131_Зарисовки 17-го года. После февраля.

[Yorik]

Даже ближайшим товарищам Ленина по партии его первые петроградские речи показались полною идеологической бессмыслицей, не имеющей ничего общего с марксизмом. Но, как оказалось, Ленин знал, что делал: его "глупые" речи были вовсе не глупы, так как это были не просто революционные речи, а паруса для уловления безумных вихрей революции.

 

Высоко над позициями русских на фронте кружит немецкий летчик. Все клянутся победить или умереть, а на летчика никто не обращает ни малейшего внимания. Русской свободе сейчас не до немцев.

 

В 1917 году после Февральской революции комиссаром 7-ой армии стал Борис Викторович Савинков. На съезде Юго-Западного фронта он произнес небольшую речь. Она была суха, формальна и малоинтересна, так что, несмотря на огромную популярность главы боевой организации эсеров, она не произвела большого впечатления. Бледность этой речи объяснялась (его сторонниками) его величайшим презрением к слушателям и его убеждением, что время слов прошло и наступило время быстрых решений и твердых действий.

 

Портрет Савинкова на съезде Юго-Западной армии

"На трибуну взошел человек среднего роста, одетый в хорошо сшитый серо-зеленый френч с непринятым в русской армии стояче-отложным воротником. В сухощавом неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично русского склада, сумрачно, не светясь, горели небольшие, печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Говорил Савинков, в отличие от большинства русских ораторов, почти без жеста, надменно откинув лысеющую голову и крепко стискивая кафедру своими холеными, барскими руками. Голос у Савинкова был невелик и чуть хрипл. Говорил он короткими, энергичными фразами, словно вколачивая гвозди в стену..."

 

Офицеры 7-ой армии встретили назначение Савинкова комиссаром с очень сложными и мало дружелюбными чувствами. Легкость, с какой удалось прибывшему в армию Савинкову преодолеть враждебное к себе отношение, достойна величайшего удивления. Не отказываясь от революционных лозунгов своей партии и не становясь на сторону офицеров против солдат, он не только внешне входил в офицерскую среду, но и усвоялся ею. Все в нем - военная подтянутость внешнего облика, отчетливость жеста и походки, немногословная дельность распоряжений, пристрастие к шелковому белью и английскому мылу, главным же образом, прирожденный и развитый в подпольной работе дар распоряжения людьми, - делало его стилистически настолько близким офицерству, что оно быстро теряло ощущение органической неприязни к нему.

 

Действовал Савинков на фронте отчётливо и решительно, в сознании, что лучше два раза ошибиться, чем хоть раз обнаружить растерянность. В его канцелярии господствовал образцовый, почти бюрократический порядок, ни следа интеллигентского разгильдяйства. Савинков говорил:

"Чай пить - хорошо, шампанское - ещё лучше, но чаю на рабочем столе не место".

 

Громадным подспорьем Савинкову во фронтовой работе была его биологическая храбрость. Смертельная опасность не только повышала в нем чувство жизни, но и наполняла его душу особою, жуткою радостью:

"Смотришь в бездну, и кружится голова и хочется броситься в бездну, хотя броситься - наверное погибнуть".

 

Вскоре после съезда 7-ой армии Савинков был вызван в какую-то взбунтовавшуюся часть. Оказалось, что солдаты требуют немедленного отвода в Киев и организации там специальных курсов по вопросу, не является ли продолжение войны вредным для развития революции. До выяснения этого вопроса солдаты, "как сознательные революционеры", отказывались занять окопы.

 

Савинкову удалось быстро успокоить бунтовщиков, и солдаты уже склонились к тому, чтобы, не заходя в Киев, занять окопы. Но тут на трибуну выскочил стрелок, бывший большевистским активистом, и начал нагло допрашивать Савинкова, откуда он вдруг явился и на чьи деньги отсиживался за границей, в то время как сибирские части отмораживали себе ноги в галицийских снегах и голыми руками рвали колючую австрийскую проволоку.

 

Савинков рассвирепел и впервые открыто заговорил о своей революционной борьбе:

"А где были вы, товарищи, где были все вы, до единого, когда я, не щадя жизни, с кучкою храбрецов боролся против ваших притеснителей за вашу землю и вашу волю? Знаете ли вы, слыша ли ли вы, что, приговоренный царским судом к смертной казни, я с петлёю на шее годами скрывался под чужим именем то за границей, то в России, чтобы вы обрели ту свободу, к защите которой я вас призываю? Нет, не вам упрекать меня в трусости и беспечной жизни. Я чту вашу борьбу и ваше страдание. Но вы страдаете третий год и по приказу, а я за вас своею волею страдаю и воюю уже целых двадцать лет. Давайте же соединим наши силы и защитим единым натиском Россию и революцию, землю и волю! Товарищи, в последний раз спрашиваю вас - займёте ли вы окопы или отречётесь от свободы и предадите защитников её?"

 

После митинга Федор Степун пошёл к кладбищу и увидел там старого боевого офицера с георгиевским крестом, который плакал там, как ребёнок. Степун попытался утешить офицера:

"Согласитесь, к вечеру обязательно займут позицию".

Но офицер только махнул рукой:

"Неужели вам не стыдно, вместо того чтобы пулемётами гнать эту сволочь не на позицию, конечно, много чести, а куда-нибудь в глубокий тыл, хотя бы в Киев, часами уговаривать её занять окопы? Как только Савинков начал хвастаться своими революционными подвигами, я сбежал, чтобы..."

Тут голос изменил офицеру, и рука его невольно потянулась к кобуре револьвера.

 

Керенский тратил очень много времени и почти все свои силы на создание такой партийно-правительственной комбинации, в которой общая воля народа по возможности наиболее полно сливалась бы с волею его представителей во Всероссийском совете. Он с каждым днём отставал от темпа событий и всё безвозвратнее терял возможность стать настоящим вождём народной революции. По существу, он до конца оставался пленником неустойчивого советско-правительственного большинства.

 

К началу июльского наступления Керенский ощутимо натягивал вожжи. За несвоевременностью был запрещён Украинский воинский съезд и восстановлена 129-я статья старого уголовного положения, которая угрожала тремя годами тюрьмы за подстрекательство к уголовным преступлениям, неподчинение властям и натравливание одной части населения против другой. В армии за неподчинение начальству, братание и сношение с неприятелем вводились ещё более тяжёлые кары в виде каторжных работ, лишение избирательных прав, лишения права на землю и т.д.

 

3-го июня начался Всероссийский съезд советов, который длился очень долго, чуть не три недели. Одновременно в Петрограде заседали Офицерский и Казачий съезды.

 

Суханов считал членов незадолго до Съезда советов собравшейся в Киеве Украинской Рады

"за безответственных интеллигентов и патриотов несуществующего украинского народа".

 

Всякий попавший в советский аппарат вопрос бесконечно затягивался решением. Обыкновенно он вообще не разрешался, а лишь перетирался на идеологической тёрке. За редким исключением, в результате многодневных прений вызревало не решение, а всего только ничего не разрешающая резолюция.

 

На заседаниях Всероссийского совета рабочих и солдатских депутатов происходили бесконечные многочисленные доклады и бесконечные прения по ним. Не было ни малейшего чувства эпохи и темпа событий; царил болезненный интерес к тончайшим оттенкам отвлечённых точек зрения и полное отсутствие серьёзной озабоченности фактическим состоянием России. Во время немногих деловых докладов можно было видеть полупустой зал и зевки на всех скамьях.

 

Керенский не решался разогнать Совет, как того требовали правые, ибо в мешавшем ему управлять страною аппарате было большое количество преданных ему сил, без поддержки которых ему было бы трудно вести борьбу против правых сил, которых он все ещё панически боялся (но просмотрел смертельную угрозу со стороны большевиков).

[Yorik]

Портрет Ленина

 

Из 777 делегатов съезда с установленной партийностью большевиков было всего только 105 человек. Ленин выступил в прениях на съезде, которые длились целых пять дней, одним из последних, когда время ораторов было уже ограничено пятнадцатью минутами.

Первое впечатление от Ленина было впечатление неладно скроенного, но крепко сшитого человека. Небрежно одетый, приземистый, квадратный, он, говоря, то наступал на аудиторию, близко подходя к краю эстрады, то пятился вглубь. При этом он часто, как семафор, вскидывал вверх прямую, несгибавшуюся в локте правую руку. В его хмуром мятом лице, с небольшими, глубоко посаженными глазами под огромным лбом, не было никакого очарования. Было в нём даже что-то отталкивающее. Особенно неприятен был жестокий, под небольшими постриженными усами брезгливо-презрительный рот.

Говорил Ленин не музыкально, отрывисто, словно топором обтёсывая мысль. Не владея даром образной речи, Ленин говорил всё же очень пластично, не теряя своеобразной убедительности даже при провозглашении явных нелепостей. Избегая всякой картинности слова, он лишь четко врезал в сознание слушателей схематический чертёж своего понимания событий.

 

Речь Ленина

 

Содержание ленинской речи произвело на всех присутствующих, не исключая и многих большевиков, впечатление какой-то грандиозной нелепицы. Тем не менее, его выступление всех напрягло и захватило.

Смысл его речи заключался не в программе построения новой жизни, а в пафосе разрушения старой. Прежде всего, Ленин заявил, что большевики не только в принципе готовы принять всю власть, но готовы сделать это завтра же. По вопросу внутренней политики Ленин удивил всех предложением немедленно же арестовать несколько сот капиталистов, дабы сразу прекратить их злостную политическую игру, и объявить всем народам мира, что партия большевиков считает всех капиталистов разбойниками. По вопросу о внешней политике Ленин отделался заявлением, что после принятия власти его партия немедленно выступит с предложением всеобщего мира. Нового в таком предложении ничего не было, а о сепаратном мире не было сказано ни слова.

 

"Привал комедиантов"

 

В "Привале комедиантов", если верить Георгию Иванову, в 1917-м году за одним столиком сиживали адмирал Колчак, Борис Савинков и Лев Троцкий. Этот талантливо расписанный Судейкиным, Борисом Гргорьевым и Яковлевым подвальный ресторан был разбогатевшим, но опошлившимся наследником знаменитой "Бродячей собаки". В нем в 1913-м году после театра и публичных лекций начали собираться поэты и художники новейшей формации, всевозможные "будетляне", "гилейцы", "акмеисты" и "эгофутуристы", вперемежку с разряженной буржуазной публикой.

В ночной жизни "Бродячей собаки" было много озорства, хулиганства и рекламы. Бурлюк уверял благоговейно слушавших его светских дам, что он любит не их, а "беременных мужчин".

Алексей Кручёных выкрикивал в лицо "фармацевтам" (так футуристы называли всех буржуев):

"Испарь овчины

И запах псины.

Лежу, добрею на аршины".

Центральный символ религиозного, романтического и идеалистического искусства, небо, было объявлено трупом, а звёзды - гнойной сыпью (правда, сыпью звезды называл еще Гегель). В связи с походом против неба была объявлена непримиримая война всем его "гнусно-сладкоголосым и лицемерно-продажным" певцам.

 

Оскар Уайльд однажды обронил замечание о том, что туманы Лондона являются подражанием акварелям Тернера.

 

Маяковский в "Привале комедиантов"

 

Профетизм революционно-футуристического искусства звучал в "Привале комедиантов" весьма приглушенно. Бродячая собака в нем не лаяла, а стояла на задних лапах у заставленных водками, винами и закусками столиков, за которыми кутила снобистская буржуазия. Лишь после Октябрьского переворота она взбесилась и вырвалась на улицу. Товарищ Маяковский в своих стихах обращался к красной армии и упрекал власть в том, что ставя к стенке буржуев, она всё ещё щадит Рафаэлей и Пушкиных. Товарищ Маяковский напрасно обижался на Советскую власть - она не долго их щадила.

 

После провала июльского наступления по настоянию нового Главнокомандующего Корнилова и Савинкова была восстановлена на фронте смертная казнь, которая по их мысли должна была быть распространена и на тыл для восстановления боеспособности армии и порядка в тылу.

 

Значение заговора генерала Корнилова, по мнению Федора Степуна, заключалось в том, что своею быстрою, полной и неожиданной для всех правозаговорщицких кругов победой над мятежным генералом Керенский наголову разбил самого себя и тем похоронил "Февраль".

 

Как правые, так и левые видели в Корнилове врага советской демократии, но правые жаждали разгрома революционной демократии. А левые мечтали о разгроме Корнилова и стоящих за ним сил.

 

Керенского часто называли "главноуговаривающим" русской революции. Он верил в примиряющую силу слова. В своих речах поэтому он часто обращался не столько к своим единомышленникам, сколько к тем из своих противников, с которыми ему казалось важным договориться. Пытался он сговориться и с генералом Корниловым.

 

Генерал Корнилов

 

Генерал Корнилов был сыном простого казака-крестьянина и ни в коей мере он не был заговорщиком-реставратором. Генерал Деникин свидетельствовал, что на попытку монархистов привлечь Корнилова в переворот, он категорически заявил, что ни в какую авантюру с Романовыми он не пойдет. В выступлениях перед солдатами он критиковал старый строй и искренне ставил своею задачей доведение страны до Учредительного Собрания. В отличие от многих старших начальников Корнилов признавал неизбежность Армейских комитетов, хотя и не одобрял их, и не отказывался с ними работать.

Корнилов был простым, честным, доблестным солдатом, ставившем себе очень узкую, политически вполне бесспорную цель, ту же, что и Временное правительство: сохранение боеспособности армии, недопущение большевистского переворота и доведение страны до Учредительного Собрания.

 

Посредником между Керенским и Корниловым стал Савинков, но ему не удалось вызвать их доверия друг к другу, хотя они и стремились к одним и тем же целям.

 

Нелюбовь Керенского к армии переходила в открытое недоверие к корпусу офицеров.

Корнилов же понимал, что революция переменила все силовые отношения в стране. Он понимал, что Керенский - сила, что без Керенского ему спасения России не осилить, и решил идти вместе с Керенским.

 

Никакого заговора против Керенского Корнилов не замышлял, а так называемый заговор Корнилова был лишь последней стадией трагического недоразумения между ними. Из своего пребывания в Петрограде в качестве Главнокомандующего округом Корнилов вынес глубокое недоверие к духу и деятельности советских демократов, к которым он в минуты раздражения причислял и Керенского. Хотя Корнилов и строил свои планы в надежде на высвобождение Керенского из "советского плена", он всё же боялся, что в последнюю минуту Керенский "закинется" и, предав его, Корнилова, и свои собственные планы по восстановлению сильной власти, пойдёт со своими демократами.

 

За завтраком в "Астории" Савинков однажды возмущённо рассказывал о том, как Керенский показывал представителям западных демократий одну из летних резиденций Романовых:

"Стоя среди своих иностранных товарищей и что-то горячо доказывая им, - я, конечно, не слушал, было противно, - наш самовлюбленный жён-премьер от революции всё время рассеянно теребил пуговицу царского мундира. Отвратительно, доложу я вам: царей можно убивать, но даже и с мундирами мёртвых царей нельзя фамильярничать".

 

Двинувшийся 12-го сентября на Петроград Корнилов был немедленно отставлен от должности Керенским. Он не подчинился приказу о сдаче командования и объявил себя Верховным правителем России. Но двигавшиеся на Петроград войска были остановлены и разбиты верными Временному правительству частями, командование которыми Керенский поручил Савинкову, принявшему после разрыва между Ставкой и Временным правительством пост Петроградского генерал-губернатора.

 

Это внешняя канва событий.

[Yorik]

Вокруг Корнилова

 

За версию о том, что Корнилов двинулся на Петроград по меньшей мере с ведома Керенского говорит телеграмма начальника штаба Корнилова генерала Лукомского, который мотивировал свой отказ заместить отрешённого от должности Корнилова на посту Верховного главнокомандующего тем, что генерал Корнилов принял окончательное решение идти на Петроград с ведома Савинкова, а тем самым и с одобрения Временного правительства.

Генерал Алексеев также утверждал, что

"участие Керенского в заговоре бесспорно, что оно доказывается вызовом 3-го корпуса в Петроград, действиями и словами Савинкова и поведением Филоненко в ставке".

(Максимилиан Максимилианович Филоненко был комиссар-верхом Временного правительства.)

 

В том же духе об участии в заговоре против Совета Керенского и Савинкова говорил и князь Трубецкой, вспоминая о своем разговоре с Корниловым 26-го августа. На вопрос Трубецкого, который был представителем Временного правительства в Ставке, почему Корнилов настаивает на участии в будущем правительстве "сильной власти" Керенского и Савинкова, главнокомандующий дал вполне определённый ответ:

"Новая власть в силу обстоятельств должна будет прибегнуть к крутым мерам. Я бы желал, чтобы они были наименее крутыми; кроме того, демократия должна знать, что она не лишится своих любимых вождей и наиболее ценных завоеваний".

 

Незадолго до похода на Петроград Корнилов говорил Савинкову:

"Передайте Александру Фёдоровичу, что я его буду всемерно поддерживать, так как это надо для отечества".

 

По мнению Степуна, никакого заговора Корнилова против Керенского не было. Началось всё со сговора между Корниловым и Савинковым, как представителем Керенского. Из-за недоверия между министром-председателем и Главковерхом сговор начал быстро запутываться и разрастаться в целую цепь недоразумений. Сюда вливались и провокационные силы. Лишь в самую последнюю минуту изначальный сговор между никогда до конца не доверявшими друг другу союзниками превратился как бы в заговор соперников. Вот тогда-то трагическое недоразумение между Главковерхом и министром-председателем достигло таких пределов, что Керенский не мог не отрешить "мятежного" генерала от должности, а Корнилову ничего не оставалось, как ответить на это вероломство восстанием.

 

К слову, центрально-исполнительный комитет совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Савинков презрительно называл

"советом рачьих, собачьих и курячьих депутатов".

 

В начале августа Корнилов составил так называемую "докладную записку", в которой в довольно ультимативной форме излагал свою политическую программу и намечал свои мероприятия. Савинков и Филоненко уговорили Корнилова смягчить тон записки и изъять наиболее резкие выражения. Вторая редакция записки Корнилова была уже также подписана Савинковым и Филоненко. Программа Корнилова, за исключением вопроса о милитаризации железных дорог и заводов, вполне совпадала с планами Временного правительства. Однако Керенский упорно уклонялся от изучения "записки" и обсуждения её Временным правительством. Это вместо того, чтобы самому сделать шаги для сближения с Корниловым.

 

Такой саботаж Керенским планов Корнилова настолько возмутил Савинкова, что он подал в отставку. Которая и была Керенским принята. Комиссар Северного фронта Станкевич и другие друзья Савинкова уговорили Керенского вернуть Савинкова на его пост заведующего военным министерством.

 

После возвращения Савинков решил организовать приезд Корнилова в Петроград в целях прямого воздействия на Керенского. Корнилов долго колебался, но в конце концов согласился приехать в Петроград.

В это же время Керенский без уведомления Савинкова послал в Ставку телеграмму, что Временное правительство Верховного главнокомандующего не вызывало и, ввиду стратегической обстановки, слагает с себя всякую ответственность за оставление Главковерхом фронта.

 

Телеграмма опоздала, и Корнилов приехал в Петроград. Он прибыл 10-го августа в сопровождении текинцев; впереди и позади его автомобиля ехали автомобили с пулемётами. Корнилов был встревожен ходившими слухами о его возможной отставке или даже аресте.

 

В обоих столицах ждали от Корнилова не сговора с Временным правительством, а замены скрытой диктатуры Совета открытой диктатурой Корнилова.

 

В Москву Корнилов прибыл лишь 15-го августа, на второй день Московского государственного совещания. На вокзале ему была устроена торжественная встреча. На площадь он был вынесен на руках. Собравшийся народ приветствовал его раскатистым "ура". В сопровождении текинцев главковерх проехал к Иверской, где отстоял молебен.

 

Корнилов знал, что его ожидает министр-председатель, но по окончании службы он вернулся на вокзал, где начался приём делегаций от воинских частей. Керенский в это же время проводил смотр войскам Московского гарнизона.

 

Чествование Корнилова на следующий день повторилось и в Большом театре. Керенский предложил приветствовать в лице Главковерха

"мужественного руководителя за свободу и родину сражающейся армии".

Во время выступления Корнилова правая часть зала устроила такую овацию, какую не вызывал здесь даже Шаляпин. В секунду редкого затишья Керенский попросил зал

"выслушать первого солдата Временного правительства с долженствующим ему уважением и с уважением ко Временному правительству".

Корнилов мерно и чётко прочитал свою, просмотренную и одобренную Савинковым, "докладную записку", в которой не было ничего неприемлемого для Временного правительства.

 

Когда Корнилов сообщил о том, что не желавший защищать родину полк, узнав о том, что уже отдан приказ об его истреблении, занял позицию, зал встретил его слова аплодисментами. Керенский потребовал от публики не сопровождать доклада недостойными знаками внимания.

Но вот аплодисменты раздаются в ответ на сообщение самого Керенского о восстановлении смертной казни. Керенский страстно прерывает "недостойные знаки внимания" гневным возгласом:

"Как можно аплодировать, когда вопрос идёт о смерти? Разве вы не понимаете, что в этот час убивается частица человеческой души?"

 

Противоречивость, непостоянство и несостоятельность Керенского проявляется и в эпизоде с заговорщиками. Начальник политического сыска эсер Миронов доложил Савинкову о заговорщицких планах некоторых левых и правых организаций. Представители Временного правительства ознакомились с представленными документами и решили добиться от Керенского ареста и... (Нет! Совсем не расстрела подозреваемых, как это сделали бы большевики.) всего навсего высылки некоторых подозрительных лиц. После долгих разговоров Керенский согласился с приведёнными доводами. Но на рассвете, когда адъютант Савинкова принёс готовый указ о высылке, Керенский наотрез отказался подписать его. Его снова начали уговаривать подписать указ, но он вскочил со стула и обрушился на Савинкова:

"Нет, не подпишу! Какое мы имеем право, после того как мы годами громили монархию за творящийся в ней произвол, сами почём зря хватать людей и высылать без серьёзных доказательств их виновности. Делайте со мною, что хотите, я не могу".

 

В речи Керенского на Московском совещании прозвучала и такая фраза:

"Какая мука всё видеть, всё понимать, знать, что надо делать, и сделать этого не сметь!"

 

Может в этом и кроется причина многих непоследовательных поступков Керенского, которые и привели страну к такому трагическому Октябрю.