127_Из жизни музыкантов, танцоров, поэтов и т.д.

[Yorik]

Александр Блок в последние годы жизни

 

Уважаемые читатели!

Данный выпуск рассказов об Александре Блоке, как и два следующих с таким же названием, основаны на воспоминаниях Надежды Павлович.

 

А. Блок перед выступлениями всегда очень волновался. Но его беспокоил не страх неуспеха, а чувство глубокой ответственности.

 

Когда Блок читал свои стихи, он стоял, немного наклонившись вперед, опираясь о стол кончиками пальцев. Жестов он почти не делал. В его выговоре был некоторый дефект, особенно выделялись звуки "т" и "д". Блок очень точно и отчетливо произносил окончания слов, при этом разделял слова небольшими паузами.

Чтение его было строго ритмично, но он никогда не "пел" свои стихи и не любил, когда "пели" другие.

 

Блок любил порядок во всем. В последние два года у Блоков уже не было домработницы. Блок сам таскал дрова на второй этаж, а частенько ему приходилось и самому убирать квартиру. Он тогда наводил в ней фантастический порядок. Блок говорил:

"Этот порядок мне необходим, как сопротивление хаосу".

 

Блок говорил:

"Я все всегда могу у себя найти. Я всегда знаю, сколько я истратил. Даже тогда, когда я кутил в ресторанах, я сохранял счет..."

 

Когда Блока спросили, неужели он никогда не терял своих записных книжек, он ответил:

"У меня их 57. Я не потерял ни одной. И если уж потеряю, то все разом".

[Всего у Блока была 61 одна записная книжка, но 15 из них он сжег в 1921 году.]

 

До гимназии Блок жил довольно уединенной семейной жизнью и почти не встречался со сверстниками. Когда он первый раз вернулся из гимназии, он был взволнован, но сдержан. Мать долго допытывалась, что же было в классе. Саша долго молчал, а потом тихо сказал:

"Люди".

 

Однажды при Блоке зашел разговор о том, что скоро детей будут отбирать у матерей для коммунистического воспитания. Блок долго не вмешивался в спор, а потом неожиданно сказал:

"А может быть, было бы лучше, если б меня... вот так взяли в свое время..."

 

Блок как-то сказал о себе:

"Хоть я и ленив, я стремлюсь всякое дело делать как можно лучше".

 

После поэмы "Двенадцать" многие поэты и писатели перестали здороваться с Блоком, в том числе и Владимир Пяст (Владимир Алексеевич Пестовский), который долго не подавал ему руку. Блок говорил о нем:

"Я его понимаю и не сержусь на него".

Наконец Пяста уговорили помириться с Блоком, и на одном вечере в Доме искусств он подошел к Блоку с протянутой рукой. Блок улыбнулся и ответил на рукопожатие, но прежняя близость между ними так и не восстановилась.

 

Следует отметить, что Блок был очень добрым человеком. Если какой-нибудь хороший человек или знакомый поступал плохо, то Блок говорил:

"Это только факт", -

но никогда не ставил креста на человеке.

[Yorik]

Россини и другие

 

 

 

Волнение

На светском рауте одна из дам, обладавшая весьма скромными вокальными данными, собралась исполнить одну из арий Россини. Присутствовавшему тут же композитору дама призналась:

"Я так страшно волнуюсь".

Россини согласно кивнул головой:

"Да, я тоже".

 

Память Россини

Однажды Россини посетил званый вечер, на котором Альфред де Мюссе прочитал свое новое стихотворение. Россини, обладавший феноменальной памятью, решил подшутить над поэтом. Он подошел к нему и спросил:

"Чьи стихи вы читали? Я как-то забыл автора".

Мюссе холодно поклонился и ответил, что автором прозвучавших строк является он. Россини возразил:

"Не может быть! Я помню их еще с детства".

После чего он слово в слово прочитал все услышанное стихотворение. Потом Россини расхохотался и признался озадаченному поэту в своей шутке.

 

Друзья Россини

Однажды у Россини спросили, кто его лучшие друзья. Композитор тут же назвал Моргана и Ротшильда. Вопрошающий сказал:

"Конечно, вы выбрали себе таких богатых друзей, чтобы время от времени занимать у них деньги".

Россини возразил:

"Отнюдь, я считаю их друзьями, потому что

они

никогда не просили у меня денег взаймы!"

 

Россини и теория

Композитору однажды показали газету, где утверждалось, что он не в ладу с теорией музыкального искусства. Россини только отмахнулся:

"Ерунда, это все домыслы праздных критиков. Теория - это единственная дама, с которой я никогда не поссорюсь".

 

Лучше бы писал дядя

Когда композитор Мейербер умер, его племянник сочинил в память своего знаменитого дядюшки траурный марш и попросил Россини прослушать его. После исполнения марша Россини сказал:

"Было бы лучше, если бы дядя сочинил траурный марш в вашу честь".

 

Еще немного тише

Упомянутый выше Джакомо Мейербер однажды репетировал свою оперу "Пророк". В одном месте ударник должен был нанести очень тихий удар по барабану, что он и сделал. Композитор прервал исполнение и попросил ударить немного потише. Музыкант исполнил указание композитора, но тот все равно был недоволен и попросил ударника выполнить удар как можно тише.

Тогда музыкант просто не стал бить по барабану.

Мейербер просиял:

"Чудесно, почти то, что требуется, но не могли бы вы попробовать еще немного тише".

[Yorik]

Александр Блок в последние годы жизни

 

В последние месяцы Блок часто заговаривал о своей "конченности" как поэта, и о близкой смерти. О своем возможном (и приближающемся) юбилее он говорил:

"Я не хочу никаких юбилеев. Я и после смерти боюсь памятников, а пока жив - никаких чествований. После юбилея я и сам буду чувствовать себя мощами... Сейчас я еще надеюсь, что буду писать, а тогда и надеяться перестану".

 

О своем творчестве Блок говорил:

"Я писал на одну и ту же тему сначала стихи, потом пьесу, потом статью".

 

Еще в юности Блок думал, что он должен продолжать дело Лермонтова, но долга этого не выполнил. Он пояснял:

"Тут и моя вина, и разница в исторических условиях. У Пушкина и Лермонтова была твердая культурная почва, успевшая отстояться после петровской эпохи. А у нас всю жизнь под ногами кипела огненная лава революции, все кругом колебалось, пока не рухнуло".

 

Блок говорил о своих "Стихах о Прекрасной Даме":

"Только это я еще и люблю".

 

Часто говорили о переходе образа Прекрасной Дамы в образ Незнакомки, а потом России. Блок был этим недоволен и категорически не соглашался с такими толкованиями:

"Они противоположны. Незнакомка - антитеза. Никакого перехода от одного образа в другой нет. А Россия - это особая статья... Когда я слышу об этом переходе образов одного в другой, то только машу рукой. Значит, ничего не поняли. Кто их смешивает, ничего не понимает в моих стихах..."

 

Когда хвалили его "Незнакомку" или "Снежную маску", Блок иронически говорил:

"Незнакомка шаталась по Петроградской стороне, по Зелениной, у моста".

 

Блок иногда говорил о конце своего рода, о справедливом возмездии, о том, что у него никогда не будет ребенка. На вопрос, а был ли, он отвечал:

"Был. В Польше. Она была простой девушкой, осталась беременной, но я ее потерял. И уже никогда не смогу найти. Может быть, там растет мой сын, но он меня не знает, и я его никогда не узнаю".

(Почему-то Блок всегда представлял этого ребенка сыном.)

 

О своем творчестве Блок говорил:

"Если рассматривать мое творчество, как спираль, то "Двенадцать" будут на верхнем витке, соответствующем нижнему витку, где "Снежная маска".

 

В начале зимы 1920 года Блок возвращался вечером из дома Мурузи на Литейном с Н. Павлович. Снег, метель. На Горбатом мосту через Фонтанку, близ цирка, Блок вдруг остановился и сказал:

"Так было, когда я писал "Двенадцать". Смотрю, Христос! Я не поверил - не может быть Христос! Косой снег, такой же, как сейчас. Он идет. Я всматриваюсь - нет, Христос! К сожалению, это был Христос -

и я должен был написать

".

[Yorik]

Всеволод Гаршин в воспоминаниях Ф.Ф. Фидлера

 

Русский писатель Всеволод Михайлович Гаршин (1855-1888) прожил очень короткую жизнь, которая была омрачена его неизлечимой болезнью.

Все воспоминания о Гаршине, приведённые в данном выпуске, взяты из литературных дневников Фёдора Фёдоровича Фидлера (1859-1917), крупнейшего переводчика произведений русских писателей и поэтов на немецкий язык.

Фидлер (настоящее имя Фридрих Людвиг Конрад Фидлер) происходил из семьи поволжских немцев, но родился и всю жизнь провёл в Петербурге. Он с раннего детства прекрасно владел русским языком, а со студенческих лет вошёл в литературную жизнь столицы и был лично знаком со многими российскими литераторами того времени.

Предлагаемый вашему вниманию выпуск составляют, в основном, извлечения из дневников Фидлера, лишь иногда немного переработанные.

 

Фидлер познакомился с Всеволодом Гаршиным в октябре 1883 года. Вот его первые впечатления о писателе:

"Ему 28 лет, и облик его производит, на первый взгляд, неприятное впечатление, но постепенно он располагает к себе глубокомыслием и одухотворённостью. Со мной он вёл себя по-товарищески просто, радушно, скромно и искренне... Мы говорили о новейшей русской литературе, пили кофе, курили и расстались, пообещав обменяться визитами".

 

Самую подробную запись о Гаршине Фидлер сделал в своём дневнике 1 декабря 1883 года:

"Он служит секретарём в железнодорожной компании и занят лишь три-четыре часа в день (контора находилась тогда в здании Александринского театра).

Он нигде не учился, но был одно время вольнослушателем в нашем университете.

Мы заговорили о "Красном цветке".

"Был ли у Вас такой же объект наблюдения?"

"Да, я сам".

Я не вполне его понял и вопросительно на него посмотрел; он опустил голову и мрачно сказал:

"Когда мне было 18 и 25 лет, я страдал от умопомешательства; но меня вылечили... Докуривая сигарету, я касался языком остывшего пепла и говорил о мазях и кислотах — совсем как герой моего рассказа... Однажды началась ужасная гроза; я боялся, что погибнет весь дом и, чтобы избежать этого, распахнул окно и стал держать палку у крыши (моя комната находилась в верхнем этаже) — я хотел сделать моё тело громоотводом".

Он прост, откровенен и радушен, хотя мне порой казалось, что он не вполне излечился от своей болезни".

"Тип внешности у него, скорее, восточный, нежели русский; но он уверяет, что он — чистокровный русский. Татары и евреи заговаривают с ним на улице на своём родном языке, думая, что перед ними — представитель их национальности".

"У него своеобразная манера сидеть. У меня дома я обратил внимание, что он сидит на корточках, т.е. взобравшись с ногами на стул и опустив туловище, - казалось, сидит безногий человек. Точно также, поджав ноги, сидел он и сегодня в углу широкого дивана".

 

Дополняет представление о Гаршине следующие записи:

"Он был приветливым, тихим человеком, доверчивым и способным вызвать доверие, но его нельзя назвать сердечным;

я ни разу не видел его смеющимся — лишь улыбающимся;

не помню, чтобы он хоть раз говорил о своей радости или боли — эти чувства никогда не отражались на его лице;

ни разу не слышал, чтобы он удивлённо воскликнул, поморщился от недовольства, выразил восхищение — он всегда оставался ровным"

.

"Живопись он понимал и любил, музыку — нет".

 

Гаршин довольно много знал о своей болезни, что следует из записи Фидлера от 11 февраля 1884 года:

"Вчера заехал за Всеволодом Гаршиным и отправился вместе с ним к известному писателю Якову Петровичу Полонскому. По дороге он признался, что его — с этим согласен и психиатр — каждый день может настигнуть припадок его застарелой, однажды излеченной болезни — умопомешательства. Рассказывал мне о своих наблюдениях за симптомами, описал ощущения, которые вызывает в нём нарастающая болезнь, и сердце моё трепетало от сострадания к несчастному".

 

К сожалению, Фидлер почти не сохранил отзывов Гаршина о современных российских писателях:

"В моей памяти сохранились лишь очень немногие из его отзывов о русских писателях.

Он принимал талант Минского, но не слишком любил его как человека.

Надсона же признавал и как поэта, и как человека.

Посмеивался над стихами Случевского, особенно — над его искусственным языком и надуманной формой".

 

Было у Гаршина и то, что теперь называется хобби:

"Его любимым домашним занятием было переплетать книги; для этого он имел все необходимые инструменты. Нередко он занимался этим и тогда, когда у него сидели гости; он слушал, рассказывал и сшивал отдельные листы".

 

Прекрасно характеризует Всеволода Гаршина, как очень скромного человека, такой случай.

В апреле 1887 года Фидлер встретил Гаршина, который только что вернулся с Юга. Фидлер

"обрадовался, увидев его загорелое, дышащее здоровьем лицо. В руке он держал что-то небрежно завёрнутое в бумагу и напоминающее венок.

"Что это у Вас?" -

спросил я его.

"А это листья с пушкинского дерева в Гурзуфе... Я собираюсь подарить их нынче вечером Полонскому и сказать стихами, что мне явилась тень Пушкина и велела передать этот венок ему, Полонскому".

Вечером мы сидели на юбилее Полонского. Один тост сменяет другой, произносятся речи — Гаршин сидит как ни в чём не бывало. Когда я спросил его, чего же он медлит, он ответил:

"Нет, не буду. Ведь это так нескромно:

мне

явилась тень Пушкина!"

На том и кончилось".

 

Гаршин знал, что он может умереть в любой момент, однако у него были широкие литературные планы:

"Год назад [в 1887] он принялся старательно и всесторонне изучать петровскую эпоху; он собирался написать роман из жизни Петра Великого".

 

Во время беседы Гаршин часто ставил своих собеседников в тупик неожиданными вопросами. Вот парочка зарисовок подобных случаев, сделанных Фидлером.

"Это было однажды у Полонского. Мы стояли у письменного стола, и Гаршин вдруг говорит:

"Представьте себе две горящих свечи - одна большая, другая маленькая. Какую из них следует погасить, чтобы обе стали одинаковой длины?"

"Большую", -

мигом ответил я.

"На этом попадается почти каждый", -

улыбнулся он".

"В другой раз - у него дома - он спросил меня:

"Можете придумать рифму к слову “Америка”?"

"Валерика".

"Что это значит?"

"Родительный от “Валерик”".

"Нет, нужно в именительном".

"Тогда не знаю".

“Истерика”."

 

Надсон был близким другом Гаршина, поэтому нет ничего удивительного в том, что Фидлер познакомился с Надсоном в доме у Гаршина:

"С Семёном Яковлевичем Надсоном я познакомился у Всеволода Гаршина в понедельник 23 апреля 1884 года. Он носил усы; офицерский мундир был ему очень к лицу. Не подозревая, что в будущем он станет так знаменит, я ограничился в записях того дня лишь одной пометой:

"Держится просто, сердечно и мило".

Помню лишь, что он читал вслух своё стихотворение “Герострат” и демонстрировал с помощью Гаршина способ чтения мыслей. Намеренно говорю: способ.

Каждый из присутствующих должен был записать на бумаге короткий вопрос и сложить листок. Надсон собрал все билетики, заложил руки за спину, затем вынул один билетик, приложил его ко лбу, придал своему лицу таинственно задумчивое выражение, произнёс какой-то ответ, затем развернул листок и прочитал вопрос, который в точности соответствовал ответу, - эффект был огромен.

Уступив нашим просьбам, они разъяснили, в чём здесь хитрость. Гаршин уже заранее сообщил читателю мыслей, какой вопрос он напишет на листке бумаги, и Надсон положил этот листок на самый низ. Взяв билетик сверху, он отвечал на предыдущий вопрос, а новый вопрос запоминал и отвечал на него в следующий раз. Эта изящная игра требует немалой сноровки, которой вполне обладал Надсон".

 

4 марта 1887 года состоялись похороны С.Я. Надсона. Фидлер с женой уже были на кладбище, когда подъехал фиакр, и из него выскочили Гаршин и Плещеев и подошли к ним.

Фидлер долго гулял с Гаршиным по “Литераторским мосткам”.

"Позже он [Гаршин] стал читать своим тихим маловыразительным голосом стихотворение Полонского на смерть Надсона; читал наизусть, сбился в середине и отошёл в сторону.

Когда тело поднесли к могиле, мы все стояли, поддерживая друг друга, на железной ограде. Кто-то из молодёжи стал срывать себе на память цветы и листья с многочисленных венков, и Гаршин вслух возмущался этим “варварством”, что, впрочем, не помогло".

 

Во время похорон Надсона произошёл эпизод, который привёл многочисленную публику в некоторое замешательство:

"К ещё незакрытому гробу приблизилась, качаясь, юношеская фигура в лёгком поношенном пальто, с потёртым цилиндром на голове, из-под которого выбивались наружу длинные пряди волос грязно-жёлтого цвета.

"Надсон! –

прокричал он сдавленным голосом, дико взмахивая руками, -

я любил тебя! Я хотел с тобой познакомиться, а теперь ты умер! Надсон, я любил тебя!"

Прокричав и качнувшись назад, он затерялся в изумлённо расступившейся перед ним толпе.

"Кто этот эксцентрик?" -

спросил я стоявшего рядом со мной Всеволода Гаршина (мы с ним держали венок из искусственных цветов).

"Поэт Константин Михайлович Фофанов".

"Не знаю такого".

"Не знаете? О, вокруг него сложилась целая секта поклонников его музы!"

"Но он выглядит прямо как сумасшедший! Или это поэтическое безумие?"

"Он ведёт кошмарный образ жизни, рассказывают вещи, от которых волосы дыбом становятся..."

 

О последней болезни и о смерти Гаршина я ничего говорить не буду, отмечу лишь, что на похоронах Гаршина выступали многие известные люди того времени, в том числе Анатолий Леман [очень интересный и разносторонний человек] и Иероним Ясинский.

Фидлер описание похорон Гаршина закончил такой заметкой:

"Потом Минский стал читать своё стихотворение, при этом неоднократно останавливался, закрывал лицо руками и всхлипывал, что мне — и другим — показалось притворством; стихотворение заканчивалось патетическими словами, обращёнными к Гаршину и Надсону:

"Без вас нам тяжело, без вас нам стыдно жить!"

Это совершенно безответственная фраза, и вообще слишком много шумят о покойном как о писателе: и как его только не именуют - звездой, освещающей путь к истине, апостолом любви к ближнему и т.д.!

Вполне вероятно, что Гаршин был (так гласит надпись на одном из венков) "безупречным человеком", возможно также, что русская литература утратила в нём, как сказал профессор Сергеевич, свои лучшие надежды, - покойный, бесспорно, являл собой многообещающий талант, однако вехой в развитии русской литературы он не был и никогда не будет".

 

Указатель имён

 

Виктор Петрович Буренин (1841-1926).

Анатолий Иванович Леман (1859-1913).

Николай Максимович Минский (Виленкин, 1856-1937).

Семён Яковлевич Надсон (1862-1887).

Алексей Николаевич Плещеев (1825-1893).

Яков Петрович Полонский (1819-1898).

Василий Иванович Сергеевич (1857-1910).

Константин Михайлович Фофанов (1862-1911).

Иероним Иеронимович Ясинский (псевд. Максим Белинский, 1850-1931).

[Yorik]

Александр Блок в последние годы жизни

 

 

О немецких романтиках (Тик, Новалис, Брентано, Гофман и др.) Блок говорил так:

"У них нет настоящего величия. Кое-что они увидели в туманах. И в наших снах это было... У них невыразительные лица. С такими лицами нельзя достичь величия. Нет, я серьезно говорю. Они настоящего величия не достигли, не могли достигнуть... Один Брентано - иной. Он мог больше, но как он кончил!..

А Гейне все знал, все помнил, ни одного голубого цветка не забыл..."

 

4 января 1921 года Н. Павлович справляла второе в Петрограде новоселье. В гостях у нее были Мария Константиновна Неслуховская, Владимир Сергеевич Городецкий, химик Фокин и Блок. Пили разведенный спирт (от Фокина, химик же) и какое-то вино. Дурачась, Неслуховская стала спрашивать Блока:

"По каким местам шаталась Незнакомка?"

Блок обстоятельно, говоря полными предложениями, отвечал:

"Незнакомка шлялась..."

Так и говорил, и точно указывал места и мосты:

"Это мост в конце Зелениной улицы, соединяющий Петроградскую сторону с Крестовским островом. На углу Зелениной улицы и Колотовской набережной был трактир..."

 

Тогда же Блок признавался:

"Я раньше страшно пил. Бывало так, что падал без чувств и валялся где-нибудь. Сейчас совсем почти не пью".

 

Но Блок еще был способен к шуткам. Однажды его спросили:

"А как вы почувствовали славу?"

Он ответил:

"Развратился и перестал подходить к телефону".

 

Блок не позволял своим домашним говорить, что его нет дома, когда он бывал дома, надо было говорить правду: он занят, он не может подойти или принять. Он считал, что правдивость должна быть и в пустяках, иначе не сможешь говорить правду и в большом, в основном.

 

Осенью 1920 года в переполненном трамвае:

"Как надену кепку и войду в трамвай, сразу хочу толкаться".

 

Однажды Блок в Шахматове работал в саду. Подошла нищая старуха и стала жаловаться на боль в босых натруженных ногах. Блок тут же снял свои башмаки и отдал ей.

 

Осенью двадцатого года как-то зашел разговор о Мережковских и других эмигрантах. Блок заметил:

"Я могу пройти незаметно по любому лесу, слиться с камнем, с травой. Я мог бы бежать. Но я никогда не бросил бы России. Только здесь и жить, и умереть".

 

В начале июня 1921 года уже больному Блоку страшно захотелось в Стрельну, к морю. Ходил он тогда уже с трудом, но взял палку и кое-как добрел до трамвая. В тот день у залива было тихо и очень хорошо. Он долго просидел один, а вернулся и окончательно слег.

[Yorik]

Барон А.А. Дельвиг: анекдоты из жизни поэта и издателя

 

 

Оплошность Жуковского

Дельвиг в "Северных цветах за 1829 год опубликовал повесть "Уединенный домик на Васильевском острове", подписанную псевдонимом Тит Космократов. Ее автором был Владимир Павлович Титов (1807-1891), человек разнообразных дарований, позднее известный дипломат, член Государственного совета и председатель Археографической комиссии. Он, кстати, хорошо знал Пушкина с 1826 года и часто с ним встречался.

Вскоре после выхода повести Дельвиг прогуливался вместе с Жуковским по Невскому проспекту, и им встретился Титов. Дельвиг представил Титова Жуковскому как молодого литератора. После представления в голове у Жуковского ничего не тикнуло, он перешел к разговору о современной литературе и сказал Дельвигу:

"Охота тебе, любезный Дельвиг, помещать в альманахе такие длинные и бездарные повести какого-то псевдонима".

 

Пушкин и Дельвиг

Двоюродный брат Антона Дельвига, Андрей Иванович Дельвиг, в своих воспоминаниях много пишет об отношениях Пушкина и А.А.Дельвига, в частности, он говорит следующее:

"Пушкин в дружеском обществе был очень приятен и ко мне с самого первого знакомства очень приветлив. Дельвиг со всеми товарищами по Лицею был одинаков в обращении, но Пушкин обращался с ними разно. С Дельвигом он был вполне дружен и слушался, когда Дельвиг его удерживал от излишней картежной игры и от слишком частого посещения знати, к чему Пушкин был очень склонен. С некоторыми же из своих лицейских товарищей, в которых Пушкин не видел ничего замечательного, и в том числе с М. Л. Яковлевым, обходился несколько надменно, за что ему часто доставалось от Дельвига".

 

Старшие безобразники и молодые ...

Летом 1830 года Дельвиги жили на берегу Невы у самого Крестовского перевоза. У них постоянно бывали А.С. Пушкин, его брат Лев, а также двоюродные братья Дельвига Андрей и Александр, и множество их друзей и знакомых. Молодые люди весело проводили время, а по вечерам гуляли по Крестовскому острову.

Как-то августовским вечером, когда белые ночи уже закончились, вся компания отправилась на Крестовский и зашла в местный трактир. В этот вечер Дельвиг, Пушкин и прочие их сверстники решили показать молодежи, т.е. Андрею и Александру Дельвигам, как они вели себя в их годы, потому что по мнению А.С. Пушкина молодежь сделалась какая-то вялая по сравнению с прежней. В трактире они заметили одиноко сидевшего господина, и Дельвиг предположил, что это шпион и его надо прогнать. Сказано - сделано. Но молодежь на такую акцию не решилась, и тогда в атаку пошел сам Дельвиг. Он стал заходить то слева, то справа от одиноко сидевшего господина, и постоянно кружил вокруг него. Потом он возвращался к компании, острил насчет господина и продолжал свою атаку. Братья пытались удерживать Дельвига, чтобы не вышло скандала, но ничего не помогало, и Дельвиг совершал свои проходы. Наконец одинокий господин не выдержал этой психологической атаки и покинул трактир.

Следует заметить, что это происходило в присутствии жены Дельвига, кормившей трехмесячную дочь. Потом вся кампания гурьбой отправилась по дорожкам Крестовского острова, и кто-нибудь из гурьбы приставал к проходившим мимо мужчинам. Молодые Дельвиги пытались прекратить эти проказы, но их уговоры ни к чему не привели. Пушкин и Дельвиг рассказывали, что после выпуска из лицея они вот также гуляли по петербургским улицам и задирали прохожих. При этом Пушкин и Дельвиг насмехались над молодыми людьми, которые не только не пристают к прохожим, но и пытаются останавливать людей, которые на десять и более лет их старше.

 

Нехватка денег

Летом 1830 года Контрольная комиссия обнаружила, что в свое время А.А. Дельвиг не заплатил с наградной суммы в 1000 руб. положенных 10% в пользу инвалидов Отечественной войны 1812 года. А.Н. Оленин два раза писал к Дельвигу, прося вернуть требуемую сумму. Дельвиг отвечал ему:

"Я не отказываюсь, но нужда заставляет меня медлить".

Эти деньги внесла жена Дельвига в феврале 1831 года уже после его смерти.

 

Дельвиг и Рылеев

Дельвиг однажды позвал Рылеева в один из ресторанов "с девками". Рылеев смутился и отказался, ответив, что он женат. Дельвиг изумился:

"Ну и что? Почему тебе мешает отобедать в ресторане то обстоятельство, что у тебя есть своя кухня?"

 

Впечатление о Державине

Когда Дельвиг учился в Царскосельском Лицее (вместе с Пушкиным), на экзамены должен был приехать Державин. Дожидаясь прибытия великого поэта, Дельвиг вышел на лестницу, и тут приехал Державин. Каково же было разочарование юного Дельвига, когда первой фразой из уст великого человека прозвучал вопрос к местному швейцару:

"А где, братец, здесь нужник?"

 

О смерти

Когда П.А. Вяземский в 1830 году был в Петербурге, он однажды ехал в одной коляске с Дельвигом, и их разговор в какой-то момент затронул тему смерти. Вяземский отмечает, что Дельвиг спокойно и ясно рассуждал об этом предмете, у него не было и тени отвращения или страха. Вяземскому даже показалось, что Дельвиг как будто ожидал смерти. Вскоре Вяземский выехал из Петербурга, и они уже больше не виделись.

 

О мистике

Дельвиг не любил мистической поэзии и говорил:

"Чем ближе к небу, тем холоднее".

 

Несостоявшаяся дуэль

Однажды Дельвиг по какому-то пустячному поводу вызвал на дуэль Булгарина. Рылеев должен был быть секундантом у Булгарина, а Нащокин - у Дельвига. Булгарин отказался драться и сказал:

"Передайте барону Дельвигу, что я на своей жизни видел больше крови, чем он - чернил".

Дельвиг очень обиделся и написал Булгарину очень ругательное письмо с подписями многих лиц из числа своих друзей.

[Yorik]

Механику надо знать!

 

У Крылова над диваном, на котором он обычно любил сидеть или лежать, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то заметил, что гвоздь, на котором висит картина, плохо закреплен, картина может упасть и убить Крылова. На это хозяин спокойно ответил:

"Нет, угол рамы в таком случае должен будет описать непременно описать косвенную линию и миновать мою голову".

 

В Рай не пустят!

 

Поэт-сатирик Михаил Васильевич Милонов (1792-1821) как-то пришел к Гнедичу в пьяном виде, оборванный и растрепанный. Гнедич ласково обошелся с ним и растроганный поэт с пьяными слезами сказал, указывая вверх:

"Там, там найду я награду за все мои страдания".

Гнедич возразил ему:

"Братец, посмотри на себя в зеркало, пустят ли тебя туда?"

 

У пьяного - на языке

 

Сумароков очень ценил критический дар Баркова и всегда считался с его мнением. Однажды Барков пришел к Сумарокову и начал кричать на весь дом:

"Сумароков – великий человек! Сумароков – первый русский стихотворец!"

Обрадованный Сумароков велел подать водки. Когда же Барков напился, он, уходя, сказал:

"Алексей Петрович, а я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй – Ломоносов, а ты только что третий".

[Иногда в этом анекдоте Барков на первое место ставит Ломоносова, а себя – на второе. – Прим. Ст. Ворчуна]

Реакцию Сумарокова нетрудно представить.

 

Дело в шляпе

 

Барков и Сумароков однажды поспорили о том, кто быстрее напишет оду. Сумароков заперся у себя в кабинете, а Барков остался в гостиной. Когда через четверть часа Сумароков вышел из кабинета с готовой одой, он Баркова уже не застал. Слуги передали слова Баркова о том, что его дело в шляпе. Сумароков вошел в гостиную, увидел на полу свою шляпу, а под ней ...

 

Сострадательный Костров

 

Дело было при Екатерине II. Однажды в Университете произошло возмущение. Студенты, недовольные своим питанием, разбили несколько тарелок и швыряли пирогами в эконома. При разборе этого дела среди бунтовщиков обнаружили и бакалавра Е.И. Кострова, бывшего официальным университетским стихотворцем. Все удивились, так как Костров был довольно тихим человеком. Да и годы его были уже не те. Ректор спросил его:

"Помилуй, Ермил Иванович, ты-то как сюда попал?"

Добрый поэт ответил:

"Из сострадания человечеству".

 

Воля дороже

 

М.М. Херасков очень высоко ценил стихотворный талант Е.И. Кострова, который имел склонность к пьянству. Тогда Херасков поселил Кострова у себя и не позволял ему напиваться. Вскоре Костров заскучал и исчез, не только из дома Хераскова, но и из Москвы. Через некоторое время Херасков получил благодарственное письмо из Казани, в котором Костров также написал, что

"воля для меня всего дороже".

 

О скотах и людях

 

Фонвизин однажды так ответил на вопрос, в чем разница между человеком и скотом:

"Разница огромная! Ведь скотина никогда человеком быть не может! А человек, особливо богатый и чванливый, весьма часто становится скотиной".

[Yorik]

Французские поэты-символисты XIX века: взгляд современников

 

Журналист Жюль Гюре [псевдоним Реми де Гурмона (1858-1915)], сотрудник газеты “L'écho de Paris”, решил собрать мнения всех сколько-нибудь знаменитых французских писателей друг о друге и о школах, по которым они группируются. Ему удалось сделать 64 опроса, по большей части устных, из которых некоторые я и предлагаю вашему вниманию.

 

Глава Парнасской школы Шарль Мари Рене Леконт де Лилль (1818-1894) на вопрос Гюре о символистах ответил:

"Я решительно не понимаю ни того, что они говорят, ни того, что они хотят сказать... Я думаю, что они тратят время и молодость на произведения, которые сами сожгут через несколько лет. Это удивительно и печально! Я вижусь кое с кем из них, - они говорят очень хорошо, очень ясно, как французы и здравомыслящие люди. Но как только они берутся за перо — кончено дело: пропал французский язык, пропала ясность, пропал здравый смысл. Это поразительно! И что за язык! Вот, возьмите шапку, набросайте туда наречий, союзов, предлогов, существительных, прилагательных, вынимайте наудачу и складывайте, - выйдет символизм, декадентизм, инструментизм и вся прочая галиматья... Это те “любители бреда”, о которых говорит Бодлер. Он советовал подбрасывать кверху типографский шрифт, и когда он упадёт вниз, на бумагу, получатся стихи. Символисты поверили Бодлеру... Они толкуют о музыке! Да что же может быть менее музыкально, чем их стихи? Это неслыханная какофония! Один из них, Ренье, - очень, впрочем, милый молодой человек, - сказал мне однажды:

"Мы пробуем, дорогой учитель!"

"Да пробуйте сколько угодно, -

ответил я, -

это ваше право, но сохраняйте свои пробы для себя, не пробуйте в печатных книгах!"

Это какая-то эпидемия. Стефан Малларме — мой старый приятель, с которым я был очень близок, когда-то я его понимал, а теперь не понимаю".

Анри Франсуа Жозеф де Ренье (1864-1936) - французский поэт и писатель.

Шарль Бодлер (1821-1867) – французский поэт и критик.

Стефан Малларме (1842-1898) – французский поэт.

 

Писатель Гюисманс в беседе с Гюре так высказался о Жане Мореасе, который придумал термин “символизм” и написал “Манифест символизма”:

"Представьте себе курицу (да ещё валашскую курицу!), которая клюёт мелочи из словаря средневекового языка. И если бы она ещё красивые слова выклёвывала, - нет, у неё вкус караиба!.. Писать “coulomb”, чтобы не написать “pigeon”, - неужели это остроумно?"

Pigeon — голубь, простофиля.

Жорис Карл Гюисманс (Шарль Жорж Мари Гюисманс, 1848-1907) – писатель, первый президент Гонкуровской академии.

Жан Мореас (Иоаннис Пападиамантопулос, 1856-1910) – французский поэт греческого происхождения.

 

Известный французский поэт и драматург Франсуа Коппе (Coppée, 1842-1908) высказался однажды так:

"Малларме писал когда-то понятные стихи, но при всём моём уважении к его возвышенному уму и безупречной жизни, я должен признаться, что теперь я его не понимаю".

 

Ему вторит ещё одно светило французской поэзии, Сюлли-Прюдом:

"Я не только не чувствую музыки их стихов, но и самый смысл их для меня совершенно тёмен".

Сюлли-Прюдом (Рене Франсуа Арман Прюдом, 1839-1907) – поэт и эссеист.

 

Ну, ладно, это были отсталые люди, которые не могли понять “новую линию”, но и Поль Верлен (1844-1896), первым добровольно принявший кличку декадента, признавался:

"О, я не всё у них понимаю, далеко не всё!"

 

На просьбу Гюре определить, что такое, по его мнению, символизм, Верлен ответил так:

"Знаете, я человек здравого смысла; может быть, у меня другого ничего нет, но здравый смысл есть. Символизм?.. Не понимаю... Это, должно быть, немецкое слово, а? Что бы это такое значило? Мне, впрочем, наплевать. Когда я страдаю, наслаждаюсь, плачу, я знаю, что это не символы... Они мне надоели, все эти цимбалисты! Когда в самом деле хотят произвести переворот в искусстве, поступают не так. В 1830 году шли на битву с одним знаменем, на котором было написано “Эрнани”! А теперь всякий лезет со своим знаменем, на котором написано “Реклама!” Я и сам когда-то шалил, но не имел претензии обращать свои шалости в законы. Я не жалею о том, что писал четырнадцатистопные стихи; я расширял дисциплину стиха, но не уничтожал его... Теперь пишут стихи в тысячу стоп! Это не стихи, а проза, а иногда просто ерунда".

На замечание Гюре, что “молодые” ссылаются, однако, на него, Верлена, тот ответил:

"Пусть мне докажут, что я тут причём-нибудь! Читайте мои стихи".

 

В продолжение беседы с Гюре Поль Верлен сказал:

"Нам бросили этот эпитет [декадент], как оскорбление; я его принял и сделал из него военный клич, но, сколько я знаю, он не означает ничего специального. Декадент! Да разве сумерки прекрасного дня не стоят любой утренней зари? И потом, если солнце заходит, так разве оно не взойдёт завтра утром опять?"

 

Вот как Жюль Гюре описывает наружность Верлена:

"Голова состарившегося злого ангела, с нечёсаною, редкой бородой и грубым носом; густые щетинистые брови, точно пучки колосьев, прикрывающие глубокие зелёные глаза; огромный продолговатый череп, совершенно голый и отмеченный загадочными шишками, отражают в этой физиономии странное противоречие упрямого аскетизма и циклопических аппетитов. Его биография есть длинная скорбная драма; его жизнь есть неслыханная смесь острого скептицизма и плотских грехов, завершающихся то садизмом, то угрызениями совести и покаянием, то глубоким падением в искусственном забвении".

 

В разговоре с Гюре Малларме заметил:

"Назвать предмет - значит уничтожить три четверти наслаждения, даваемого постепенным отгадыванием; надо наводить на него, внушать его. Символ и состоит в таком употреблении тайны. В поэзии всегда должна быть загадка".

 

Леконт де Лиль о знакомых ему символистах высказался так:

"Они говорят хорошо, очень ясно, как французы и здравомыслящие люди. Но как только они берутся за перо — кончено дело, пропал французский язык, пропала ясность, пропал здравый смысл".

 

Лоран Тайяд (Tailhade, 1854-1919) на вопрос Гюре о его роли в истории символизма ответил:

"Я никогда не был символистом. В 1884 году Жан Мореас, который тогда ещё не был избранником Сенских нимф, Шарль Винье, Верлен — гордость французской поэзии за последние двадцать пять лет, - и я, не придававший этим беседам иного значения, кроме лёгкой забавы, пробовали мистифицировать податливые умы нескольких дебютантов литературы “цветными гласными”, фиванскою любовью, шопенгауэризмом и разными другими пустяками, которые потом пошли в ход. Я уехал из Парижа и долго прожил в провинции, слишком занятый своими домашними огорчениями, чтобы интересоваться литературной жизнью. Лишь случайно узнал я об инструментизме Гиля, о ересях, раздирающих декадентскую школу, и о пререканиях Верлена с Анатолем Бажю".

Шарль Винье (1863-1934) — поэт и антиквар.

Рене Гиль (Жильбер, 1862-1925) — поэт, теоретик научной поэзии.

Анатоль Бажю (Адриан, 1861-1902) — журналист, издатель газеты “Декадент”.

 

Кстати, “цветные гласные” ввёл в обиход символистов Артюр Рембо, когда создал сонет “Гласные” (“Voyelles”), в котором написал:

"A – noir, E – blanc, J – rouge, U – vert, O – bleu".

Жан Николя Артюр Рембо (1854-1891) – французский поэт.

По-русски говоря, звук A вызывает ощущение чёрного цвета, E — белого, J — красного, U — зелёного, O — голубого.

Сонет быстро стал популярным, и пошли разговоры о связи цветовых ощущений со звуковыми, а также о соотношениях между ними и состояниями духа.

 

В поэзии тоже понеслось.

У Метерлинка: “белая бездеятельность”, “голубая скука”, “жёлтые стрелы сожалений” и т.п.

Рене Гиль создал на этой основе свою “эволюционно-инструментистскую” школу; у него оказалось, что звуки арфы белого цвета, скрипки — голубого, флейты — жёлтого и т.д.

 

К сборнику стихотворений Рембо “Les Illuminations” Верлен написал предисловие, в котором характеризует его так:

"Он состоит из коротких пьес тонкой прозы или обворожительно и намеренно неправильных стихов. Главной идеи в нём нет, или, по крайней мере, мы её не находим. Очевидная радость сознания быть великим поэтом, феерические пейзажи, прелестные наброски смутной любви и огромное, но оправданное честолюбие стилиста, - таково, кажется нам, вкратце содержание сборника. Предоставляем читателю восхищаться подробностями".

 

Рембо в своей “Алхимии слова” пишет:

"Я издавна считал себя обладателем всех возможных пейзажей и находил смешными знаменитости современной живописи и поэзии. Я любил идиотские рисунки, декорации, занавеси балаганов, раскрашенные вывески, вышедшую из моды литературу, церковную латынь, безграмотные эротические книги, старинные романы, волшебные сказки, маленькие детские книжки, старые оперы, глупые припевы, наивные ритмы. Я мечтал о крестовых походах, о путешествиях и открытиях, оставшихся без описания, о республиках, история которых не написана, о погасших религиозных распрях, переворотах в нравах, перемещениях рас и материков: я верил всем волшебствам. Я изобрёл цвета гласных! A — черное, E — белое, J — красное, O — голубое, U — зелёное. Я определял форму и движение каждой согласной и, при помощи инстинктивного ритма, надеялся изобрести поэтическое слово, которое рано или поздно было бы доступно всем чувствам... Я привык к галлюцинациям: я искренне видел мечеть на месте фабрики, коляски на небесных путях, салон на дне озера; чудовища, тайны; заглавие водевиля вызывало передо мной ужасы. Потом я объяснил мои магические софизмы галлюцинациями слов! Я кончил тем, что признал расстройство моего ума священным. Я ничего не делал, раздираемый тяжёлой лихорадкой, я завидовал счастью животных, гусеницам, представляющим невинность преддверия рая, кротам, сну девственности! Мой характер портился. Я прощался с миром... За всяким существом я видел другие жизни. Этот господин не знает, что он делает: он ангел. Это семейство есть скопище собак. В присутствии многих людей я громко разговаривал с каким-нибудь моментом их другой жизни. Так, я любил свинью..."

Свою исповедь Рембо заканчивает так:

"Это прошло. Я умею теперь поклоняться красоте".

 

Пеладан написал Жюлю Гюре:

"Вы спрашиваете, что такое магизм? Это — высшая культура, синтез, предполагающий все анализы, высший результат сочетания гипотезы с опытом, верховенство ума и венец науки, соединённый с искусством".

Жозефен Пеладан (1858-1918) — писатель, символист и оккультист, глава ордена розенкрейцеров под именем Сар Меродак.

 

Писатель Поль Адан (1852-1920), начинавший как ярый последователь натурализма, позднее примкнул к символистам-магам; он говорил Гюре, что если натуралисты и психологи занимались анализом, то символистам предстоит создать синтез.

 

Шарль Морис (1861-1919) — поэт, критик и теоретик нового искусства писал:

"В глубине души молодых поэтов лежит жажда всего; эстетический синтез — вот чего они ищут!..

Современная литература синтетична; она мечтает

воздействовать на всего человека всем искусством

".

 

Сен-Поль Ру написал Жюлю Гюре:

"В поэтической религии душа есть арфист, арфу которого представляет собой тело. Это пятиструнная арфа. Щипните одну из струн, и вы получите эгоистический и односторонний голос в пустыне; троньте все пять струн — и вот экспансивная любовь, вот симфония... Органически говоря, поэт может, следовательно, быть сравниваем с высшей арфой, обращающейся к маленьким арфам народов... Поэзия, синтез различных искусств, есть единовременно

вкус, запах, звук, свет, форма

... Поэтическое произведение есть пятигранная призма — sapid-odorante-sonore-visible-tangible".

Сен-Поль Ру (Ру Пьер Поль,1861-1940) — писатель и поэт-символист.

 

В заключение очерка приведу слова самого Рене Гиля, который писал:

"Для выражения известного состояния духа нужно заботиться не о точном лишь значении слова, о чём до сих пор только и думали; эти слова должны выбираться с точки зрения их звучности, так чтобы их целесообразное, рассчитанное сочетание давало математический эквивалент того музыкального инструмента, который был бы пущен в ход в оркестре для выражения данного состояния духа".

[Yorik]

Михаил Булгаков: страницы из дневника

 

Осмелюсь предложить вниманию уважаемых читателей несколько фрагментов из дневниковых записей, которые вел Михаил Афанасьевич Булгаков.

Старый Ворчун (Виталий Киселев)

 

15.02.1922. Верес[аев] очень некрасив, похож на пожилого еврея (очень хорошо сохранился). У него очень узенькие глаза, с набрякшими тяжелыми веками, лысина. Низкий голос. Мне он очень понравился. Совершенно другое впечатление, чем тогда, на его лекции.

Быть м[ожет] по контрасту с профессорами. Те ставят нудные, тяжелые вопросы, Вересаев же близок к студентам, которые хотят именно жгучих вопросов и правды в их разрешении. Говорит он мало. Но когда говорит, как-то умно и интеллигентно все у него выходит. С ним были две дамы, по-видимому, жена и дочь. Очень мила жена...

 

11.05.1923. Из Берлина приехал граф А. Толстой. Держит себя распущенно и нагловато. Много пьёт.

 

02.09.1923. Сегодня я с Катаевым ездил на дачу к Алексею Толстому. Он сегодня был очень мил. Единственно, что плохо, это плохо исправимая манера его и жены богемно обращаться с молодыми писателями.

Всё, впрочем, искупает его действительно большой талант.

Он смел, но ищет поддержки и во мне, и в Катаеве. Мысли его о литературе всегда правильны и метки, порой великолепны.

 

02.09.23. Среди моей хандры и тоски по прошлому, иногда, как сейчас в этой нелепой обстановке временной тесноты, в гнусной комнате гнусного дома [речь идет о знаменитой квартире № 50 в доме № 10 на Большой садовой], у меня бывают взрывы уверенности и силы.

И сейчас я слышу в себе, как взмывает моя мысль, и верно, что я неизмеримо сильнее как писатель всех, кого я ни знаю. Но в таких условиях, как сейчас, я, возможно, присяду.

 

26.10.23. Повесть моя "Дьяволиада" принята, но не дают больше, чем 50 руб. за лист. И денег не будет раньше следующей недели. Повесть дурацкая, ни к черту не годная, но Вересаеву очень понравилась.

 

Анекдот, рассказанный Олешей.

В Одессе барышню спросили:

"Подвергались ли вы чистке?"

Она ответила:

"Я девица".

 

09.08.1924. Новый анекдот: будто по-китайски "еврей" - "там". Там-там-там-там (на мотив "Интернационала") означает "много евреев".

 

12.09.1924. Новость: на днях в Москве появились совершенно голые люди (мужчины и женщины) с повязками через плечо "Долой стыд". Влезали в трамвай. Трамвай останавливали, публика возмущалась.

 

В ночь с 20 на 21 декабря 1924.

В Москве событие – выпустили 30° водку, которую публика с полным основанием назвала "рыковкой". Отличается она от "царской" водки тем, что на десять градусов она слабее, хуже на вкус и в четыре раза её дороже. Бутылка её стоит 1 р. 75 коп.

 

Мальчишки на улицах торгуют книгой Троцкого "Уроки Октября", которая шла очень широко. Блистательный трюк: в то время, как в газетах печатаются резолюции с преданием Троцкого анафеме, Госиздат великолепно продал весь тираж. О, бессмертные еврейские головы.

Положим, ходили, правда, слухи, что Шмидта выгнали из Госиздата именно за напечатание этой книги, и только потом сообразили, что конфисковать ее нельзя, еще вреднее; тем более что публика, конечно, ни уха, ни рыла не понимает в этой книге и ей глубоко все равно - Зиновьев ли, Троцкий ли, Иванов ли, Рабинович. Это "спор славян между собой".

 

23.12.1924. В[асилевский] же мне рассказал, что Алексей Толстой говорил:

“Я теперь не Алексей Толстой, а рабкор-самородок Потап Дерьмов. Грязный, бесчестный шут”.

В[асилевский] же рассказал, что Демьян Бедный, выступая перед собранием красноармейцев, сказал:

“Моя мать была блядь...”

 

29.12.24. Водку называют "рыковка" или "полурыковка". "Полурыковка" потому, что она в 30°, а сам Рыков (горький пьяница) пьёт в 60°.

 

16.01.25. Позавчера был у П.Н. Зайцева на чтении А. Белого. В комнату З[айцева] набилась тьма народу. Негде было сесть...

Белый в черной курточке. По-моему, нестерпимо ломается и паясничает.

Говорил воспоминания о Валерии Брюсове. На меня всё это произвело нестерпимое впечатление. Какой-то вздор символиста...

 

К этим выдержкам из дневников писателя я хочу приложить один Исторический Анекдот о Булгакове.

 

В 1935 году на вечеринке у К.А. Тренёва встал Борис Пастернак и предложил тост за Булгакова. Хозяйка дома стала протестовать, что сначала следовало бы выпить за В.В. Вересаева. Но Пастернак твердо стоял на своем:

"Нет, я хочу за Булгакова! Вересаев, конечно, очень большой человек, но он – законное явление. А Булгаков – незаконное!"

[Yorik]

Анекдоты о литераторах

 

Диалектика

 

Корней Чуковский вспоминал об одной из проделок Алексея Толстого в Кисловодске, когда писатель разыграл одного простака-курортника. Чуковский пишет:

"Толстой уверил его, будто высочайшая из вершин Кавказа называется "Алла-Верды" и что вечером состоится восхождение. "Алла-Верды" – кабачок, или, вернее, шашлычная, приютившаяся не на горе, а в низине. Вечером мы втроем совершили "восхождение вниз".

"Почему же вниз?" –

удивлялся всю дорогу простак.

"Диалектика" –

совершенно серьезно отвечал Толстой".

 

Алексей Толстой в луже

 

Илья Эренбург со слов Максимилиана Волошина рассказывал, что однажды на башне у Вячеслава Иванова

"зашел разговор о Блаватской и Штайнере. Толстому захотелось показать, что он тоже не профан, и вдруг он выпалил:

"Мне в Берлине говорили, будто теперь египтяне перевоплощаются…"

Все засмеялись, а Толстой похолодел от ужаса".

Много лет спустя у Алексея Николаевича спросили, не выдумал ли Макс эту историю с египтянами. Толстой рассмеялся:

"Я, понимаешь, сел в лужу…"

 

Великий Абрам

 

Когда в Москву приезжал Андре Жид, Абраму Эфросу поручили сопровождать известного писателя. Андре Жид вернулся во Францию, написал об СССР совсем не то, что от него ожидали в Москве, и Эфроса сослали. Но "времена были еще вегетарианские", и Эфрос попал в Ростов Великий – совсем недалеко от Москвы. Узнав об этом, Мандельштам сказал:

"Это не Ростов – великий, это Абрам – великий".

 

Оговорка Дельвига

 

Зимой с 1826 на 1827 г. Лев Сергеевич Пушкин был постоянно в дурных отношениях со своими родителями, за что Дельвиг часто его журил, говоря, что отец его хотя и пустой, но добрый человек, мать же и добрая и умная женщина. Лев Пушкин возразил, что

"мать ни рыба, ни мясо".

Дельвиг вдруг разгорячился, что с ним случалось очень редко и к нему нисколько не шло, и ответил:

"Нет, она рыба".

Интересно, а что бы сказал Фрейд об этой оговорке?

 

Ошибка Тургенева

 

Александр Иванович Тургенев (1785-1846) был довольно рассеян. Однажды обедал он с Карамзиным у графа Сергея Петровича Румянцева (1755-1838). Когда за столом Карамзин подносил к губам рюмку вина, Тургенев сказал ему вслух:

"Не пейте, вино прескверное, это настоящий уксус".

Он вообразил себе, что обедает у канцлера графа Николая Петровича Румянцева (1754-1826), который за глухотою своею ничего не расслышит.

 

Редкая прогулка

 

Уже упоминавшийся А. И. Тургенев был настоящим обжорой. Вместимость желудка его была просто изумительной. Однажды после сытного и обильного завтрака у церковного старосты Казанского собора он отправился на пешую прогулку.

Это было довольно удивительно для его знакомых, так как Тургенев не очень любил ходить пешком. Вот один из встречных знакомых и спросил его:

"Что это вздумалось тебе идти гулять?"

На что Тургенев спокойно ответил:

"Нельзя не пройтись, мне нужно проголодаться до обеда".

Впрочем, этот же анекдот приписывают и Крылову.

 

Пиши мизинцем!

 

Николай Иванович Греч (1787-1867) однажды где-то напечатал, что Булгарин (Фаддей Венедиктович, 1789-1859) в мизинце своем имеет более ума, нежели все его противники.

Вяземский записал, что его знакомый N по этому поводу сказал:

"Жаль, что он в таком случае не пишет одним мизинцем своим".

 

Экспромт Шатрова

 

Почти неизвестный ныне поэт Николай Михайлович Шатров (1765-1841) обладал способностью импровизировать, и эти экспромты нередко потешали его современников. Раз у него спросили мнение о стихах Жуковского "Певец в стане Русских воинов" и "Певец в Кремле". Шатров ответил:

"В стане Русских певец

Удалой молодец;

Хоть и много он пьет,

А ни слова не врет.

Но в Кремле наш певец,

Что болтливый скворец,

Хоть ни капли не пьет,

А что слово, то врет".

Этот экспромт стал широко известен в публике. В.А. Жуковский обиделся и при случае написал о Шатрове, что стихотворец постоянно заботится о том, как бы

"известное и обыкновенное сказать необыкновенным образом".

Но это высказывание Жуковского относится к духовным стихам Шатрова, а приведенный экспромт, по-моему, хорош.

[Yorik]

Ермил Иванович Костров: анекдоты из жизни поэта и просто добрейшего человека

 

Поэт Ермил Иванович Костров (1755-1796) практически неизвестен современному читателю, хотя современники очень высоко ценили его талант. По словам А.С. Пушкина, такой крупный поэт, как Михаил Матвеевич Херасков (1733-1807)

"очень уважал Кострова и предпочитал его талант своему собственному".

 

Хотя Костров считал себя продолжателем традиции Ломоносова в российском стихосложении, он одним из первых оценил и одобрил новаторство Державина.

Костров был весьма образованным человеком своего времени, так, например, среди его любимых книг П.А. Вяземский называл гетевского "Вертера" и "освобожденный Иерусалим" Тассо.

 

Несколько своих творений Костров посвятил А.В. Суворову, который очень высоко оценивал стихи нашего героя. Суворов, например, ставил костровскую "Эпистолу" на взятие Измаила выше державинской "Оды", посвященной той же теме, а за "Эпистолу" на взятие Праги (варшавской) Суворов пожаловал Кострову 1000 рублей и прислал ему свое стихотворное послание, в котором есть и такие слова:

"Вергилий и Гомер, о если бы восстали,

Для превосходства бы твой важный слог избрали".

 

Но наибольшую славу Кострову принесли его переводы. Он переводил Вольтера и Апулея [блестящий перевод!], но восхитили современников два других его подвига: первый стихотворный перевод на русский язык "Илиады" Гомера [перевод, правда, не был завершен] и прозаический перевод "Песен Оссиана". Костровский "Оссиан" очень понравился Суворову, а известный писатель и переводчик Федор Васильевич Туманский (?-1805) так в печати оценил труд переводчика:

"Костров, усыновивший Гомера России, приносит новый и приятный дар своему отечеству. Публика, давно уже г. Кострову место между знаменитыми стихотворцами определившая, примет, конечно, сей его труд с признательностью".

 

Сгубило блистательный талант Кострова обыкновенное пьянство, о чем сохранились не только многочисленные анекдоты, но и эпиграмма Державина:

"Весьма злоречив тот, неправеден и злобен,

Кто скажет, что Хмельник Гомеру не подобен:

Пиита огнь везде, и гром блистает в нем;

Лишь пахнет несколько вином".

 

Позднее ему вторил, но с чужих слов, и А.С. Пушкин:

"Когда наступали торжественные дни, Кострова искали по всему городу для сочинения стихов и находили обыкновенно в кабаке или у дьячка, великого пьяницы, с которым был он в тесной дружбе".

 

Современники очень любили Ермила Ивановича за его доброту и простодушие:

"Доброта души его простиралась до того, что он от давал свое последнее в помощь несчастному".

 

Много историй про Кострова можно найти в "Записных книжках" П.А. Вяземского и "Мелочах из запаса моей памяти" Михаила Александровича Дмитриева (1796-1866), племянника известного поэта И.И. Дмитриева. Вот некоторые из них.

 

В застольных беседах Костров рассказывал о себе, что он сын сельского дьяка, но на первой изданной им оде было напечатано, что он сын крестьянина казенной волости.

 

М.А. Дмитриев приводит такой анекдот:

"Костров хаживал к Ивану Петровичу Бекетову, двоюродному брату моего дяди. Тут была для него всегда готова суповая чаша с пуншем. С Бекетовым вместе жил брат его Платон Петрович; у них бывали: мой дядя Иван Иванович Дмитриев, двоюродный их брат Аполлон Николаевич Бекетов и младший брат Н. М. Карамзина Александр Михайлович, бывший тогда кадетом и приходивший к ним по воскресеньям. Подпоивши Кострова, Аполлон Николаевич ссорил его с молодым Карамзиным, которому самому было это забавно; а Костров принимал эту ссору не за шутку. Потом доводили их до дуэли; Карамзину давали в руки обнаженную шпагу, а Кострову ножны. Он не замечал этого и с трепетом сражался, боясь пролить кровь неповинную. Никогда не нападал, а только защищался".

 

Как я уже сказал, Костров любил читать "Вертера". Перечитывая в очередной раз книгу, он заливался слезами. Однажды, воодушевленный книгой Гете, он в духе "Вертера" написал письмо к одной из своих возлюбленных, но оно, увы, не сохранилось до наших дней.

 

Вероятно, та возлюбленная Кострова была его платонической любовью, так как сохранилось много свидетельств о почти монашеском отношении поэта к женщинам. Более того, его покровитель Иван Иванович Шувалов (1727-1797) отвел в своем доме для Кострова комнату рядом с девичьей(!). Однажды в эту комнату зашел И.И. Дмитриев и увидел следующую картину: Костров сидит в кресле и сшивает какие-то лоскутки, на столе лежит том Гомера [на греческом], развернутый и переплетом вверх, а рядом с Костровым стоит какая-то горничная девушка.

Удивленный Дмитриев спросил:

"Что это вы делаете, Ермил Иванович?"

На что Костров, словно извиняясь, ответил:

"А вот девчата понадовали мне лоскутья, так сшиваю их, чтобы не пропали".

 

Сильным конкурентом Кострова в мастерстве перевода был Александр Андреевич Петров (1763?-1793). Костров обычно негативно отзывался о стихах в переводе Петрова, но выпив вина, отдавал должное мастерству петрова и слушал его стихи с удовольствием.

 

П.А. Вяземский так описывал некоторые черты Кострова:

"Приходя к своим друзьям, Костров снимал для поклона свою треугольную шляпу, а потом садился в углу, надвинув шляпу на глаза, и молча слушал беседу присутствующих. И только если разговор приятелей казался ему интересным, он приподымал шляпу, смотрел на говорившего(-их), а потом снова опускал ее на глаза".

 

Однажды Потемкин захотел увидеть Кострова, и перед его друзьями сразу же встали две очень серьезные проблемы: во что одеть Ермила Ивановича и как уберечь его от того, чтобы он не напился до важного визита. С одеждой решили просто – его друзья, Бекетовы, Дмитриев и другие, - пожертвовали кто что смог. Нарядили Кострова, причесали, напудрили, нацепили шпагу, надели шляпу и отправили в путь. Костров во время всех этих манипуляций вел себя как младенец, то есть позволял делать с собой все что угодно.

Чтобы Костров попал по назначению и не напился по дороге, друзья в отдалении сопровождали его в пути до самых дверей потемкинского дворца. Только увидав, что Костров вошел во дворец, друзья вздохнули с облегчением и отправились по домам.

 

В отдалении от Кострова его друзья шли не потому, что боялись обидеть его, а из-за особенностей походки Кострова. Дело в том, что и трезвый Костров имел очень смешную - нетвердую и шатающуюся – походку. Встречные из-за такой походки часто принимали Кострова за больного или пьяного, вот друзья и стеснялись ходить рядом с ним.

 

Были у добрейшего Кострова и недоброжелатели. Один из них выставил Кострова в своей комедии в самом смешном и нелепом виде. Другой бы оскорбился и вызвал обидчика на дуэль, а Ермил Иванович наоборот, очень любил, когда при нем читали вслух эти сцены, и приговарил при этом об авторе комедии:

"Ах, он пострел, да я в нем и не подозревал такого ума. Как он славно потрафил меня!"

 

Ермил Иванович Костров скончался 20 декабря 1796 года, а за несколько дней до этого его встретил в книжной лавке Карамзин. У Кострова, страдавшего от лихорадки, был очень болезненный вид, и Карамзин спросил его:

"Что это с вами сделалось?"

Костров собрался с силами и тихо ответил:

"Да вот какая беда: всегда употреблял горячее, а умираю от холодного".

[Yorik]

Боборыкин: рассказы Бунина о забытом писателе

Петр Дмитриевич Боборыкин (1836-1921) во второй половине XIX века был одним из наиболее известных российских писателей. Это был чрезвычайно образованный человек и очень плодовитый романист, имя которого теперь почти неизвестно российскому читателю. Боборыкин намного пережил свою литературную славу, и уже в начале XX века его имя стало одним из синонимов бездарного и плодовитого писателя. Хотя стоит заметить, что Боборыкин был пунктуально точен в описании деталей быта и прочих реалий современной ему эпохи.

Боборыкин много лет провел за границей, в совершенстве владел многими иностранными языками и был близко знаком со многими знаменитыми людьми.

Я хочу предложить вашему вниманию, уважаемые читатели, рассказы о Боборыкине, записанные Александром Васильевичем Бахрахом (1902-1985) со слов Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953).

 

В Казанском университете Боборыкин изучал юриспруденцию, а затем увлекся химией. В Дерптском университете он прослушал полный курс на медицинском факультете, но экзаме6н сдавать не стал, а переехал в Петербург, где и сдал экзамен на кандидата административных наук, после чего всецело посвятил себя литературе.

 

Бунин:

“При жизни Тургенева Стасюлевич [Михаил Матвеевич (1826-1911)] считал своим долгом открывать январскую книжку "Вестника Европы" каким-нибудь новым тургеневским романом. Это был, так сказать, новогодний подарок читателю. С 1883-го года это почетное место в журнале досталось Боборыкину. Вот как он тогда расценивался...”

 

Но уже следующее поколение Боборыкина презирало, окрестив его "Пьером Бобо". Это прозвище и осталось за ним до конца жизни.

 

Бунин:

“У него была какая-то природная, не деланная барственность. Всегда чистенький, аккуратно одетый, холеный, всегда в белоснежной, туго накрахмаленной рубашке, а по вечерам неизменно в смокинге. Литературную Москву это тогда поражало”.

 

В Париже Боборыкин вошел в литературные круги и был близко знаком с Флобером, братьями Гонкурами и начинающим Мопассаном, которого он называл просто Ги. О Мопассане Боборыкин мог свысока рассказать Бунину:

“Да, знаете, молодой человек имел большие способности. Много обещал. Отчасти он, конечно, эти обещания оправдал, только - но это между нами - неуч был страшный!”

 

В другой раз он сообщал Бунину о своей встрече с Флобером:

“Встречаю как-то Флобера в фойе Большой Оперы. Разговор случайно зашел о Карфагене. Я и говорю ему:

“Вы бы, Флобер, прочитали то-то и то-то, это вам очень пригодится, а то документация ваша недостаточна”.

Он меня не послушал, видно, поленился, вот и Карфаген его вышел театральным”.

 

Отмечал Бунин книгу Боборыкина "Вечный город", о Риме, и считал, что о Риме конца XIX века мало кто был так хорошо осведомлен.

В Риме Боборыкин удостоился даже личной аудиенции у Папы.

 

Отмечая точность Боборыкина в описании деталей, Бунин сравнивал его с Эмилем Золя:

“У них вообще есть немало общего. Ненавижу такого рода сравнения, но все же скажу: Боборыкин - это русский Зола [так у Бунина]. Если вам нужно ознакомиться с каким-нибудь модным течением в купечестве, в литературе, в буржуазной или рабочей среде, с ее тенденциями, увлечением, с дамскими нарядами или криками моды, вообще с любыми мелочами эпохи восьмидесятых-девяностых годов, непременно почитайте Боборыкина. Он все передавал очень старательно, и материал это вполне добротный. Все же, вероятно, лучшее, что он создал, - а томов у него бессчетное количество, полки не хватит – нашумевший в свое время роман

"Василий Теркин"

”.

 

Бунин отмечал, что в своих разговорах Боборыкин был более блестящ, чем в писаниях, и очень любил поговорить – при нем было трудно даже слово вставить. По этой причине Боборыкин нигде не появлялся вместе со своей женой. Эта обаятельная бывшая артистка также очень любила поговорить, и они друг другу мешали.

 

О своей встрече с Львом Николаевичем Толстым Боборыкин, немного грассируя, рассказывал так:

“Толстой мне все опрощение проповедовал. Я ему и говорю: да, да, Лев Николаевич, это вам свои грехи надо замаливать и о будущем думать. А мне-то что, я не курил, не пил, с женщинами не знался. Я умру спокойно и постучусь в ворота Рая. Апостол Петр и спросит:

“Кто там?”

Я отвечу:

“Это я, Боборыкин!”

Он тогда сразу распахнет передо мной ворота и приветливо произнесет:

“А, пожалуйте, милости просим, Петр Дмитриевич!”

А вы грешили, ох как грешили, Лев Николаевич…”

 

Бунин отмечает, что, рассказывая о своих встречах, Боборыкин

“по-детски широко улыбался своим черепообразным лицом, морща маленький носик и сияя огромной лысиной”.

 

Некоторое время Бунин и Боборыкин жили в гостинице "Лоскутная" на одном и том же этаже. Как-то утром Бунин вместе с Андреевым [Леонид Николаевич Андреев (1871-1919)] и Скитальцем [Степан Гаврилович Петров (1869-1941)] возвращались после ночного кутежа в ресторане "Стрельна". Спутники Бунина были в поддевках, русских рубахах и полусапожках. В коридоре они встретили свежевыбритого "Бобо" в нарядной одежде. Боборыкин одобрительно приветствовал кампанию:

“И вы, значит, сегодня спозаранку…”

Немного смущаясь, Бунин ответил:

“Да мы еще и не ложились, мы из "Стрельны"”.

Боборыкин вначале не понял, потом удивился и, оглядев кампанию, мягко спросил Бунина:

“А что, это с вами - тоже писатели?”

[Yorik]

Анекдоты из жизни музыкантов. Джузеппе Верди

 

Доходы композитора

 

Джузеппе Верди (1813-1901) заработал за свою жизнь больше денег, чем любой другой композитор XIX века или предшествующих эпох. Да и потом только немногим композиторам удалось добиться больших успехов. Верди оставил после себя 282000 лир [10 лир равнялись 3 руб. 60 коп. серебром Российской Империи], не считая поместья Санта Агата и другого имущества.

 

Верди - землевладелец

 

В своем поместье Верди не только сочинял такие шедевры, как "Риголетто", "Аида", "Отелло", "Травиату" и "Трубадура", он много времени и внимания уделял и хозяйственным вопросам. По утрам композитор обходил поля и виноградники. Каждый вечер Верди осматривал свой сад, и если обнаруживал какой-нибудь непорядок, то штрафовал своего садовника. Эти деньги откладывались, а в конце года передавались какому-нибудь паралитику.

Верди так гордился своим поместьем, что на визитной карточке в графе "род занятий" указал – землевладелец.

 

Сочинитель

 

Легенда рассказывает, что Верди никогда не садился за рояль, сочиняя музыку, а сразу же записывал ее. Тем не менее, в его доме было четыре пианино, а для настройки какого-либо инструмента Верди отправлял его в Париж.

 

Яд для попугая

 

У Верди был любимый попугай по кличке Лорита, но иногда пронзительные крики птицы раздражали композитора. Однажды попугай так рассердил Верди, что тот решил отравить зловредную птицу, и попросил соседа купить в городе яд. Но когда сосед вернулся с ядом, Верди уже успел остыть и только и смог прошептать соседу:

"Никогда больше не упоминай об этом. Скажи мне только, сколько я тебе должен за яд, и забудь обо всем!"

 

"Аида" и Египет

 

Все знают оперу Верди "Аида", и существует множество рассказов о поездках композитора по Египту. На самом деле, Верди в Египте никогда не был, так как не любил моря, а всю оперу он написал в своем поместье.

 

Провал в консерваторию

 

В 1832 году еще совсем молодой Джузеппе Верди пытался поступить в Миланскую консерваторию. На экзамене он играл на рояле, показывал свои сочинения, но получил следующий ответ:

"Оставьте мысли о консерватории и найдите себе учителей среди городских музыкантов".

Прошло некоторое время и та же самая консерватория начала добиваться права носить имя отвергнутого ею музыканта.

 

Счет за прослушивание оперы

 

После постановки "Аиды" Верди был завален письмами с восторженными отзывами о его новой опере. Однако автор одного из писем писал, что он не разделяет восторгов широкой публики. Сплошь восторженные отзывы прессы и публики заставили его дважды съездить в Парму для прослушивания "Аиды", но он остается при своем мнении, что опере после нескольких спектаклей суждено пылиться в архиве. Заканчивалось это послание так:

"Можете судить, многоуважаемый Верди, каково мое сожаление об истраченных лирах. Прибавьте к этому, что я человек семейный, и такой расход не дает мне покоя. Поэтому я обращаюсь прямо к вам с просьбой возвратить мне потраченные деньги..."

К письму был приложен двойной счет на ж/д билеты до Пармы и обратно, билеты в театр и счет за ужин. Всего на 16 лир.

Тогда Верди поручил своему издателю выплатить деньги автору письма за вычетом четырех лир, истраченных на ужины. Верди написал издателю, что

"синьор мог бы поужинать и дома".

Кроме того, Верди попросил взять с этого человека подписку о том, что он никогда больше не будет слушать опер Верди

"во избежание новых расходов".

 

Верди и критик

 

Закончив оперу "Трубадур", Верди позвал одного видного музыкального критика и ознакомил того с несколькими фрагментами своего нового произведения. Верди поинтересовался мнением критика об услышанном, и тот заявил, что все показалось ему крайне плоским и невыразительным.

Тогда Верди бросился обнимать удивленного критика со словами:

"Как я рад! Ведь если произведение не понравилось вам, то оно, несомненно, понравится публике".

 

Замурованная бутылка

 

Рассказывают, что в Милане напротив театра "Ла Скала" есть трактир, в котором с давних времен собираются музыканты, артисты и прочие любители сцены.

Там под стеклом уже несколько десятков лет хранится бутылка шампанского, предназначенная тому, кто сумеет своими словами, последовательно и вразумительно, пересказать содержание оперы Верди "Трубадур".

Эта бутылка так до сих пор и не обрела своего владельца.

[Yorik]

Анекдоты о литераторах

 

Шоу о часах

 

Английский драматург Бернард Шоу однажды посетил выставку часов. Устроители поинтересовались, какое впечатление она произвела на великого писателя. Он ответил:

"Я не нахожу ни малейшего прогресса. В дни моей юности часы шли с точно такой же скоростью".

 

Шоу о браке

 

высказывался так:

"В этом случае дело обстоит так же, как и в обществе масонов. Те, кто ещё не вступил в это общество, ничего не могут о нём рассказать. Те же, кто уже вступил, вынуждены молчать до конца своей жизни".

 

Шоу на премьере

 

Бернарда Шоу один драматург пригласил на премьеру своей пьесы, но контролёр долго не хотел пропускать его в зал. Только после вмешательства администратора известного драматурга пропустили в зал. Шоу молча просмотрел весь спектакль, а после его окончания подошел к контролеру и протянул ему фунт стерлингов со словами:

"Прошу прощения! Я убедился, что в отношении меня у вас были самые лучшие намерения!"

 

Свифт и Драйден

 

Известный английский писатель Джон Драйден (1631-1700) состоял в отдалённом родстве со Свифтом, который был сыном троюродного брата Драйдена. Однажды Драйден сказал своему молодому родственнику:

"Племянник Свифт, ты никогда не станешь поэтом".

Свифт не забыл этих слов и с тех пор всегда был врагом Драйдена и его славы.

 

Анонима не повесишь!

 

В 1560 году во Франции был опубликован анонимный памфлет "Послание тигру Франции", в котором прямо говорилось о связи Анны д’Эсте, жены герцога Франциска де Гиза, с её родственником кардиналом Лотарингским. Несмотря на усиленные поиски автора памфлета так и не обнаружили, и тогда за опубликование этого сочинения был повешен издатель Мартен Лом.

 

Вольтер о Шекспире

 

Вольтер так говорил о Шекспире:

"Когда я начинал учиться английскому языку, я не понимал, как мог народ столь просвещенный уважать автора столь сумасбродного. Но, познакомившись короче с английским языком, я уверился, что англичане правы, что невозможно целой нации ошибаться в чувстве своем и не знать, чему радуется".

 

Нищий язык

 

О французском языке Вольтер говорил, что это нищий, которому надо подавать против его воли.

 

Вольтер об истории

 

высказывался так:

"История, в конце концов, это не что иное, как собрание трюков, которые мы разыгрываем с мертвецами".

 

Освобождённое время

 

Марсель Пруст поместил свой капитал в публичный дом и жил с прибыли, что дало ему возможность написать свой гениальный роман.

 

Джойс и Пруст - им не о чем говорить

 

В одном модном литературном салоне представили друг другу Марселя Пруста и Джеймса Джойса. Они минуту постояли рядом, обменялись условным приветствием и разошлись: им абсолютно не о чем было разговаривать.

[Yorik]

Анекдоты о художниках и их друзьях

 

Орден Ренуара

 

Старый уже Огюст Ренуар (1841-1919) часто ходил с орденом Почётного легиона; он иногда по этому поводу говорил так:

"И в самом деле, случается, ходишь, повесив нос, вдруг замечаешь эту красную ленточку – и вскидываешь голову".

 

Транжира Сезанн

 

Когда у Поля Сезанна (1839-1906) водились денежки, он считал необходимым спустить их до отхода ко сну. Эмиль Золя (1840-1902) называл его транжиром и частенько упрекал за это, на что Сезанн обычно отвечал:

"Чёрт возьми, ты, что же, хочешь, чтобы, если я умру сегодня ночью, мои родители получили наследство?"

 

Сезанн о Коро

 

Художник Антуан Гийме (1842-1918) часто твердил своему приятелю Сезанну о живописи Камилла Коро (1796-1875), на что Сезанн отвечал:

"Ты не находишь, что твоему Коро не хватает темперамента?"

 

Сезанн о Мане

 

Сезанн ценил живопись Эдуарда Мане (1832-1883), но отзывался о его картинах так:

"Он плюётся красками... ему не хватает гармонии, а также и темперамента".

 

Для Салона

 

Однажды Эдуард Мане спросил Сезанна, что он готовит для Салона, и получил ответ:

"Горшок говна!"

 

Эрнест Кабанер

 

В кругу художников-импрессионистов вращался и каталонский музыкант Эрнест Кабанер (1833-1881), который был хорошим приятелем Сезанна, а также многих известных поэтов.

Благодаря его приятелям словечки Кабанера быстро разлетались по всему Парижу. Вот лишь несколько примеров:

"Я войду в историю, главным образом, как философ".

"Мой отец был человеком типа Наполеона, только менее глупым".

Пройдя как-то в похоронной процессии, Кабанер заявил:

"Я и не знал, что я так известен – со мной здоровался вчера весь Париж".

 

Кабанер в осаде

 

Во время осады Парижа Кабанер спросил у поэта Франсуа Коппе (1842-1908):

"Откуда эти снаряды?"

Коппе:

"Очевидно, это осаждающие, которые в нас стреляют".

Кабанер (после паузы):

"Что, это всё пруссаки?"

Взбешённый Коппе:

"А вы хотите, чтобы кто это был?"

Кабанер (меланхолично):

"Не знаю... Другие народности".

 

Тишина по Кабанеру

 

Однажды Кабанера спросили:

"Можете ли вы передать тишину в музыке?"

Кабанер ответил не задумываясь:

"Для этого мне понадобится содействие, по крайней мере, трёх военных оркестров".

 

Судьба переписки

 

Сезанн сохранил все письма Золя и вернул их все до единого писателю по первой же просьбе последнего.

Золя же уничтожил все письма Сезанна.

 

Утрилло и извозчик

 

Французский художник Морис Утрилло (1883-1955) злоупотреблял алкоголем, что негативно сказывалось на его здоровье и, соответственно, внешнем виде. Однажды, вылезая из экипажа, он протянул извозчику монету:

"Вот вам франк, и выпейте за мое здоровье!"

Извозчик внимательно посмотрел на Утрилло и сказал:

"Сударь! Вам придется добавить. У вас такой вид, что одной монеты будет недостаточно".

[Yorik]

Анекдоты о художниках и их друзьях

 

Дега.

 

Домосед Дега

 

Незадолго до Великой войны один французский аристократ обратился к Дега:

"Почему, мсье Дега, вы никогда не покидаете Монмартр? Отчего бы вам не съездить со мной в Сен-Жерменское предместье?"

И получил ответ:

"Господин граф, оставьте меня на моей навозной куче".

 

Отзыв Золя

 

В 1886 году на званом обеде в честь выхода в свет романа Золя "Творчество" среди гостей разгорелся спор о современных художниках, в первую очередь о Мане и Моне. Золя отстаивал свой тезис, что ни один художник нового направления не достиг результатов, сравнимых с тем, чего добились по крайней мере три или четыре современных писателя, вдохновлённых теми же идеями, провозгласивших те же эстетические принципы. Писателю заметили, что в таком случае ему следует обратить внимание на Дега. Золя, проявив свою ограниченность, сказал на это:

"Я не могу согласиться с тем, что человек, всю свою жизнь писавший одних только балерин, может соперничать в силе и широте ума с Флобером, Доде или Гонкурами".

 

Об Уистлере

 

Однажды Дега сказал Уистлеру по поводу его "жизни напоказ":

"Мой дорогой друг, вы ведёте себя так, словно у вас нет ни капли таланта!"

О самом Уистлере Дега отзывался так:

"С ним невозможно разговаривать, он тут же заворачивается в плащ и отправляется к фотографу!"

 

Деревья

 

Указав на группу деревьев в Буживале, Дега сказал:

"Как были бы они прекрасны, если бы их написал Коро!"

 

Как кошка

 

На одной из картин Дега изобразил женщину, которая, выходя из ванной, рассматривает свою руку. Дега сказал по этому поводу:

"Это животное человеческой породы, занятое собой: словно кошка, которая вылизывает себя".

 

Дега и модели

 

Амбруаз Воллар в своих воспоминаниях отмечал взаимоотношения между Дега и его натурщицами:

"Когда всё шло хорошо, он напевал, обычно какой-нибудь старый мотив... Случалось, что Дега подшучивал над своими моделями.

"Ты – редкий случай. У тебя зад в форме груши, как у "Джоконды", -

говорил он натурщице, и та, не помня себя от гордости, шла всюду показывать свой зад.

Но если он сам позволял себе фамильярный тон в мастерской, то своим моделям он не прощал ни малейших шуток или замечаний. Как-то раз во время работы одна из моделей, которой он очень дорожил, запротестовала:

"Разве это мой нос, мсье Дега? У меня никогда не было такого носа!"

Он немедленно выгнал её вон и выбросил ей вслед её одежду. Ей пришлось одеваться на лестнице".

 

О Фантен-Латуре

 

В Салоне Дега подвели к картине Фантен-Латура "Женщина с цветами на корсаже". Дега быстро отреагировал:

"Фантен-Латур очень талантлив, но держу пари, он никогда не видел цветов на корсаже женщины".

 

Плохо вижу!

 

Дега часто говорил, что Эжен Каррьер – великий живописец. Но вот в Салоне один критик стал восхищаться новыми полотнами Каррьера, задержав перед ними Дега. На этот раз Дега сказал:

"Сегодня я недостаточно хорошо вижу".

 

Пробую

 

Как-то в Салоне Дега внимательно рассматривал каждую картину и вдруг заметил:

"Подумайте только, никто из всех этих художников никогда не задавал себе вопрос: что нужно сделать в живописи?"

Случившийся тут же критик поинтересовался:

"Что же нужно сделать?"

Дега:

"Если бы я это знал, я бы уже давно сделал. Я всю жизнь пробую".

 

О живописи

 

В том же Салоне к Дега подошёл художник Жан Вибер:

"Мсье Дега, вы должны пойти на нашу выставку акварелей!"

Потом он покосился на поношенное пальто Дега:

"Наши рамы и ковры, может быть, покажутся вам чересчур богатыми, но, в конце концов, ведь живопись тоже предмет роскоши".

Дега парировал:

"Ваша, мсье, да, а наша – предмет первой необходимости".

 

Указатель имён

 

Жан Вибер (1840-1902).

Амбруаз Воллар (1866-1939).

Жюль де Гонкур (1830-1870).

Эдмон де Гонкур (1822-1896).

Эдгар Дега (1834-1917).

Альфонс Доде (1840-1897).

Эмиль Золя (1840-1902).

Эжен Каррьер (1840-1906).

Камиль Коро (1796-1875).

Эдуард Мане (1832-1883).

Клод Моне (1840-1926).

Джеймс Уистлер (1834-1903).

Гюстав Флобер (1821-1880).

Анри Фантен-Латур (1836-1870).

[Yorik]

Анекдоты о литераторах

 

Мистификации Мериме: "Театр Клары Газуль"

 

Мир литературы часто потрясают различные мистификации, и некоторые из них связаны с именем Проспера Мериме (1803-1870). В 1825 году во Франции вышла книга под названием "Театр Клары Газуль". В предисловии к пьесам, якобы переведённым с испанского, говорилось, что их написала некая актриса, дочь священника, игравшая в театре Кадиса, но вынужденная уехать их своей страны.

В книге был помещён и портрет этой несуществующей актрисы Клары Газуль, но на самом деле это был портрет самого Мериме в женской одежде с крестиком на груди.

Нексколько дней весь Париж говорил об этой загадочной актрисе и её пьесах, а Мериме с друзьями от души потешался над этими разговорами.

Вскоре один из приятелей Мериме проболтался, и тайна Клары Газуль была раскрыта. Однако никто не осудил Проспера Мериме за его выходку, настолько она казалась безобидной. Наоборот, все наперебой хвалили молодого автора, а один из критиков даже написал, что родился новый Шекспир.

 

Мистификации Мериме: "Гузла"

 

Другая мистификация Мериме была более длительной и более блистательной и "продуктивной". Через пару лет после "Театра Клары Газуль" Мериме уже от своего имени выпустил сборник народных песен, собранных в Далмации, то есть на территории бывшей Югославии и переведённых им лично. Сборник назывался "Гузла" (якобы, гусли), а тесты песен Мериме записал во время их исполнения неким бардом по имени Гиацинт Магланович. Магланович якобы исполнял эти песни, аккомпанируя себе на гузле (гуслях?), а Мериме записывал тексты, а потом и перевёл их на французский язык. На то, что название этого сборника составлено из тех же букв, что и имя "испанской" актрисы, никто не обратил внимания.

"Гузла" имела большой успех во Франции и даже стала известна за её пределами. На эту мистификацию купился и А.С. Пушкин, который перевёл несколько песен из этого сборника на русский язык под названием "Песни западных славян".

 

Натурализм Золя

 

Романы Эмиля Золя (1840-1902) часто упрекают в излишнем натурализме. Посмотрим, как рождался этот натурализм на примере романа "Нана".

В один из дней 1877 года Золя зашёл в мастерскую к Эдуарду Мане (1832-1883), который рисовал портрет Генриетты Оже (Озе), актрисы, находившейся на содержании у принца Оранского. Генриетта весело щебетала о жизни содержанки, приправляя свой рассказ весьма фривольными сценками из жизни высокопоставленных особ, а Золя, который никогда ещё не был вхож в высший свет, укрывшись за одним из холстов, спешно заносил в записную книжку всё услышанное. С самой Генриеттой Оже писатель не обмолвился и парой слов.

Из этих-то заметок и родился замысел романа "Нана".

Так как собственного опыта общения с высокооплачиваемыми кокотками у Золя не было, то он стал записывать рассказы друзей и знакомых.

При описании званого обеда у Нана Золя воспользовался газетным отчётом об обеде у министра Шарля-Луи де Фрейсине (1828-1923), опубликованном 6 ноября 1878 года. Писатель полностью скопировал список блюд, поданных на этом обеде.

Вот так создавались "натуралистические" романы Эмиля Золя.

Да, кстати: после выхода этого романа Золя портрет актрисы Генриетты Оже, написанный Эдуардом Мане, стали называть "Нана".

 

Ривароль и Флориан

 

Однажды французский писатель Антуан де Ривароль (1753-1801) [он очень настаивал на своём дворянском происхождении] встретил на улице баснописца Флориана (1755-1794), у которого из кармана торчала рукопись.

Ривароль считал этого поэта полной бездарностью, поэтому, потрепав собрата-писателя по плечу, сказал:

"Будьте осторожны, мсье Флориан: если вас не узнают, то могут обокрасть".

 

Остроты Ривароля

 

Известный натуралист граф де Бюффон (1707-1788) в своё время помог Риваролю стать известным в кругу французских литераторов. Как-то он встретил Ривароля и поинтересовался:

"Что вы думаете о моём сыне?"

Ривароль сразу же ответил:

"Ваш сын – самая неудачная глава в вашей "Естественной истории".

 

О Мирабо (1749-1791) Ривароль отзывался почти с почтением:

"Месье де Мирабо – единственный человек в мире, кто полностью оправдывает свою репутацию. Это ужасный человек. Ради денег он готов на всё, даже на добрые дела".

 

О некоем шевалье де Понсе, который не отличался излишней аккуратностью, Ривароль отозвался так:

"Он способен испачкать даже грязь".

 

Курбе у Дюма

 

Однажды художник Густав Курбе (1819-1877) зашёл к Александру Дюма-отцу (1802-1870), с которым он ещё не был знаком. Лакей преградил ему путь:

"Господин Дюма не принимает".

Курбе проявил настойчивость:

"Передайте ему мою визитную карточку".

Лакей исполнил его просьбу и, вернувшись, сказал:

"Вас просят войти".

Курбе застал Дюма, сидящим в ванне, из которой писатель с улыбкой сказал художнику:

"Рад с вами познакомиться! Раздевайтесь и залезайте в ванну – здесь нам будет гораздо удобнее беседовать".

[Yorik]

Анекдоты о художниках и их друзьях

 

Снова Дега

 

Портрет жены Мане

 

Осенью 1865 года Дега написал портрет Эдуарда Мане с женой Сюзанной Мане (урождённая Леенхофф, 1829-1906), играющей на фортепиано, и подарил его своему другу. Мане не понравилось изображение жены, и он отрезал правую часть холста. Оскорблённый Дега забрал картину обратно и довольно долго был в ссоре с Мане.

Дега хотел восстановить портрет в первоначальном виде, но так и не собрался проделать эту работу.

 

“Я работаю...”

 

Жанна Февр, одна из племянниц Дега, вспоминала:

"Братья художника сохранили дворянскую частицу "де". Свои первые картины Дега подписывал "де Га", но вскоре стал писать свою фамилию слитно. Когда один из друзей спросил, почему он так поступает, дядя ответил:

"В дворянстве не привыкли трудиться, а я работаю; поэтому мне больше пристало имя простолюдина".

 

Рисунок Энгра

 

Однажды журналист Джордж Мур (1852-1933) в мастерской Дега рассматривал недавно купленный художником рисунок Энгра. Заметив интерес Мура к рисунку, Дега сказал:

"Это рисунок женской руки, сделанный Энгром. Взгляните на ногти, как они прорисованы; вот что значит гений! Руку человека он видит такой прекрасной, такой удивительной и такой необыкновенно сложной для выражения, что он мог бы уединиться на долгие годы, довольствуясь только прорисовыванием ногтей!".

 

Скучно развлекаться

 

Когда Дега перевалил за 70, доктор заявил художнику, что воздух мастерской ему вреден:

"Вам нужно больше гулять. К тому же эти прогулки могут вас развлекать".

Дега ответил:

"Но, друг мой, мне скучно развлекаться".

 

Рамы Дега

 

Цвета рам для своих картин Дега всегда подбирал самостоятельно, пользуясь красками, которыми обычно красили садовые стулья.

Джеймс Уистлер (1834-1903) частенько подшучивал над Дега:

"Ваши садовые рамы..."

 

Бабочки Ренуара и Лами

 

В художественной лавке Нуази-ле-Гран некий любитель рассматривал акварели Эжена Лами (1800-1890). Он показал одну из них Дега:

"Посмотрите, мсье Дега, правда, это похоже на крылья бабочек, как вы сказали однажды о полотнах Ренуара?"

Дега сухо ответил:

"Да, но Ренуар

сажает

бабочек на свой холст, а Лами

прибивает

их гвоздями".

 

“Дом нового искусства”

 

Французский историк Даниель Алеви (1872-1962) так написал об отношении Дега к "новому" искусству [“l’art nouveau”]:

"Дега считал, что гомосексуализм и "вкус" неотделимы друг от друга. Совсем недавно [1895 год] открылся "Дом нового искусства", где молодые женщины продают красивые вещи. Дега говорит:

"Хорошо сделали, что поставили туда женщин. Если бы там были мужчины, полиция бы уже прикрыла его".

 

Об искусстве

 

Дега:

"Искусство для народа! Какое убожество! Прекрасное – это тайна".

 

Рабочие принадлежности

 

Один богатый любитель живописи как-то сманил танцовщицу, позировавшую художникам. Он угощал её портвейном и бисквитами, чего бедные художники не могли ей предложить. Встретив этого господина в опере, Дега сказал ему:

"Мсье, вы не имеете права отнимать у нас наши рабочие принадлежности".

 

Ослеплённый Дега

 

Когда Дега и Мане помирились после трёхлетней ссоры, Дега пришёл в мастерскую Мане. Он рассматривал эскизы Мане, его пастели, мало говорил и всё жаловался, что у него устали глаза, что он плохо видит.

Через несколько дней Мане встретил одного своего приятеля, который сказал ему:

"На днях я встретил Дега, когда он выходил от Вас. Он был в восторге, он был просто ослеплён всем, что вы ему показали".

Мане ответил:

"Ах, свинья! Ведь он мне ничего не сказал".

[Yorik]

Анекдоты о литераторах

 

Марк Твен. Борис Пастернак

 

Фотография поклонника

 

Один из почитателей Марка Твена посчитал, что он внешне очень похож на писателя и прислал ему свою фотографию с таким текстом:

"Что Вы думаете насчёт столь поразительного сходства?"

Марк Твен ответил:

"Ваша фотография похожа на меня больше, чем я сам. Поэтому я вставил её в рамку и повесил в ванной комнате вместо зеркала, чтобы, смотрясь в неё, бриться по утрам".

 

Твен о генерале Гранте

 

Однажды Марка Твена попросили выступить на банкете в честь генерала Гранта. К удивлению присутствующих, Марк Твен начал с того, что будущее Соединённых Штатов пока что находится в трёх или четырёх миллионах детских колыбелей:

"В одной из них находится младенец, который в один прекрасный день станет генералом аншефом. Сейчас, возможно, он предпринимает стратегические усилия, пытаясь запихнуть себе в рот боль¬шой палец ноги".

В зале всё стихло, а смущённые гости не знали, куда деваться и на что смотреть. Марк Твен, тем временем подошёл к концу своей речи:

"Пятьдесят шесть лет назад генерал Грант пытался предпринять такую же операцию. Ребенок обещал стать личностью, и вряд ли кто из присутствующих усомнится в том, что ему это прекрасно удалось".

Бурными аплодисментами публика встретила окончание этой странной речи.

 

Поправим художника

 

Зайдя в гости к художнику Джеймсу Уистлеру, Марк Твен подошёл к только что законченной картине и, указав на облако, сказал:

"На вашем месте, мистер Уистлер, я бы убрал вот это".

И сделал вид, что стирает облако.

Уистлер взволнованно воскликнул:

"Осторожно, картина ещё не высохла!"

На что Твен спокойно ответил:

"Ничего, я в перчатках".

 

Насмешник круче Твена

 

Однажды в книжной лавке Марк Твен столкнулся с ещё большим насмешником, чем он сам. Твену приглянулась книга за 4 доллара, но прежде чем заплатить, он обратился к продавцу:

"Как журналист, я, конечно, имею право на скидку, не правда ли?"

Продавец ответил:

"Безусловно!"

Твен решил продолжить и начал прикалываться:

"Позвольте заметить, что я являюсь также автором нескольких романов, и поэтому цена для меня должна быть тоже снижена".

Продавец был спокоен:

"Хорошо, согласен".

Твен разошёлся:

"Кроме того, я являюсь акционером вашего торгового дома и поэтому в соответствии с уставом пользуюсь 20-процентной скидкой".

Продавец согласился и с этим доводом:

"Договорились".

Вывести продавца из себя Твену никак не удавалось, и он решил нанести завершающий удар:

"Наконец, разрешите мне представиться. Когда вы узнаете моё имя, то, конечно, сделаете мне дополнительную скидку. Меня зовут Марк Твен. Итак, сколько я вам должен?"

Вот тут продавец и сделал свой выпад:

"Вы ничего не должны, мой дорогой метр. Пройдите в кассу, вам сделают отметку в кредитной карточке: это я вам должен целый доллар".

Ответ продавца вначале обескуражил Твена, а потом писатель расхохотался и заплатил в кассе четыре доллара.

 

Автограф Твена

 

После знакомства с Уинстоном Черчиллем Марк Твен прислал новому другу собрание своих сочинений в 25 томах. На каждом томе Твен написал:

"Быть добродетельным – благородно. Учить же других быть добродетельными – ещё благороднее. И гораздо менее хлопотно".

 

Пастернак и Нейгауз

 

Зинаида Николаевна Пастернак, жена Бориса Пастернака, вначале была женой музыканта Густава Нейгауза, друга поэта. Поэт увёл женщину у музыканта, но мужчины остались друзьями. Борис Пастернак даже посвятил Нейгаузу стихотворение, в котором есть такие строки:

“Давным-давно

Смотрел отсюда я за круг Сибири,

Но друг и сам был городом, как Омск

И Томск, - был кругом войн и перемирий

И кругом свойств, занятий и знакомств”.

Когда Нейгауз услышал эти стихи в исполнении автора, он весело воскликнул:

“Почему только Омск или Томск? Это отвратительные города с ужасными уборными!”

Пастернак расхохотался, обнял Нейгауза, и они расцеловались.

 

Обидчивый Пастернак

 

Борис Пастернак был обидчив и даже злопамятен. Он, например, никогда не повторял своё предложение, если однажды натыкался на отказ.

 

Сердитый Пастернак

 

Во время дружеских бесед Борис Пастернак называл уменьшительными именами тех людей, на которых сердился, так что если он называл кого-нибудь Колькой, Сашкой или Серёжкой, то комментарии не требовались.

 

Беседа с Пастернаком

 

В разговорах даже с малознакомыми людьми Борис Пастернак мог использовать непроверенные слухи и сплетни. Кроме того, он не слишком жаловал питерских поэтов ещё с молодых лет. Вот какая беседа была у него с молодым поэтом Николаем Вильмонтом летом 1921 года.

Пастернак поинтересовался у гостя:

"А кого вы любите из современников?"

Вильмонт честно ответил:

"Гумилёва и Мандельштама. И, конечно, Блока".

Такой ответ вызвал неудовольствие Пастернака, который резко напал на собеседника:

"Гумилёва и Мандельштама? Но ведь даже Кузмин лучше пишет".

Вильмонт очень хотел понравиться Пастернаку, и он начал выкручиваться:

"По крайней мере, они умеют делать стихи".

Ответ пришёлся Пастернаку по душе, и он пустился в пространные рассуждения:

"Да, да, да, да! Конечно! Умеют. Но... Они запрягают в пролётку игрушечных лошадок. Знают про сбрую, про дугу и подпругу. Мандельштам? Он, поди, тоже знает про подпругу, и чтобы седло не сползало".

Пастернак посмеялся своей шутке и продолжил:

"Подождите! Он же служил в лейб-гвардии – рядовым, конечно. Его Гумилёв определил через влиятельных особ женского пола. Но тот – офицер и гвардеец "со связями". Любил "высший свет", хоть от него и следа не осталось, и продолжает любить, наверное, - как Оскар Уайльд. Я жил в Петербурге и немного их знаю".

Тут Пастернака вызвали в другую комнату, а когда он вернулся, Вильмонт уже освоился, понял, что на современниках он много не выиграет, и выпалил новую версию:

"Но больше всего я люблю Гётё. Вы ведь меня только о современниках спрашивали".

Это было попадание в яблочко, так как Пастернак радостно ухватился за новую тему:

"Вот с этого бы и начать! Гёте... Да, вот это свобода. Как прелюды Шопена. То есть совсем непохоже".

И Пастернак ещё долго рассуждал о поэзии и музыке.

Да, кстати - Вильмонт понравился Пастернаку.

 

Пастернак о поэзии

 

Однажды в беседе Борис Пастернак рассуждал о поэзии:

"Поэзия должна быть проста и воздушна, как Верлен или как

"Позарастали стёжки-дорожки

Там, где гуляли милого ножки".

Да, в жизни всё опасно. Нет, нет! Я тоже люблю наблюдать. Но это скорее для прозы".

 

Указатель имён

 

Александр Александрович Блок (1880-1921).

Поль Верлен (1844-1896).

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986).

Иоганн Вольфганг Гёте (1749-1832).

Улисс Симпсон Грант (1822-1885).

Николай Степанович Гумилёв (1886-1921).

Михаил Алексеевич Кузмин (1872-1936).

Осип Эмильевич Мандельштам (1891-1938).

Густав Генрихович Нейгауз (1888-1964).

Борис Леонидович Пастернак (1890-1960).

Зинаида Николаевна Пастернак (урождённая Еремеева, в первом браке Нейгауз, 1897-1966).

Марк Твен (Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс, 1835-1910).

Оскар Уайлд (1854-1900).

Джеймс Уистлер (1834-1903).

Уинстон Черчилль (1874-1965).

Фредерик Шопен (1810-1849).

[Yorik]

Дидро вспоминает

 

Дидро в 1784 году записал:

"Когда мы были молодыми, мы, Монтескье, Бюффон, президент де Бросс и я, несколько раз ходили в бордель. Из всех нас, если он хорошо подготавливался, президент был наиболее импозантной фигурой".

 

Шелли о Байроне

 

В декабре 1818 года Шелли писал Пикоку:

"Лорд Байрон связывается с женщинами самого низкого происхождения, его гондольеры находят их прямо на улицах. Он сговаривается с отцами и матерями, чтобы те продавали ему своих дочерей. Он водится с подонками, которые совсем утратили человеческий вид и лицо, и которые без зазрения совести признаются в таких вещах, о которых в Англии не только не говорят, но и. я думаю, не всегда подозревают".

 

Любовница Байрона

 

В Венеции Байрон познакомился с Маргаритой Коньи, прекрасной женой булочника, которая надолго стала его постоянной пассией. Байрон называл её Форнариной (также называл свою известную любовницу Рафаэль) и писал о ней так:

"Через несколько дней мы с ней поладили, и в течение двух лет, когда я имел больше женщин, чем могу сосчитать или перечислить, она одна имела надо мною власть, которую часто оспаривали, но не могли пошатнуть. Как она сама публично заявляла:

"Ничего, пусть у него их будет 500, он всё равно ко мне вернётся".

Маргарита даже выучилась читать, чтобы знать от кого и о чём говорилось в письмах, которые получал Байрон.

 

Кропоткин об Уитмене

 

Корней Чуковский однажды беседовал с Петром Кропоткиным о литературе и литераторах.

Об Уитмене Кропоткин отозвался так:

"Никакого, к сожалению, не питаю к нему интереса. Что это за поэзия, которая выражается прозой. К тому же он был педераст! Помилуйте, как это можно! На Кавказе – кто соблазнит мальчика – сейчас в него кинжалом!"

 

Кропоткин об Уайльде

 

Об Оскаре Уайльде, с которым Кропоткин был немного знаком, он отзывался тоже неблагоприятно:

"У него была такая милая жена... Двое детей. Моя жена давала им уроки. И он был талантливый человек. Элизе Реклю говорил, что написанное им об анархизме нужно высечь на медных досках, как это делали римляне. Каждое изречение – шедевр. Но сам он был пухлый, гнусный, фи! Я видел его раз – ужас!"

Чуковский попытался “купить” Кропоткина:

"В “De Profundis” он назвал Вас “белым Христом из России”.

Но это не смягчило Кропоткина:

"Чепуха. “De Profundis” – неискренняя книга".

 

Удача Констана

 

Бенджамен Констан был очень азартным игроком, и однажды удача улыбнулась ему: после игры он вышел из-за стола с шляпой, доверху наполненной золотыми монетами. Констана сразу же окружил рой улыбающихся девочек, но тут под тяжестью золота его шляпа прорвалась, и на пол посыпались монеты. Моментально всё лицо Констана было покрыто ласковыми поцелуями, особенно досталось глазам, и когда он смог вырваться из сладостного плена, часть выигрыша бесследно исчезла.

Позднее Бенджами Констан со смехом рассказывал своим друзьям об этом происшествии.

 

Бестактность Дюма

 

Дело было в 1833 году, когда Жорж Санд потребовала, чтобы Сент-Бёв доставил к ней Александра Дюма, отца; разумеется. Из этой затеи ничего не вышло, и тогда она переключилась на Мериме.

Мериме провёл ночь с Жорж Санд, но он натолкнулся на такую фригидность со стороны партнёрши, что у него ничего не вышло. Жорж Санд была очень раздосадована этим обстоятельством и на следующий день рассказала об этом происшествии своей лесбийской партнёрше Мари Дорваль. Вскоре Мари Дорваль конфиденциально пересказала эту историю своему любовнику Александру Дюма, а тот позволил себе бестактность публично намекнуть на такое забавное событие.

Жорж Санд была в ярости, сказала, что её публично оскорбили и попросила одного из своих любовников, Гюстава Планша, вызвать Дюма на дуэль. К счастью, секундантам удалось примирить враждующие стороны, и дуэль не состоялась.

 

Мериме и актриса

 

Однажды в одной из задних комнат загородного дома своего приятеля Мериме подстерёг полуголую актрису Полину (второстепенная актриса Опера, но очень хорошенькая) и попытался ею овладеть. Неожиданно писатель встретил ожесточённый отпор, но без криков, и тогда пригрозил, что изнасилует Полину.

Глядя прямо в глаза Мериме, актриса сказала:

"Вы, конечно, значительно сильнее меня и можете меня изнасиловать. Но что вам даст? Вы и сами не получите никакого удовольствия, и мне его не доставите. А если бы вы пробудили во мне желание переспать с вами, я доставила бы вам большое удовольствие, да и сама кое-что получила бы".

Мериме выпустил красавицу, а через несколько дней Полина выполнила своё обещание.

 

Указатель имён

 

Джордж Гордон Байрон (1788-1824).

Шарль де Бросс (1707-1777), граф де Турнэ и т.д., президент парламента Бургундии.

Жорж-Луи Леклерк де Бюффон (1707-1788).

Дени Дидро (1713-1784).

Александр Дюма-отец (1802-1870).

Александр Дюма-сын (1824-1895).

Мари Дорваль (Делоне, 1798-1849).

Бенджамин Констан 91767-1830).

Пётр Алексеевич Кропоткин (1842-1921).

Шарль Монтескье (1689-1755).

Проспер Мериме (1803-1870).

Томас Лав Пикок (1785-1866).

Гюстав Планш (1808-1857).

Жан-Жак Элизе Реклю (1830-1905).

Жорж Санд (Аврора Дюпен, 1804-1876).

Шарль Сент-Бёв (1804-1869).

Оскар Уайльд (1854-1900).

Уолт Уитмен (1819-1892).

Корней Иванович Чуковский (Николай Васильевич Корнейчуков, 1882-1969).

Перси Биши Шелли (1792-1822).

[Yorik]

Анекдоты о художниках и их друзьях

 

Дега о Бенаре

 

Художник Поль Бенар был типичным представителем салонной живописи, но с середины 80-х годов XIX века начал в своих картинах использовать некоторые находки импрессионистов. Эдгар Дега высказался о нём так:

"Он летает, словно Меркурий, на наших собственных крылышках, и как Меркурий вороват".

 

Из бесед Дега с Волларом: лошадка и Ренуар

 

Беседуя с Волларом, Дега взял в руки маленькую деревянную лошадку:

"Вот что служит мне моделью, когда я возвращаюсь со скачек. Разве заставишь настоящих лошадей поворачиваться так, чтобы они были освещены, как тебе нужно?"

Воллар попытался возразить:

"Если бы импрессионисты слышали вас, мсье Дега..."

Дега резко перебил Воллара:

"Вы знаете, что я думаю о художниках, которые работают на больших дорогах. Будь я на месте правительства, я отрядил бы бригаду жандармов, чтобы следить за теми, кто пишет пейзажи с натуры. О, я не хочу ничьей смерти и думаю, что для начала можно было бы стрелять дробью".

Воллар попытался исправить ситуацию:

"А Ренуар, разве он не пишет пленер?"

Дега немного успокоился:

"Ренуар – другое дело. Он может делать всё, что ему угодно. Вы видели его кошку, играющую с клубками разноцветной шерсти?"

 

“Сезанны” Гогена

 

Когда Поль Гоген ещё активно занимался биржевой деятельностью, ему удалось впридачу к своему довольно приличному жалованью заработать сорок тысяч франков. Пятнадцать тысяч из этих денег Гоген истратил на покупку картин, в основном, импрессионистов. В его коллекции вскоре оказалось двенадцать полотен Сезанна.

Процветание Гогена оказалось не слишком продолжительным, и вскоре жена стала от него требовать, чтобы он расстался с несколькими “сезаннами” из его коллекции для обеспечения семьи денежными средствами. Гогену очень не хотелось этого делать, и по поводу двух полотен Сезанна из своей коллекции он ответил жене:

"Я очень дорожу моими двумя полотнами Сезанна, поскольку у художника мало законченных вещей, но придёт день, и они станут большой ценностью".

 

Воллар у графини

 

Воллар одним из первых оценил полотна Сезанна и начал скупать их.

Однажды он обратился к графине, муж которой в своё время купил несколько полотен Сезанна, а графиня после смерти мужа отправила их на чердак. Когда Воллар предложил купить эти полотна, графиня высокомерно отвергла его предложение:

"Мосье, это не искусство..."

Воллар продолжал свои попытки переубедить графиню:

"Но картины стоят денег, и если крысы..."

Графиня была неумолима:

"Что ж, пусть мои крысы грызут мои картины!.."

 

Друг Сезанна

 

Один из художников в Эксе в своё время получил в подарок от Сезанна два или три полотна. Воллар узнал об этом и попросил у художника разрешения посмотреть их. Художник категорически отверг все притязания Воллара:

"Сезанн мой друг, а я не выношу издевательства над своими друзьями. Чтобы эти картины не высмеивали в моём присутствии, а кроме того, чтобы не уничтожать такой добротный холст, я пишу поверх".

No comments.

 

Монтичелли о Салоне

 

Художнику Адольфу Монтичелли удавалось существовать продажей своих картин, но он никогда не торговался с покупателями, считая это ниже своего достоинства. На него не действовали ни насмешки, ни хула недругов, и он делал вид, что успех его не интересует. С гордостью он заявлял:

"Мои картины люди будут смотреть через пятьдесят лет".

Однажды ему посоветовали послать свои полотна в Салон.

Монтичелли высокомерно спросил:

"В Салон? Какой Салон?"

Ему попытались вправить мозги:

"Помилуйте, ведь не можете вы не знать о том, что Париж ежегодно приглашает художников всего мира на этот большой праздник искусства".

На это Монтичелли задумчиво ответил:

"Выставлять картины! Забавно! Я знаю, что устраивают выставки животных. Я видел на них великолепных откормленных волов. Но картины... Оля-ля!" –

и расхохотался.

 

Вокруг “Любителя абсента”

 

В 1858 году Эдуард Мане написал картину “Любитель абсента”. Художник Тома Кутюр, в мастерской которого до 1856 года учился Мане, увидев картину, воскликнул:

"Друг мой! Только такой же пьяница, как изображённый здесь, мог написать подобную нелепицу".

В 1859 году эта картина была отвергнута Салоном, за неё проголосовал только Эжен Делакруа. Мане подозревал, что в этом деле не обошлось без интриг Кутюра, и говорил об этом так:

"...Меня утешает, что Делакруа нашёл мою картину хорошей. По крайней мере, мне говорили, что это так. А Делакруа – не то, что мазилка Кутюр. Я не люблю его искусство, но он человек, который знает, чего хочет, и который умеет заставить понять это других. А это уже кое-что".

 

Из шуток Курбе

 

Однажды Гюстав Курбе зашёл к торговцу картинами Дефоржу, где в это время находился художник Диаз де ла Пенья. Курбе указал на одну из его картин и спросил:

"Сколько вы хотите за вашего “Турка”?"

Диаз ответил:

"Но это не Турок, это пресвятая Дева Мария!"

Курбе высокомерно промолвил:

"Ну, так это мне не подходит, мне нужен Турок".

После чего, хохоча с приятелями, Курбе отправился в кафе “Мадрид”.

Диаз же погнался за Курбе, пытаясь сделать ему подножку своей деревянной ногой.

 

Курбе против Мане

 

Эдуард Мане написал свою "Олимпию" в 1863 году, но рискнул выставить её для обозрения только в 1865 году. Он долго колебался и, как пишет критик Э. Базир:

"Надо было, чтобы кто-нибудь подтолкнул его. Этот толчок, которому Мане не смог противостоять, исходил от Бодлера".

Картина вызвала почти всеобщее негодование и множество обвинений в безнравственности. Только Бодлер решительно высказался в поддержку художника.

Даже Курбе, увидев "Олимпию", воскликнул:

"Но это плоско, здесь нет никакой моделировки! Это какая-то “Пиковая дама” из колоды карт, отдыхающая после ванны!"

Мане, узнав про это высказывание Курбе, заметил:

"Курбе надоел нам, в конце концов, своими моделировками! Послушать его, так идеал – это бильярдный шар!"

 

Указатель имён

 

Шарль Бодлер (1821-1867).

Амбруаз Воллар (1866-1939).

Поль Бенар (1849-1934).

Поль Гоген (1848-1903).

Эдгар Дега (1834-1917).

Эжен Делакруа (1798-1863).

Гюстав Курбе (1819-1877).

Тома Кутюр (1815-1879).

Эдуард Мане (1832-1883).

Адольф Монтичелли (1824-1886).

Диаз де ла Пенья (1808-1876).

Огюст Ренуар (1841-1919).

Поль Сезанн (1839-1906).

[Yorik]

Анекдоты о литераторах

 

Визит Фофанова (стихи)

 

Как-то вечером в декабре 1887 года к переводчику Фидлеру пришёл поэт Фофанов. Вот что пишет об их первой встрече Фидлер:

"Разговор почти полностью пришлось вести мне одному, потому что он давал лишь односложные ответы, а в основном молча пялился на моего "Кольцова". Да и в обществе, например, у Ясинского, я обычно видел его лишь безмолвно сидящим в углу дивана".

Дальше их беседа протекала следующим образом.

Фидлер:

"Скажите, стихотворение "С плачем ребёнок родился на свет...", - действительно Ваше от начала и до конца?"

Фофанов в ответ что-то хмыкнул.

Фидлер настаивал:

"Думаю, всё же не Ваше!"

Фофанов:

"Идея заимствована у одного восточного поэта".

Фидлер:

"А Вы не ошиблись? Точно такое же четверостишие есть у Уланда".

Фофанов:

"Я лишь с трудом могу читать и понимать немецкие книги, а кто такой Уланд - знать не знаю".

Фидлер:

"А как имя восточного поэта?"

Фофанов:

"Не помню".

 

Визит Фофанова (альбом)

 

Потом Фидлер стал показывать Фофанову свой альбом с портретами литераторов, и тот начал его медленно листать. Фидлер записывает в своём дневнике:

"Каждый женский портрет он разглядывал с величайшим безразличием, даже на секунду не задерживая на нём внимания; зато каждый мужской портрет, особенно если изображён был безбородый юноша, неизменно пробуждал в нём живой интерес; он спрашивал, кто это и как зовут, и в глазах его мелькали сладострастные искорки".

 

Боденштедт себя хвалит

 

С.А. Венгеров в Вене познакомился с известным немецким писателем и переводчиком Фридрихом Боденштедтом, который был в тот вечер навеселе и сразу же начал хвастаться:

"Наука о России кончится здесь с моей смертью... В Германии меня знает каждый ребёнок!.. Моя поездка в Амернику [в 1881 году] напоминала триумфальное шествие. Я приехал в Милуоки в 11 часов вечера, и меня ждала уже огромная толпа в десять тысяч человек... За одну строчку мне платят сто гульденов!.. Мою книгу об Америке читают во всём мире!.."

По словам Венгерова Боденштедт Тургенева и Л. Толстого назвал шутами.

 

Проделка на танцах

 

Виктор Иванович Бибиков рассказывал о скандале, произошедшем на юбилее у Якова Полонского:

"А было так: начались танцы. Аверкиев, выпив лишнего, подошёл ко мне, поднял меня на руки, как ребёнка (он невероятно силён), перенёс на глазах у публики, онемевшей от ужаса, с одного конца зала в другой, и опустил на ноги перед какой-то молоденькой девушкой со словами:

"Вот вам, барышня, кавалер для кадрили".

 

Писемский и собачка

 

Николай Филиппович Христианович рассказывал следующую историю:

"У меня был щенок, совсем маленький, ещё зубы не прорезались. А тут вернулся из-за границы Писемский и заходит ко мне. Собачка залаяла на него, он прыгнул на диван и закричал в страхе:

"Вот проклятые собаки! Как спокойно чувствовал я себя в Германии, там все они бегают в намордниках. А в России намордники одевают только на писателей!"

 

Недосягаемая дева Аполлона Григорьева

 

Про Аполлона Григорьева Полонский рассказывал так:

"Как известно, белая горячка имеет три стадии: в первой мерещатся чёртики, во второй - зелёный змий, а венец всему – адская дева. Но добраться до этого завершительного состояния удавалось лишь немногим счастливцам; апоплексический удар наступает обычно уже на втором этапе. Идеалом Григорьева была последняя стадия, и он не раз жаловался мне, что всё ещё не может достичь её. Он пил словно изнурённый жаждой, с какой-то невероятной жадностью - но так и умер, не узрев адской девы".

 

Несколько характеристик

 

Христианович в 1888 году дал Фидлеру характеристики некоторых русских писателей:

"С Гончаровым невозможно разговаривать: либо жалуется на свои болезни, либо говорит о своих романах.

 

Достоевский всегда проповедовал терпимость, но был нетерпимейшим человеком на свете, не признававший рядом с собой никаких других богов.

 

Островский в разговоре бывает прямо-таки невыносим; он говорит каждому:

"Что вы в этом понимаете?!"

Если кто-то назовёт портвейн в стакане портвейном, он непременно возразит и скажет, что это херес. Начнёшь доказывать обратное - перебьёт возгласом:

"Во-первых, вы изменили своё мнение, ибо сперва утверждали, что это херес, а теперь утверждаете, что это портвейн; а, во-вторых, вы всегда возражаете: я ведь сказал, что это портвейн, а вы по незнанию, говорили, что херес!"

Своё изложение Христианович закончил фразой:

"Никто так не завистлив к своему ближнему, как русский писатель!"

 

Указатель имён

 

Дмитрий Васильевич Аверкиев (1836-1895), русский драматург и писатель.

Виктор Иванович Бибиков (1863-1892), русский писатель.

Фридрих Боденштедт (1819-1892), немецкий писатель, поэт и переводчик.

Семён Афанасьевич Венгеров (1855-1920), историк литературы, библиограф и литературный критик.

Иван Александрович Гончаров (1812-1891), русский писатель.

Аполлон Александрович Григорьев (1822-1864), русский поэт.

Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881).

Анатолий Иванович Леман (1859-1913), русский писатель.

Александр Николаевич Островский (1823-1886), русский драматург.

Алексей Феофилактович Писемский (1820-1881), русский писатель.

Яков Петрович Полонский (1819-1898), русский поэт.

Лев Николаевич Толстой (1828-1910).

Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883).

Людвиг Уланд (1787-1862), немецкий поэт.

Фёдор Фёдорович [Фридрих Людвиг Конрад] Фидлер (1859-1917), переводчик русской поэзии на немецкий язык.

Константин Михайлович Фофанов (1862-1911), русский поэт.

Николай Филиппович Христианович (1828-1890), русский музыкант и писатель (о музыке).

Иероним Иеронимович Ясинский (1850-1931), русский писатель и журналист.

[Yorik]

Анекдоты о художниках и их друзьях

 

Дега и Мане

 

Дега о толпе

 

О картине художника Альфреда Ролля (1846-1919) “Работа” Дега сказал:

"Там есть пятьдесят фигур и нет толпы. Толпу можно сделать из пяти фигур, но не из пятидесяти".

 

Дега копирует Пуссена

 

В 1870 году Дега поставил свой мольберт в Лувре и целыми месяцами копировал “Похищение сабинянок” Никола Пуссена (1594-1665).

Как написал об этом Джордж Мур (1852-1933):

“Копия ни в чём не уступала оригиналу”.

 

Бронзы Дега

 

Дега всегда любил лепить скульптуры, а когда он стал очень плохо видеть, то полностью перешёл на ваяние. Но почти все его скульптуры оставались в глине или воске, и только пара скульптур была отлита в гипсе. Дега говорил по этому поводу:

"Оставить после себя что-нибудь в бронзе – слишком большая ответственность. Ведь это навечно".

 

Дерьмо и бриллиант

 

Однажды во время спора Эмиль Золя (1840-1902) сказал Стефану Малларме (1842-1898), что в его глазах дерьмо стоит бриллианта.

Малларме ответил:

"Да, но бриллиант встречается реже".

 

Дега и стихи

 

Однажды Дега вместе с Малларме обедал у художницы Берты Моризо (1841-1895). Дега стал жаловаться на трудность поэтической работы:

"Какое ремесло! Я потратил целый день на один проклятый сонет и не продвинулся ни на шаг... И, однако, в идеях у меня недостатка нет. Я полон ими. У меня их даже слишком много..."

Малларме возразил художнику:

"Но, Дега, стихи делаются не из идей, а из слов".

 

Эдуард Мане на дуэли

 

Писатель Луи-Эмиль Дюранти (1833-1880) был близок с Эдуардом Мане и его кругом, они считались друзьями. Однако в 1870 году Дюранти опубликовал статью, в которой содержались резкие и несправедливые отзывы о творчестве Мане. Известно, что художник равнодушно сносил нападки врагов, но тут он был взбешён, и публично, в кафе, дал Дюранти пощёчину. Замять инцидент не удалось, и дуэль должна была состояться.

Вот как она описана в протоколе дуэли:

"Сегодня, 23 февраля 1870 года, имела место дуэль на шпагах в лесу С.-Жермен около 11 часов утра между м-сье Мане и м-сье Дюранти.

Первая и единственная стычка была настолько сильной, что шпаги были повреждены.

М-сье Дюранти получил ранение в правую сторону, под грудью. Рана лёгкая, так как шпага противника упёрлась в ребро. Свидетели, осмотрев рану, заявили, что честь противников удовлетворена, и дуэль продолжаться не может.

В силу чего мы подписали этот протокол. Париж, 23 февраля 1870 года.

Свидетели м-сье Мане: Эмиль Золя, А. Виньо.

Свидетели Дюранти: Е. Шнерб, Поль Лафарж".

Вскоре состоялось примирение дуэлянтов, и их дружба продолжалась вплоть до смерти Мане.

 

Мане и поза Фора

 

В 1877 году Мане выставил в Салоне портрет певца Жана-Батиста Фора (1830-1914) в роли Гамлета. Фор был недоволен портретом – ему не нравилась поза, в которой его изобразил художник.

Фор закал другой портрет у Джованни Бальдини (1845-1931), пригласил Мане посмотреть его и стал расхваливать позу, в которой его изобразил итальянец.

Мане ему возразил:

"Дорогой Фор! Вчера я был в кондитерской Тортони, и многие уверяли, что Бертелье, который делает своим носом и ртом какие угодно гримасы, гораздо талантливее Вас".

Фор хмыкнул:

"Вы очень остроумны, мой дорогой Мане!"

И они пожали друг другу руки. Но Мане не стал менять позу Фора на портрете, а Фор отказался принять портрет, хотя они и оставались в дружеских отношениях.

Кстати, Фор собирал произведения живописи, и в его коллекции насчитывалось 67 работ Мане.

 

Клемансо и Мане

 

Жорж Клемансо (1841-1929) несколько раз позировал в мастерской Мане. Позже он говорил по этому поводу:

"Мне было очень приятно беседовать с Мане! Он так умён!"

Именно Клемансо в 1907, будучи премьер-министром, распорядился о передаче картин “Олимпия” и “Завтрак на траве” из Люксембургского дворца в Лувр.

 

Орден для Мане

 

В конце 1881 года министр искусств Антонен Пруст (1832-1905) на встрече с премьер-министром Леоном Гамбеттой (1838-1882) настоял, чтобы последний дал своё согласие на награждение Мане орденом Почётного легиона. Гамбетта пошёл с этим предложением к Президенту Республики Жюлю Греви (1807-1891). Греви, услышав имя Мане, даже подскочил в своём кресле:

"Мане! Нет, ни за что и никогда!"

Именно Гамбетта располагал реальной властью в Республике, и ему это не понравилось:

"Господин Президент, вопрос об орденах подлежит решению Ваших министров. Мы просим Вас только о подписи, но Вы не имеете права оспаривать наш выбор".

Президент Греви вынужден был проглотить это замечание и подписал указ о награждении.

 

Я – не калека!

 

Однажды Мане зашёл к мадам Виро, которая была одета в стиле Марии-Антуанетты, с кружевом в седых волосах и косынкой на шее. Увидев это, он воскликнул:

"Клянусь, мадам, Ваша замечательная голова – прямо просится на эшафот!"

Тут мадам Виро заметила, что он опирается на трость, и предложила ему стул, но художник отказался:

"Он мне ни к чему, я ещё не калека!"

Мане страдал от боли, но гордость не позволяла ему в этом признаться.

Вернувшись к себе на улицу Амстердам, Мане продолжал восхищаться увиденным, а потом весело заметил:

"Она хотела сделать меня калекой в глазах всех женщин, которые были там! Ах, эти женщины!"

[Yorik]

Анекдоты о литераторах

 

Владимир Соловьёв

 

В феврале 1882 года Фидлер был на лекции Владимира Соловьёва и оставил в дневнике такую запись:

"От трёх до четырёх читал свою “Философию истории” Владимир Соловьёв, внезапно ставший столь знаменитым. Актовый зал был до отказа заполнен студентами. Когда он вошёл, со всех сторон раздались оживлённые хлопки. При ходьбе он сутулится. У него вытянутое интеллигентное удивительное лицо, поражающее своей бледностью; густая шевелюра: чёрные, зачёсанные назад волосы. Он похож на Христа или А. Доде, и один его внешний вид вызывает жгучий интерес. Он говорил громко, внятно и медленно. Лекция состояла исключительно из выводов и посылок. Его идеи самостоятельны, оригинальны и кажутся порой настолько фантастическими, что вызывают желание вступить с ним в спор. Когда он закончил лекцию, снова раздались громкие аплодисменты. Некоторые студенты стали возражать ему..."

 

Визит к Якову Полонскому

 

Фидлер познакомился с Яковом Полонским 10 февраля 1884 года благодаря Всеволоду Гаршину. После посещения Полонского Фидлер оставил любопытную запись с краткой характеристикой присутствующих:

"Были: художник и писатель Каразин (болтун и обманщик), поэты Минский (настоящая фамилия - Виленкин, крайне несимпатичный еврейский юноша) и князь Цертелев (очень симпатичен и красив, как Адонис).

Поначалу я чувствовал себя стеснённо и неуютно и довольствовался ролью безмолвного наблюдателя, но Полонский старался не оставлять меня вниманием, и мы разговорились. Он долго и подробно рассказывал мне о своих знакомствах с писателями:

Лермонтова он никогда не видел, зато видел Пушкина; лично знал Белинского, Добролюбова, Писарева, Аполлона Григорьева, Некрасова, Жуковского, Достоевского и особенно близко - Тургенева. Его простота, искренность и дружелюбие приятно тронули меня".

 

Жёны и сожительницы

 

В конце сентября 1888 года Фидлера навестил Василий Иванович Семевский и рассказал, что А.М. Скабичевский развёлся с женой, С.Н. Южаков - тоже. После этого сообщения Фидлер сделал в своём дневнике такую запись:

"Да, поведение русских писателей в браке, с точки зрения морали, весьма сомнительное.

Н.М. Михайловский живёт с женой известного музыканта Давыдова [в другом месте своих дневников Фидлер пишет о “восхитительной мадам Давыдовой, жене профессора-виолончелиста”], жена Минского бросила своего мужа, у самого В.И. Семевского ещё при жизни В.И. Водовозова был роман с Елизаветой Николаевной, и плодом этого романа оказался Николай Водовозов, коему завтра (1 октября) исполнится 18 лет.

Могу ещё вспомнить Ясинского и Евгения Гаршина.

Достоевский был известен своей половой распущенностью;

у Гончарова - двое детей от его кухарки [Александра Ивановна Трейгут (?-1917), домоправительница];

Некрасов жил с публичной женщиной [Фёкла Анисимовна Викторова (1851-1915), известна как Зинаида Николаевна Некрасова];

да и брак Плещеева имеет внебрачную романтическую окраску [Екатерина Михайловна Данилова]".

 

Гончаров и Трейгут

 

О Гончарове Фидлер записал ещё раз в июне 1904 года. Он гостил в Дубултах (Латвия) у Сергея Никитовича Филиппова, который показал ему улицу, на которой часто жил Гончаров. Там Гончаров нашёл себе латышку, А.И. Трейгут, жену своего слуги Карла Трейгута, которая была у него служанкой, кухаркой, а после смерти мужа продолжала жить у Гончарова в качестве экономки. У неё было от Гончарова двое детей.

 

“Зина” Некрасова

 

В ноябре 1896 года Фидлер долго разговаривал с Павлом Михайловичем Ковалевским, который подтвердил рассказы В.И. Ламанского о Некрасове:

"Воспетая им Зина - самая обыкновенная шлюха: весьма миловидна, но совершенно необразованна и глупа; находясь на смертном одре, он обручился с ней и завещал ей весь свой капитал, который превышал сто тысяч рублей; но просил её никому об этом не говорить - чтобы мир не узнал, что он, всегда во всеуслышание защищавший бедных, был богачом".

Фёкла Анисимовна Викторова (1851-1915), обручившись с Некрасовым, стала называться Зинаидой Николаевной Некрасовой.

В среде писательской интеллигенции, когда в переписке или дневниках заходила речь о вдове Некрасова, её имя всегда писали в кавычках, “Зина”.

 

Беседа с Бибиковым о Лемане

 

В начале января 1889 года Фидлер посетил В.И. Бибикова. Они долго беседовали, и я хочу привести один фрагмент их разговора. Бибиков:

"Чехов идёт вперёд семимильными шагами и уже оставил Владимира Короленко далеко позади. Вы читали “Степь”? Нет! Прочитайте. Этот шедевр приведёт вас в восхищение!"

Фидлер:

"Что вы думаете об Анатолии Лемане?"

Бибиков:

"Столь же бездарен, сколь и несимпатичен!"

Фидлер:

"Он кажется мне психопатом".

Бибиков:

"Он и в самом деле таков".

Анатолий Иванович Леман (1859-1913) в настоящее время известен, как автор книги “Теория бильярдной игры”.

 

Промоем косточки Леману!

 

Вскоре Фидлер долго общался с Ясинским, и у них зашёл разговор о Лемане. Ясинский рассказал, что он недавно порвал с Леманом:

"Я крайне нуждался тогда в деньгах, и вот является Леман и предлагает 500 руб. с условием, что мне удастся убедить какого-нибудь пьяного купца выложить пару тысяч на издание журнала и назначить нас обоих редакторами. Я высказал ему, что я об этом думаю; он преспокойно забрал свои деньги и ушёл. И у него ещё хватает наглости, когда мы встречаемся, спрашивать, почему я его не навещаю!"

Фидлер поддакнул:

"Да, у меня он никогда не вызывал симпатии".

А Ясинский не на шутку разошёлся, обличая Лемана:

"Нет ни одного человека, который бы ему симпатизировал. Гаршин буквально ненавидел его..., то есть этот добрый, мягкосердечный человек вообще не мог кого-нибудь ненавидеть, но Леман был ему неприятен до отвращения. Он навещал меня лишь тогда, когда знал, что не столкнётся с ним. Но однажды он случайно зашёл ко мне в тот момент, когда у меня сидел Леман; мы читали с ним рассказ Лескова. И теперь Леман пишет в своих воспоминаниях, что Гаршин сидел с выражением какой-то брезгливости на лице. Знал бы он, кому адресовано это отвращение!..

В тот вечер, казалось, Гаршин был чем-то угнетён.

"Мне нужно поговорить с Вами", -

сказал он мне подавленно.

К нам тут же подскочил Леман.

"Всеволод Михайлович хочет мне кое-что сообщить!" -

сказал я.

На что Леман ответил:

"Мы ведь друзья, какие тут могут быть секреты!"

Так я и не узнал, что хотел сказать Гаршин".

Фидлер опять поддержал интересный разговор:

"Это не просто наглая, но ещё и глупая выходка!"

Ясинский продолжал:

"Да, умной её не назовёшь...

А знаете: он ведь каждого считает глупцом даже Гончарова и Толстого!"

Фидлер удивлённо:

"Что?! Он, который исповедует толстовство?"

Ясинский:

"Он лишь прикидывается толстовцем. В разговоре со мной, без свидетелей, он назвал его полным

дураком

. Ого, подумал я, если уж ты самого Толстого зовёшь дураком, то я, наверное, кажусь тебе полным идиотом!.. Короче, я рад, что мы разошлись!"

 

Из всех знакомых Фидлера только Фофанов отозвался о Лемане благоприятно:

"Странно, его почти все не любят, хотя он очень добродушный и добросердечный человек!"

 

Ещё о Лемане

 

2 марта на журфиксе у Венгерова Фидлер застал интересную компанию:

"Был также Леман, подозрительный субъект".

В.Р. Щиглев тут же рассказал Фидлеру одну историю:

"Однажды я встретил его в обществе - это было у Скабичевского. Мы сели играть в преферанс, но нам не хватало четвёртого. Леман стал жаловаться: во-первых, у него нет денег, а во-вторых, он не умеет играть. Ему разъяснили правила игры, он внимательно выслушал, сел за игру, и мы поразились: он играл лучше всех! Загадочно улыбаясь, он предложил раздать карты таким образом, чтобы каждый из нас получил определённую карту. Он, видно, карточный шулер".

 

Об избрании Фидлера

 

13 февраля 1889 года Фидлер был избран членом Русского литературного общества. 17-го Фофанов сказал Фидлеру, что тот не получил ни одного чёрного шара. Фофанов также сказал, что вместе с Фидлером баллотировались Бердяев и Леман, но оба провалились. Плещеев заявил, что сложит с себя звание почётного члена, если изберут Бердяева. Впрочем, этого не хотели многие члены общества. Около года назад в члены общества баллотировался Минский, но тоже потерпел фиаско.

 

Указатель имён

 

Дмитрий Васильевич Аверкиев (1836-1895), русский драматург и писатель.

Николай Александрович Бердяев (1874-1948), русский философ.

Виктор Иванович Бибиков (1863-1892), русский писатель.

Фридрих Боденштедт (1819-1892), немецкий писатель, поэт и переводчик.

Семён Афанасьевич Венгеров (1855-1920), историк литературы, библиограф и литературный критик.

Василий Иванович Водовозов (1825-1886), русский писатель и переводчик.

Елизавета Николаевна Водовозова (1844-1923), урождённая Цевловская, по второму мужу Семевская; детская писательница и педагог.

Евгений Михайлович Гаршин (1860-1931), русский литератор и педагог, младший брат писателя Всеволода Гаршина.

Иван Александрович Гончаров (1812-1891), русский писатель.

Аполлон Александрович Григорьев (1822-1864), русский поэт.

Карл Юрьевич Давыдов (183801889), профессор-виолончелист, композитор и дирижёр.

Альфонс Доде (1840-1897), французский писатель.

Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881).

Николай Николаевич Карамзин (1842-1908), русский писатель и художник-баталист.

Павел Михайлович Ковалевский (1823-1907), русский писатель.

Владимир Иванович Ламанский (1833-1914), русский историк.

Анатолий Иванович Лиман (1859-1913), русский писатель.

Николай Максимович Минский (Виленкин, 1855-1937), русский поэт.

Николай Константинович Михайловский (1842-1904), русский критик и публицист.

Николай Алексеевич Некрасов (1821-1877), русский поэт.

Александр Николаевич Островский (1823-1886), русский драматург.

Алексей Феофилактович Писемский (1820-1881), русский писатель.

Алексей Николаевич Плещеев (1825-1893), русский поэт.

Яков Петрович Полонский (1819-1898), русский поэт.

Василий Иванович Семевский (1849-1916), русский историк.

Александр Михайлович Скабичевский (1838-1911), русский критик и историк литературы.

Лев Николаевич Толстой (1828-1910).

Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883).

Людвиг Уланд (1787-1862), немецкий поэт.

Фёдор Фёдорович [Фридрих Людвиг Конрад] Фидлер (1859-1917), переводчик русской поэзии на немецкий язык.

Константин Михайлович Фофанов (1862-1911), русский поэт.

Николай Филиппович Христианович (1828-1890), русский музыкант и писатель (о музыке).

Князь Дмитрий Николаевич Цертелев (1852-1911), русский поэт, критик и философ.

Владимир Романович Щиглев (1840-1903), русский поэт и драматург.

Сергей Николаевич Южаков (1849-1910), русский публицист и социолог.

Иероним Иеронимович Ясинский (1850-1931), русский писатель и журналист.

[Yorik]

Анекдоты из жизни музыкантов

 

Пусть висит!

 

В кабинете композитора Дмитрия Шостаковича рядом с портретом Бетховена одно время висел портрет Матвея Блантера. У Шостаковича спросили:

"Дмитрий Дмитриевич! Чем объяснить такой ваш выбор?"

Шостакович ответил просто:

"Бетховена я очень люблю, а этот – Мотя принёс и повесил. Ну, и хорошо, пусть висит..."

 

Кто тренер?

 

В 1953 году Давид Ойстрах был на гастролях в Англии, и посол СССР устроил приём в честь великого музыканта. В разгар банкета к Ойстраху подошёл советский атташе по культуре, сделал множество комплиментов маэстро, а потом поинтересовался:

"Вы так хорошо играете на скрипке, но я давно хотел спросить, кто вы по профессии?"

Ойстрах чуть не поперхнулся:

"Я — скрипач".

Атташе немного смутился:

"Конечно, конечно. А кто ваш тренер?"

 

Ойстрах - дирижёр

 

В конце своей блистательной карьеры Давид Ойстрах стал увлекаться дирижированием, и его концерты всегда вызывали большой интерес.

Ойстрах однажды признался:

"Поймал себя на неожиданном ощущении: обычно в день выступления я после обеда отдыхаю и часок сплю, затем беру скрипку и начинаю потихоньку разыгрываться. А вчера, поднявшись, потянулся было за инструментами, и вдруг вспомнил: ба, да я же сегодня дирижирую! И так хорошо стало на душе".

 

Главное - репетиции

 

Главный дирижёр ленинградской филармонии Евгений Александрович Мравинский любил говорить:

"Всё нужно сделать на репетиции. Вечером – только повторить".

 

С кем воюем?

 

В 1962 году известный французский дирижёр Роберто Бенци гастролировал в СССР. В Ленинграде ему посоветовали пообедать в ресторане гостиницы "Европейская", одном из лучших в городе. Бенци сделал стандартный для Европы заказ:

"Пожалуйста, свежий салат под оливковым маслом, бифштекс с кровью и бутылку красного бургундского".

Официант слегка опешил, так как в СССР в том году даже в Ленинграде ощущались некоторые трудности с некоторыми продуктами, и сделал встречное предложение:

"Могу посоветовать борщ и пожарские котлеты".

Бенци поинтересовался у своего спутника:

"Скажи, мы пришли в хороший ресторан?"

Спутник подтвердил:

"Да, один из лучших".

Тогда Бенци удивился:

"А вы разве с кем-нибудь сейчас воюете?"

 

Эротичный инструмент

 

Один из друзей Ростроповича решил подшутить над ним:

"Слава! Ты играешь на очень эротичном инструменте — зажимаешь его между ног, водишь туда-сюда смычком..."

Ростропович перебил собеседника:

"Что ты, самый эротичный инструмент — это кларнет".

 

Совсем по-русски

 

Когда в СССР развернулась борьба с космополитизмом, известному дирижёру Борису Хайкину предложили сменить фамилию. Он отказался:

"Фамилию менять не стану, но готов на компромисс — согласен заменить вторую букву; тогда моя фамилия будет звучать совсем по-русски".

 

Веский довод

 

Когда Ростроповича и Эмиля Гилельса пригласили на длительные гастроли в США, их, разумеется, отпустили, но без жён. Музыканты обратились к министру культуры СССР Фурцевой с просьбой о разрешении выезда и для их жён. Фурцева обещала помочь, но попросила написать официальное заявление.

Просьба Гилельса выглядела так:

"Поскольку я страдаю заболеванием печени и нуждаюсь в специальном уходе, а гастроли в США намечены на два с половиной месяца, прошу направить со мной мою жену".

Просьба Ростроповича выглядела совершенно иначе:

"Поскольку я абсолютно здоров и еду в Америку на два с половиной месяца, прошу разрешить выезд с женой".

Выезд жёнам музыкантов разрешили, но они так и не поняли, чей довод оказался более убедительным для властей.

 

Наказание

 

Когда Ростропович стал укрывать на своей даче опального Солженицына, вскоре последовали санкции со стороны властей. Фурцева вызвала к себе музыканта и в резкой форме заявила:

"Мстислав Леопольдович! Ваша акция идёт вразрез с политикой государства, и мы вынуждены соответственно отреагировать. За границу посылать не будем, можете гастролировать по стране".

Ростропович искренне удивился:

"А что, концерты на родине вы считаете наказанием?"

 

Указатель имён

 

Роберто Бенци (1937- ).

Матвей Исаакович Блантер (1903-1990).

Эмиль Григорьевич Гилельс (1916-1985).

Евгений Александрович Мравинский (1903-1988).

Давид Фишелевич (Фёдорович) Ойстрах (1908-1974).

Мстислав Леопольдович Ростропович (1927-2007).

Екатерина Алексеевна Фурцева (1910-1974).

Борис Эммануилович Хайкин (1904-1978).

Дмитрий Дмитриевич Шостакович (1906-1975).