота, вот одна из важнейших черт юродства. Решив юродствовать, человек первым делом оголяется. Вот отрывок из жития Саввы Нового, который начал юродствовать на Кипре. Он удалился от своих спутников и

"совлекшись всех одежд телесных, даже до прикрывавшего тело хитона... так является на остров... произнося известные слова Иова:

"Наг вышел я из чрева матери моей, наг и возвращусь туда".

И вот начинает он обходить... города и села с непокрытой головой, босой и совершенно обнаженный, для всех чужой, лишенный крова, никому совершенно не известный и не знакомый".

 

Многие подвижники получали поэтому прозвище "нагого", ведь и Василия Блаженного часто называли Василием Нагим. Его обычно на иконах изображали обнаженным, и предписание на его изображение звучало так:

"Наг весь, брада курчевата, в левой руке плат, правая молебна".

На иконах Василий изображался "телом смугл от солнечнаго горевания", что подчеркивало презрение к плоти.

 

Однако более поздние предписания предусматривают препоясание чресел:

"Наг, на чреслах плат, прижат левой рукой, правая к груди".

 

Ведь церковь осознавала двусмысленность наготы, ее возможный соблазн и безнравственность. В более поздние времена наготу юродивых стали прикрывать. Но не так дело обстояло с ранними юродивыми. Вот как в житие Иоанна Большого Колпака, прозванием Водоносец описан его облик и борьба с соблазном наготы:

"Положив на тело свое кресты с веригами железными, а на верху главы своея колпак великий и тяжкий носяше, и у рук своих на перстех колца и перстни медяные и четки деревяные носяще, и терпением своим тело свое сокрушая, Христу работая и злые же темные духи отгоняя, и у тайных уд своих колца медные ношаша".

 

Но нагота была символом души, недаром агиографы постоянно твердят, что юродивые ангельски бесплотны. Но эта нагота юродивого в средневековой культуре двусмысленна, так как с другой стороны нагота олицетворяла грех, бесовство, злую волю. Ведь и дьявол всегда являлся нагим. Поэтому позднее юродивые и стали носить набедренную повязку. Или их жития стали так изображать юродивых?

 

Нет, у них действительно стали появляться странные, даже экстравагантные одеяния, которые выделяли их из толпы. Очень часто в житиях упоминается особая "рубаха юродивого", прикрывавшая его срам. Она обычно была сшита из большого числа ветхих лоскутов, в житиях говорится об ее "многошвейности", и была чуть ли не корпоративным одеянием русских юродивых, по крайней мере, именно по ней всегда можно было узнать юродивого. Так Арсений Новгородский

"на теле же своем ношаше едину льняницу, обветшавшую весьма и многошвенную".

 

Идеальным языком юродивого было молчание,

"яко безгласен в мире живый".

Так Савва Новый, запечатав свои уста, не открыл их даже для того, чтобы оправдаться, когда его обвинили в краже. Но такие упорные молчальники были все-таки большой редкостью в юродстве. Обычно же юродивые как-то общаются с народом, по важным поводам, порицая или обличая. Их высказывания обычно очень кратки, часто невразумительны. Это могли быть выкрики, междометия, но бывали и афористические фразы, часто весьма созвучные.

 

Так Михаил Клопский мог сказать:

"Ты не князь, а грязь".

Рифма только подчеркивала особенность высказываний юродивого и отличала его речь от обыденной речи толпы.

 

Краткость речи юродивых отмечали даже иностранцы, посещавшие Россию. Исаак Масса писал об юродивой Елене, предсказывавшей близкую смерть Лжедимитрию:

"Речи, которые она говорила против царя, были невелики..."

 

Под постулат молчания в средние века относили и такие формы общения юродивых с людьми, как эхо-повтор заданного вопроса или косноязычное бормотание (т.н. детский язык), которое в то время считалось языком общения с Богом.

 

Рассмотрим пример, который без пояснений будет совершенно непонятен современному читателю. Москва, 5 июля 1682 год. Город во власти взбунтовавшихся стрельцов, а в Грановитой палате происходит знаменитый диспут о старой и новой вере.

Во главе представителей православной церкви был, разумеется, Патриарх Иоаким.

Раскольников возглавлял Никита Добрынин-Пустосвят.

На диспуте присутствовали также царевна Софья, Наталья Кирилловна Нарышкина и другие члены царского семейства.

Софья Алексеевна пользовалась своим положением и неоднократно вмешивалась в ход диспута.

А что же раскольники? Вот как описано их поведение современником. Они, сложив двуперстный крест,

"поднесше скверныя руки свои горе, воскричаша на мног час... бесовски вещаша вси капитоны сице:

"Тако, тако! А-а-а-а!" -

яко диаволом движимы".

Не знаю, может, Сильвестр Медведев действительно не понял, о чем говорили раскольники. Вряд ли, ведь речь идет о буквальной цитате из Книги пророка Иеремии (I, 6):

"И я сказал а-а-а, Господи! Я, как дитя, не умею говорить. Но Господь сказал мне: не говори "я дитя", иди, куда я пошлю, и говори всё, что прикажу".

Протяжное местоимение "а-а-а" сохранено в Вульгате, есть в старых переводах Библии, но в переводе, которым пользовались православные священники после раскола, оно опущено. Возможно, что именно по этой причине Сильвестр Медведев игнорировал его.

 

У старообрядцев этот выкрик символизировал боговдохновенность языка, которым они пользуются.

 

Такие же свойства приписывались и "мутным словесам" юродивых, которые пригодны для общения с Богом. Поэтому агиографы обычно истолковывают косноязычное бормотание юродивых, как непонятный для простого человека разговор блаженного с ангелами.

 

Кстати, Велемир Хлебников некоторые свои прозаические произведения подписывал псевдонимом АААА.

 

Если юродивый не бормотал "мутными словесами", то он обычно изрекал что-либо загадочное или парадоксальное, очень редко снисходя до бесед с обычными смертными. Но он мог излагать свои высказывания в виде притчи или формулировать их в виде загадок, которые далеко не всегда были понятны его слушателям.

 

Приведу пример из жития Андрея Цареградского. Некий юный красавец и щеголь,

"отрочище, скопец сый, некоего велика мужа слуга"

стал потчевать юродивого финиками. Андрей отказался со словами:

"Дара содомского родом похаби ясти не умеют".

Юноша не понял слов юродивого и насмеялся над ним. Чтобы разъяснить ситуацию агиограф вкладывает в уста святого следующие слова:

"Иди, неприазне, на ложе господина своего и делай с ним содомъскый грех, и вдасть ти другыя финики".

 

Вы можете возразить мне, что Андрей Цареградский был византийский юродивым. А вот как обстояло дело с этим у русских юродивых? Пожалуйста, яркий пример можно найти в житии Арсения Новгородского, где говорится о том, что Иван Грозный с царевичами предложили ему

"сел или весей на прокорм".

"Преподобный же рече им:

"Избрах аз, да дадите ли ми?"

Они же обещастася дати".

Тогда Арсений объявил:

"Даждьте ми сей Великий Новоград на пропитание, и се довлеет ми".

Если понимать его буквально, то это было явно непомерное требование. Неудивительно, что царь смутился и задумался. Но он понял юродивого буквально, а тот ведь говорил загадкой. Арсений продолжал в том же духе, уточняя свое требование:

"Святый же, яко урод ся творя, рече к ним:

"И не хотящим вам того, аз приемлю и".

Но царь опять не понял его, а ведь Арсений говорил иносказательно, "к безъименству своему", что ему не нужны никакие земные блага. Он только желал бродить по Новгороду в своем лоскутном рубище и юродствовать на площадях.

 

Эту сцену толкуют еще и в том смысле, что раз Грозный не в состоянии пожаловать Арсения Новгородом, то значит власть царя не безгранична, и тут юродивый становится как бы выше царя. Кроме того, юродивого может понять только тот, у кого "цел ум". А раз Иван Грозный не уразумел смысла загадочных слов Арсения, следовательно царь не "целоумен", он - мнимый мудрец, а юродивый - мудрец настоящий.

 

Недаром в своем комментарии к этому эпизоду агиограф поясняет ситуацию:

"Понеже святому обычай бе ему благоюродственный не противу вопрошений коегождо вопросы отвещевати, но всяко притчами и гаданми".

 

Следует иметь в виду, что слово "притча" в Древней Руси имело несколько различных смыслов: уподобление, иносказание, притча, гадание, загадка, изречение, присловие, поговорка.

 

Но наиболее универсальным языком для всех юродивых был язык "жестов", если под этим словом подразумевать любой невербальный поступок сам по себе или действие с каким-либо предметом. Это был еще более запутывающий аудиторию язык, в котором зачастую плохо разбирались даже агиографы. Зато он не противоречил принципиальному безмолвию юродствующего.

 

Для пояснения я приведу фрагмент жития Андрея Цареградского, когда блудницы затащили его к себе и пытались соблазнить. Юродивый же

"нача плевати часто и портом зая нос свой".

Но святой так поступал совсем не потому, что он хотел обличать грешных блудниц или оскорблять их. Вовсе нет, просто святой, оказывается, углядел среди блудниц смрадного черта, "блудного демона". Но это был византийский святой, скажете вы, уважаемые читатели.

 

Что ж, опять обратимся к деяниям русских юродивых.

[Yorik]

Когда Василий Блаженный скитался по улицам Москвы, он часто совершал непонятные, на первый взгляд, поступки. Когда он проходил мимо домов

"в нихже живущии люди живут благоверно и праведно и пекутся о душах своих... и ту блаженный остановляяся, и собираша камение, и по углам того дома меташе, и бияше, и велик звук творяше".

В других случаях

"егда же минуяше мимо некоего дому, в нем же пианство и плясание и кощуны содевахуся, и прочия мерзъкая и скаредная дела творяху, ту святой остановляяся и тому дому углы целолваше и аки с некими беседоваше яже человеком непонятным разговором".

 

В чем же дело? Нам это уже кажется совершенно непонятным, но современники могли догадаться. Ведь в дома праведников и благочестивых людей бесовская сила проникнуть никак не может,

"бесове внеуду онаго дому по углам вешаются, а внуть внити не могут".

А юродивый, который может видеть то, что укрывается от глаз простых смертных, этих-то бесов и побивает камнями,

"да не запинают стопы праведных".

 

В домах же пьяниц, блудников и кощунников бесы ликуют и радуются,

"аггели же Божии хранители приставлении от святаго крещения на соблюдение души человеческой, в том дому во оскверненном бытии не могут".

Вот этих ангелов, которые уныло плачут вне дома, и целовал Василий Блаженный, с ними-то он и беседовал "непонятным разговором".

 

Часто поступки юродивых представляются на первый взгляд парадоксальными, но это мнимые парадоксы, просто юродивые видят намного дальше и глубже простых людей. пусть даже и облаченных саном.

 

Однажды Василий блаженный на глазах у толпы потрясенных богомольцев разбил камнем образ Божией Матери на Варваринских воротах, который с давних времен считался чудотворным. И оказалось, что под святым изображением был нарисован черт.

 

Иногда юродивые были способны и на жестокие поступки. Снова обратимся к Василию Блаженному. Христианство долго и безуспешно боролось с пережитками язычества в жизни православных, в частности, со многими святочными обрядами, и юродивые выступали тут на стороне церкви.

 

Так произошло однажды и с участниками игры "в покойника".

Как-то в лютые морозы один вельможа уговорил Василия Блаженного прикрыть свою наготу и подарил ему лисью шубу. Тот укрылся шубой и пошел по своим делам. По пути ему встретились святочные ряженые, которых автор жития называет мошенниками. Один из них лежал на дороге и притворялся мертвым. Когда блаженный подошел, остальные стали просить его подать на похороны. Юродивый спросил:

"Истинно ли мертв клеврет ваш?"

Те ответили:

"Истинно мертв. Только что скончался".

Тогда Василий Блаженный снял свою шубу, накрыл ею мнимого мертвеца и сказал:

"Буди отныне мертв вовеки!"

Мнимый покойник и вправду умер, и его похоронили в этой самой шубе.

 

В житие Прокопия Усюжского говорится о том, что святой носил в своей левой руке три кочерги.

"И егда убо кочерги святаго простерты главами впрямь, тогда изобилие велие того лета бывает хлебу и всяким иниым земным плодом пространство велие являюще. А егда кочрги его бывают непростерты главами вверх, и тогда хлебная скудость является и иным всяким земным плодом непространство и скудость велия бывает".

Разгадку этого жеста нашли только во второй половине XX века. Не стоит зацикливаться на количестве кочерг в руке святого, потому что на иконах в руке святого могло быть и две кочерги, и даже одна. Стоит вспомнить, что в русском фольклоре кочерга является фаллическим символом, т.е. символом плодородия. Недаром сваты, изображая жениха и невесту, связывали вместе помело и кочергу.

 

Возможно, что жест Прокопия Устюжского восходит и к фигуре Иоанна Предтечи, вернее, к старой святыне - его правой руке, которая хранилась в Константинополе. Если в день Воздвижения креста правая рука бывала в руках архиереев простертой, то впереди ожидал урожайный год и изобилие, а если рука бывала согнутой, то это предвещало скудость. Об этом жесте прекрасно знал весь православный мир. Он в пояснениях не нуждался. Другое дело, во что позднее этот жест выродился.

 

Или вот еще один знаковый поступок-жест. Многие из вас, уважаемые читатели, слышали историю про Муция Сцеволу, который положил свою руку на огонь. Аналогичная история изложена в "Измарагде".

Некая блудница побилась об заклад с веселыми людьми и отправилась в пустынь соблазнять отшельника. Там она с плачем сказала, что заблудилась. Отшельник пустил ее во двор, а сам затворился в келье.

"Окаянная возопи:

"Отче, зверие мя снедают!"

Он же... отверз двери и введе ю внутрь".

После этого началась в нем "брань вражия".

"И восстав, возже светильник и, разжигаем бысть похотию, глаголяше, яко

"творящи таковая в муку имут идти; искушю убо себе зде, аще могу понести огнь вечный".

И положи перст свой на светилнице и созже, и не учуяша горяща за преумножение разжения плоти. И тако творя до вечера и до света, сожже персты своя".

 

Но так поступал не только анонимный отшельник. Аналогичный случай описан и в житие протопопа Аввакума, когда к нему пришла исповедаться некая девица-блудница.

"Аз же, треокаянный врач, сам разболелся, внутрь жгом огнем блудным, и горько мне бысть в тот час: зажег три свещи и прилепил к налою, и возложил руку правую на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжение".

Еще бы, не угасло!

 

Иногда агиографы прибегали и к явно ложному толкованию таких жестов. Для иллюстрации обратимся к тому же Василию Блаженному. Однажды будто бы Василий Блаженный "шаловал" на пиру у Ивана Грозного. Царь милостиво послал ему чашу с вином, а юродивый выплеснул ее в окно. И так он сделал трижды. Царь вознегодовал,

"мня его презирающее свое угощение".

Однако Василий постарался утешить царский гнев:

"Благоверный царю, не скорби на мое сие смотрительное дело. Не бот я презирая излих оныя чаши за окно, но пожар залих в Великом Новеграде".

Царь не знал, верить ему, или нет, но послал нарочного в Новгород. Там тот выяснил, что в Новгороде был большой пожар. Город занялся сразу с четырех сторон, и жители уже не чаяли спасения.

"Внезапу явился, рекоша, человек наг... ходя по пожару и водоносом заливая, и всюду загаси оное воспаление".

Это явление было в тот день и в то же самое время, когда Василий "шаловал" в царских палатах.

 

Однако легенда о новгородском пожаре является лишь более поздним вариантом аналогичных ситуаций. В более древних вариантах этого сказания царь сердится на юродивого вполне резонно. Ведь выплескивая чашу с царским вином, тот протестовал, и этот жест имел двоякий смысл - видимый и символический.

Во-первых, юродивый отказывался от общения с царем, пренебрегал им.

Во-вторых, он тем самым грозил царю высшим судом, предрекая, что Бог изольет на него фиал гнева своего.

Причем этот жест был понятен всем присутствующим, так как прозрачно иллюстрировался Откровением ап. Иоанна Богослова (XVI, 2-4):

"Пошел первый ангел и вылил чашу свою на землю: и сделались жестокие и отвратительные раны на людях, имеющих начертание зверя и поклоняющихся образу его. Второй ангел вылил чашу свою в море: и сделалась кровь, как бы мертвеца, и все одушевленное умерло в море. Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод: и сделалась кровь".

 

Поэтому-то в более древнем варианте рассказа Василий

"побеже поспешно вон; друзии гнашася за ним, но не возмогоша настигнути, зане прибеже к Москве-реке прямым путем и перешед оную яко посуху и невидим бысть".

 

Еще одним таким прямолинейным жестом юродивых было "выметание".

Во времена Василия III у него еще был соперник в борьбе за московский престол. Это был княживший в северской земле Шемячич, который был последним отпрыском младшей ветви князей, шедшей от сына Дмитрия Донского Юрия.

Ключевский пишет, что когда этого Шемячича схватили и

"посадили в тюрьму, на московских улицах появился блаженный с метлой. На вопрос, зачем у него метла, он отвечал:

"Государство не совсем еще чисто; пора вымести последний сор".

 

В 1667 году инок-юродивый Гурий "вымел" из Соловецкого монастыря дьякона Игнатия, который был сторонником старой веры. Дело было в самом начале знаменитой семилетней осады Соловецкого монастыря. Царские войска перекрыли еще не все связи монастыря с остальным миром. И Игнатий с несколькими сторонниками сумели покинуть Соловки.

Вначале обороняющиеся монахи восприняли уход Игнатия как измену или трусость. Но в 1687 году Игнатий погиб в организованной им палеостровской "гари". После этого он удостоился венца мученика, а "выметание" его юродивым стали интерпретировать как спасение, как благословение на дальнейшие подвиги во имя старой веры.

 

Вряд ли такое толкование справедливо. Ведь выметание издавна интерпретировалось, как очищение, чистка. Недаром непременным атрибутом опричников являлась метла.

 

Поведение юродивого почти всегда парадоксально. Когда юродивый прилюдно смеется, догадливый зритель должен плакать, как плачет юродивый ночью наедине с собой. Но это только в житиях юродивый плакал только ночью. Аввакум пишет, что юродивый Афанасий

"плакать же зело был охотник: и ходит, и плачет. А с кем молыт, и у него слово тихо и гладко, яко плачет".

 

Также парадоксален и его вид. Юродивый наг и безобразен, а люди должны понимать, что в этом скудельном сосуде живет ангельская душа.

 

Телесное безобразие, с одной стороны преследовало духовно нравственные цели, а с другой стороны, подчеркивало уникальность юродства в системе средневековых зрелищ с их красотой и торжественностью.

[Yorik]

Возвращаясь к теме о русских юродивых, я постараюсь избежать повторов, однако если это все же произойдет, то заранее приношу свои извинения уважаемым читателям. Итак, юродивые своим поведением и своей внешностью противопоставляли себя остальному, погрязшему в грехах мире. Пассивного протеста было явно недостаточно, и поэтому юродивый постоянно совершал эпатирующие поступки, за которыми всегда скрывался глубокий, но часто потаенный смысл.

 

Приведу пример из жития Василия Блаженного, который

"душу свободну имея... не срамляяся человечьскаго срама, многащи убо чреву его свое потребование и пред народом проход твори".

Ибо юродивый делал это из презрения к телу,

"душу свободну имея... яко ангел пребывая, еже беяше яко бесплотен".

 

Также юродивые постоянно боролись с телесной немощью и достигли в этом деле потрясающих результатов.

Иоанн Устюжский однажды

"в горящей пещи углие древом, на то устроенном, начат равняти... и егда изравняв угие зело горящее... влезе в пещь... и ляже на огни яко на одре".

 

А Симон Юрьевецкий зимой бродил в одной льняной рубахе и босиком, правда, с руками за пазухой, так все-таки было немного легче. По утрам же люди видели следы его ступней

"и дивляхуся твердости терпения его".

 

В таком поведении юродивых выражался молчаливый протест против благоустроенной, а следовательно, и погрязшей во грехе жизни.

 

Юродивые питались милостыней, но никогда не просили ее. Андрей Цареградский однажды пил воду из грязной лужи, трижды осенив ее крестом, но делал он так не из презрения к плоти, а потому что никто из горожан не напоил его. Так он укорял немилосердных.

 

Но не всегда юродивые били смиренными в своем нищенстве. Про Арсения Новгородского можно прочитать, что

"нрав же его... таков бе: идеже бо грядеше сквозе улицу, не тихостию, но скоро минуя... И абие прося милостыни... и аще минует чий дом, иже не успеют ему сотворити милостыни напредь, егда хождаше, послежде аще начнут паки и восклицати его и творити подаяние, то убо никаки не возвращашеся и не принимаше".

"Неразумнии" поносили юродивого, "мняше его гневлива", но агиограф поясняет, что юродивый не гневался на них, а просто учил их быть скорым на подаяние.

 

Православие всегда считало смех греховным, исключение делалось только для юродивых. Вот два противоположных эпизода из жития Василия Блаженного.

 

Однажды рыночные торговки посмеялись над наготой юродивого, и тотчас ослепли. Одна же из них, "благоразумна суща", пошла, спотыкаясь, за юродивым, пала ему в ноги и стала умолять о прощении и исцелении. Василий спросил:

"Отселе не будешь ли паки смеятися невежественно?"

Девица поклялась, что не будет, и тогда Василий исцелил ее, а затем и всех остальных женщин.

 

Другой случай произошел в корчме, в которую зашел трясущийся с похмелья пропойца, протянул хозяину медяк и потребовал вина. Народу в корчме было много, только поспевай подносить, и хозяин отмахнулся от пьяницы. Но тот все не отставал,

" и корчемник же... нали вина скляницу и дает ему, с сердца глаголя:

"Прими, пияница, чорт с тобою!"

А с этими словами в скляницу вскочил скорый на помине бес. Василий заметил это, а пропойца тем временем поднял чарку левой рукой, а правой перекрестился. Тут бес

"бысть силою креста палим и жеги аки огнем и выскочи из сосуда и... побеже из корчемницы".

Тут Василий в голос захохотал, а присутствующие пьяницы озадаченно поинтересовались:

"почто плещет руками и смеется?"

Пришлось юродивому рассказать о том, что ему было "явлено".

 

Вот видите, грешным девицам смеяться нельзя, т.к. смехом они губят свою душу, а юродивому - можно, но при этом не следует забывать, что юродивый мог смеяться

"когда смеется лицо твое, да не веселится вместе ум твой".

 

Юродивые часто попадали в почти шутовские ситуации.

Арсений Новгородский однажды получил от Ивана Грозного мешок серебра, а наутро бросил его к ногам царя с почти шутовской фразой:

"Вопиет убо у мене в келии и спати мне крепко сотворит".

Обычный шут закончил бы фразой:

"...и спати мне не дает", -

но юродивый-то ночью должен бодрствовать и молиться.

 

Симон Юрьевецкий однажды бесчинствовал в доме местного воеводы. Его прогнали взашей, и тогда он прокричал:

"Заутра у тебе с сеней крава свалится!"

А на следующий день упала с крыльца и разбилась насмерть жена воеводы Акулина.

 

С ним же связан и такой эпизод. У одного местного попа застряла в глотке рыбья кость. Чуть живой поп пришел в корчму,

"в нейже питие продается. Блаженному же Симону прилучившуся во храмине той, понеже нечасто прихождаше блаженный во храмину ту и пиющим возбраняше".

Симон сразу же сообразил, в чем дело, схватил попа за горло и сильно сдавил его. Поп упал замертво, у него хлынула из горла кровь, а с нею вышла и рыбья кость. Так обычная кабацкая драка под пером агиографа превращается в исцеление, ведь блаженный действовал "духом святым".

 

"Мудрая глупость" часто одерживала верх над "глупой мудростью". Это хорошо показано в "Прении о вере скомороха с философом жидовином Тарасом". Плешивый [а какой же еще?] диспутант задал сопернику роковой вопрос, который с давних времен занимал все цивилизованное человечество:

"Что от чего произошло - яйцо от курицы или курица от яйца?"

Скоморох не растерялся, тут же хлопнул философа по голове ладонью и спросил:

"От чего треснуло, от плеши или от ладони?"

 

Византийский император, появляясь перед подданными, держал в руках не только символы императорской власти, но и "акакию", мешочек с пылью, которая должна была напоминать о ничтожестве бренного человека.

 

Подражая Христу, император раз в год омывал ноги нескольким константинопольским нищим. В поведении юродивых есть целый ряд моментов, которые понятны были средневековым людям, но для нас они таковыми являются далеко не всегда.

 

Так, считалось, что все имущество подданных принадлежит царю. И он может распоряжаться им, как ему заблагорассудится. Но точно также имущество этих подданных принадлежит и юродивым.

Дж. Флетчер писал:

"Если же кто из них, проходя мимо лавки, возьмет что-нибудь из товаров, для отдачи куда ему вздумается [самому юродивому ведь ничего не надо], то купец, у которого он таким образом что-либо взял, почтет себя любимым Богом и угодным святому мужу".

 

Для средневекового человека было ясно, что первый и последний связаны незримой, но довольно прочной, нитью. Они могут иногда меняться местами.

 

Вот фрагмент из жития Прокопия Вятского:

"Во граде Хлынове сей блаженный Прокопий некогда прииде в приказную избу наг, якоже ему бе обычай ходити. Воевода же тогда сущий, князь Григорий по реклу Жемчюжников, ту на месте своем сидяше... Прокопий взя с него, воеводы, со главы шапку его и возложив на свою главу. Той же воевода, виде блаженного дерзновение, даде ему и место свое радостно. Блаженный же сяде на место его яко судия".

 

Однажды во время какого-то праздника Иван Грозный пришел в Успенский собор, слушал литургию, но мысли его были далеко. Он размышлял о новом царском дворце, который строился на Воробьевых горах.

"Ту же бысть и Василий Блаженный, стояв во едином угле, царю не являяся тогда, яко же прежде обычно ему завсегда являяся".

После литургии царь спросил блаженного, почему он не видел его во время службы, не из-за множества ли народу в храме?

"Не бе множества народа..., рече юродивый, - но токмо трое. Первое митрополит, вторая благоверная царица, третий аз грешный. А протчий народ все житейская умом мечтаху, но и ты, царю, мыслию был еси на Воробьевых горах, созидая себе полаты. Не бо, царю, судится истинно моление, токмо еже телом в церкви стояти и умомо всюду мястися, но истинное моление, - еже в церкви телесно предстояти, а умом к Богу возводитися".

Говорят, что царя поразила прозорливость юродивого, и

"оттоле нача его боятися".

 

Юродивый Киприан часто любил прокатиться на облучке саней Алексея Михайловича. Дело было в разгар Никоновых реформ. Однажды Киприан вскогчил на облучок саней и

"глаголяше:

"Все изрядно, да единаго несть".

Монарху вопросившу:

"Чесого таковаго?" -

отвеща:

"Старыя веры!"

[Yorik]

Рождение и перетекание сюжетов в житиях юродивых можно проследить на одном примере. Во время опричного похода на Новгород и Псков Никола Святой встретил царя на въезде в Псков. Он всячески поносил и обличал царя, если тот осмелится проводить репрессии в городе. Среди прочих обличений он называл царя кровопийцей и пожирателем христианского мяса.

Через 19 лет Флетчер записал сюжет, по которому царь пожаловал Николу каким-то подарком, а юродивый послал в ответ царю кусок сырого мяса. Царь удивился, так как был пост, а Никола разгадал ему загадку:

"Да разве Ивашка думает... что съесть постом кусок мяса какого-нибудь животного грешно, а нет греха съесть столько людей, сколько он уже съел?"

 

Чуть позже этот эпизод вошел и в житие Василия Блаженного. Там он тоже приурочен к походу на Новгород. Василий будто бы позвал царя в убогий вертеп под волховским мостом и предложил своему гостю

"скляницу крови и часть сырого мяса".

 

Иногда юродивый перед сильным миром сего мог разыграть целый спектакль. Исаак Масса в своих записках приводит следующий эпизод. Когда по Москве разнеслась весть о первом самозванце, Борис Годунов посетил юродивую Елену, которая жила с еще несколькими богаделками в землянке возле какой-то часовни. Елена молча положила перед ним короткое четырехугольное бревно и велела окадить его ладаном.

Это загадка без слов, однако, многоплановая.

Во-первых, короткое четырехугольное бревно символизировало колоду, гроб, т.к. до Петра на Руси были только долбленые гробы. Так что юродивая предрекала Борису кончину.

Во-вторых, она указывала на скорую смерть царя. Дело в том, что колода встречается в загадках о времени, где она означает год, например, такая:

"Лежит колода, на ней дорога, пятьдесят сучков, да триста листьев".

 

Еще дальше отклоняясь от темы разговора, хочу заметить, что иностранцы почти всегда были не очень высокого мнения о жизни в России. Архидиакон Павел Алеппский в середине XVII века посетил Москву. Вот его впечатления:

"Сведущие люди говорили нам, что если кто желает сократить свою жизнь на пятнадцать лет, пусть едет в страну московитов и живет среди них как подвижник... Он должен упразднить шутки, смех и развязность... ибо московиты... подсматривают за всеми, сюда приезжающими, нощно и денно, сквозь дверные щели, наблюдая, упражняются ли они непрестанно в смирении, молчании, посте или молитве, или же пьянствуют, забавляются игрой, шутят, насмехаются или бранятся... Как только заметят со стороны кого-либо большой или малый проступок, того немедленно ссылают в страну мрака, отправляя туда вместе с преступниками... ссылают в страны Сибири... удаленные на расстояние целых трех с половиною лет, где море-океан, и где нет уже населенных мест".

 

Но вернемся все же к нашим юродивым.

 

Почему же люди столетиями относилась к юродивым если не с презрением, то, как минимум, с насмешками? Ведь через всю их жизнь проходят мотивы

"биения, и укорения, и пхания от невеглас".

Дело в том, что хотя юродивые и стояли в одном ряду со столпниками, пустынниками и затворниками, но жизнь последних в глазах людей выглядела благочестивой. Это, конечно, не порука святости, которая может быть установлена только после смерти, если Бог почтит подвижника посмертными чудесами и исцелениями.

А о юродивом до самой смерти ничего определенного сказать нельзя, может, он лжеюродивый, а тогда с ним и обращаются так, как устюжские нищие с Прокопием:

"Иди ты да умри, лживый юроде, зде бо от тебе несть нам спасения!"

 

Церковные власти в XVII веке стали издавать постановления против бесчинств и злоупотреблений в церквах, в том числе и против лжеюродивых. Это давало возможность властям объявлять неугодного обличителя лжеюродивым, а тогда он уже лишался неприкосновенности, и с ним можно было делать, что угодно. Простые же люди понимали противопоставление юродивых и лжеюродивых, но они были не в состоянии отличить одного от другого.

 

Но наибольшее внимание, как современников, так и историков, привлекала обличительная функция юродства. Это настоятельно подчеркивали агиографы в своих сочинениях, это отмечали и иностранцы, посещавшие Россию. Так Дж. Флетчер писал:

"Их считают пророками и весьма святыми мужами, почему и дозволяют им говорить свободно все, что хотят, без всякого ограничения, хотя бы даже о самом Боге. Если такой человек явно упрекает кого-нибудь в чем бы то ни было, то ему ничего не возражают, а только говорят, что заслужили это по грехам...

В настоящее время, кроме других, есть один в Москве, который ходит голый по улицам и восстанавливает всех против правительства, особенно же против Годуновых, которых почитают притеснителями всего государства...

Блаженных народ очень любит, ибо они, подобно пасквилям, указывают на недостатки знатных, о которых никто другой и говорить не смеет".

 

Но эта безнаказанность юродивых часто бывала мнимой. Часто положение юродивых после обличения сильных мира сего становилось весьма опасным. Тот же Флетчер отмечал, что в царствование Ивана Грозного власти тайно разделались с несколькими юродивыми.

 

И в первые годы раскола было казнено несколько юродивых, защищавших старую веру. Но поскольку практически все юродивые сплотились с лидерами староверов, то начались массовые гонения на юродивых и всяческие притеснения. Очень много свидетельств тому можно найти, например, у протопопа Аввакума. Кроме того, с появлением раскольников, которые сконцентрировали в своих руках функции обличения и протеста, значительно обесценилась исключительность юродивых. Так что юродивые оказывались как бы не при деле.

 

Но при Никоне и Алексее Михайловиче православная церковь при преследовании юродивых больше использовала обвинения в лжеюродстве, опасаясь нанести прямой удар по этому древнему институту. Такой удар осмелился нанести только Петр I после перехода к синодальному управлению церковью. При этом он не посягал на память канонизированных юродивых, но все современные юродивые были объявлены "притворно беснующимися". Теперь они подлежали простому светскому суду, а не церковному. Например, в одном из постановлений 1716 года есть такой пункт:

"Паки обещаваюся притворных беснующих, в колтунах, босых и в рубашках ходящих, не точию наказывать, но и градскому суду отсылать".

Видно, что стали наказывать не только за речи, но уже и за внешность, за юродский облик. В 1737 году Синод подтвердил подобные распоряжения.

 

Подобные репрессии были слишком медлительными и не всегда достигали цели, а юродство оказалось очень живучим. Тогда в конце правления Анны Иоанновны было издано постановление о внесудебном преследовании "ханжей", как теперь стали называть юродивых. Приношу извинения за слишком пространный фрагмент из этого постановления, но его текст лучше любых комментариев обрисует существовавшую в то время ситуацию:

"Ея Императорскому Величеству известно учинилось, что обретаются в Новегороде некакие два человека ханжей, которые как летом, так и зимою живут не в домах, но в шалашах при городовой стене и прочих тому подобных местех, являя себя простому народу святыми...

Ея Императорское Величество указала: оных ханжей тайным образом взять и без всякаго истязания и наказания послать в разные монастыри... и чтоб в монастыре в рубашках и босые не ходили, но одеты бы были обыкновенно. А впредь ежели где в епархиях такие соблазнители ханжи являться будут и буде они в престарелых летах, то их по тому ж отсылать в монастыри, мужеск пол в мужеские, а женск в девичий. Ежели будут молодые люди, то их ловить и отдавать в солдаты... а молодых и девок, скитающихся по миру... отсылать и отдавать помещикам, а если будут разночинцы, из купечества и прочих чинов, тех отдавать родственникам и свойственникам с подпискою, что им впредь по улицам не скитаться. А буде родственников нет, то отдавать гражданам и поселянам с подпискою, чтоб их кормили обществом. А по возрасте определять их в работу".

Комментарии, по-моему, излишни.

 

Но изживался институт юродства долго и медленно. Юродивые были вынуждены уйти с улиц и площадей, но еще долго они находили себе приют у знатных дам, даже на самом верху, особенно если те симпатизировали староверам.

 

Мы ясно видим, что Анна Иоанновна всячески преследовала юродивых, а в то же время ее мать, Прасковья Федоровна, всячески им симпатизировала. Об этом ясно свидетельствует историк В.Н. Татищев, который состоял в кровном родстве с Анной Иоанновной: [по матери Прасковья Фёдоровна была внучкой боярина М.Ю. Татищева]:

"Двор царицы Прасковьи Федоровны от набожности был госпиталь на уродов, юродов, ханжей и шалунов. Междо многими такими был знатен Тимофей Архипович, сумазбродной подъячей, котораго за святого и пророка суеверцы почитали... Как я отъезжал 1722-го другой раз в Сибирь к горным заводам и приехал к царице просчение принять, она, жалуя меня, спросила онаго шалуна, скоро ли я возрасчусь. Он, как меня не любил за то, что я не был суеверен и руки его не целовал, сказал:

"Он руды много накопает, да и самого закопают".

Далее Татищев высмеивает этого юродивого за несбывшиеся пророчества, в том числе о том, что царевна Анна (Иоанновна) будет монахиней Анфисой, и проч.

Из этого описания видно, что сценарий юродства после ухода с улиц почти не изменился: также принято целовать юродивому руку, юродивый по-прежнему пророчествует в рифму и также "шалует".

 

Уйдя в подполье, юродство изживалось очень медленно, несмотря на различные указы и репрессии. Существуют свидетельства о существовании таких юродивых при домах знатных людей (обычно их жен) вплоть до конца XIX века. Точку в истории юродства сумело поставить только ВЧК.