Yorik

С надписью на печатке Чехова перекликается и одна срока в его записных книжках: "Как я буду лежать в могиле один, так, в сущности, я и живу один". Однажды Бунин рассказал Антону Павловичу о том, как на именинах его отца сельский диакон до крупинки съел два фунта черной икры. Чехову эта история так понравилась, что он включил ее в рассказ (или повесть) "В овраге". Подобных служителей церкви я встречал и в наши дни. Антон Павлович иногда позволял себе и очень озорные выходки. Как-то вечером они возвращались с пешей прогулки, Чехов уже очень устал, и шли мимо балкона, за парусиной которого на свету выделялись силуэты нескольких женщин. Вдруг Антон Павлович очень громко говорит: "А слышали? Какой ужас! Бунина убили! В Аутке, у одной татарки!" Бунин в изумлении остановился, а Чехов ему прошептал на ухо: "Молчите! Завтра вся Ялта будет говорить об убийстве Бунина". Бунин так описывал Чехова в Ялте: "Он мало ел, мало спал, очень любил порядок. В комнатах его была удивительная чистота, спальня была похожа на девичью. Как ни слаб бывал он порой, ни малейшей поблажки не давал он себе в одежде. Руки у него были большие, сухие, приятные... Никогда не видал его в халате, всегда он был одет аккуратно и чисто. У него была педантическая любовь к порядку - наследственная, как настойчивость, такая же наследственная, как и наставительность". В каких условиях жил Чехов в Ялте из такого описания не совсем ясно, поэтому приведу более подробное описание обстановки ялтинского домика Антона Павловича, сделанное А.И. Куприным: "Кабинет в ялтинском доме у Антона Павловича был небольшой, шагов двенадцать в длину и шесть в ширину, скромный, но дышавший какой-то своеобразной прелестью. Прямо против входной двери – большое квадратное окно в раме из цветных желтых стекол. С левой стороны от входа, около окна, перпендикулярно к нему – письменный стол, а за ним маленькая ниша, освещенная сверху, из-под потолка, крошечным оконцем; в нише – турецкий диван. С правой стороны, посредине стены – коричневый кафельный камин; наверху, в его облицовке, оставлено небольшое не заделанное плиткой местечко, и в нем небрежно, но мило написано красками вечернее поле с уходящими вдаль стогами – это работа Левитана. Дальше, по той же стороне, в самом углу - дверь, сквозь которую видна холостая спальня Антона Павловича, - светлая, веселая комната, сияющая какой-то девической чистотой, белизной и невинностью. Стены кабинета - в темных с золотом обоях, а около письменного стола висит печатный плакат:"Просят не курить". Сейчас же возле входной двери направо - шкаф с книгами. На камине несколько безделушек и между ними прекрасная модель парусной шхуны. Много хорошеньких вещиц из кости и из дерева на письменном столе; почему-то преобладают фигуры слонов. На стенах портреты - Толстого, Григоровича, Тургенева. На отдельном маленьком столике, на веерообразной подставке, множество фотографий артистов и писателей. По обоим бокам окна спускаются прямые, тяжелые темные занавески, на полу большой, восточного рисунка, ковер. Эта драпировка смягчает все контуры и еще больше темнит кабинет, но благодаря ей ровнее и приятнее ложится свет из окна на письменный стол. Пахнет тонкими духами, до которых Антон Павлович всегда был охотник". Своим знакомым Чехов часто говорил: "Я не грешен против четвертой заповеди..." ["Почитай отца твоего и мать твою..."] Однажды Антон Павлович сказал Бунину: "Знаете, я женюсь..." И сразу стал шутить, что лучше жениться на немке, чем на русской, она аккуратнее, и ребенок не будет по дому ползать и бить в медный таз ложкой... Чехов с интересом расспрашивал Бунина о первом представлении пьесы Горького "На дне", об ужине, который стоил 800 рублей, и что за такую цену подавали. Бунин, подражая выговору Горького, стал говорить: "Рыбы первым делом и какой-нибудь этакой, черт ее дери совсем, чтобы не рыба была, а лошадь". Антон Павлович развеселился, но еще больше его порадовало замечание профессора Ключевского на эту тираду Горького, который склонил свою голову набок и лукаво прошептал: "Лошадь! - Это, конечно, по величине приятно. Но немножко и обидно. Почему же непременно лошадь? Разве мы все ломовые?" Прекрасное и подробное описание внешности Антона Павловича, правда, в последние годы его жизни, дал Куприн: "Многие впоследствии говорили, что у Чехова были голубые глаза. Это ошибка, но ошибка до странного общая всем, знавшим его. Глаза у него были темные, почти карие, причем раек правого глаза был окрашен значительно сильнее, что придавало взгляду Антона Павловича, при некоторых поворотах головы, выражение рассеянности. Верхние веки несколько нависали над глазами, что так часто наблюдается у художников, охотников, моряков - словом, у людей с сосредоточенным зрением. Благодаря пенсне и манере глядеть сквозь низ его стекол, несколько приподняв кверху голову, лицо Антона Павловича часто казалось суровым. Но надо было видеть Чехова в иные минуты (увы, столь редкие в последние годы), когда им овладевало веселье и когда он, быстрым движением руки сбрасывая пенсне и покачиваясь взад и вперед на кресле, разражался милым, искренним и глубоким смехом. Тогда глаза его становились полукруглыми и лучистыми, с добрыми морщинками у наружных углов, и весь он тогда напоминал тот юношеский известный портрет, где он изображен почти безбородым, с улыбающимся, близоруким и наивным взглядом несколько исподлобья. И вот - удивительно, - каждый раз, когда я гляжу на этот снимок, я не могу отделаться от мысли, что у Чехова глаза были действительно голубые... Обращал внимание в наружности Антона Павловича его лоб - широкий, белый и чистый, прекрасной формы; лишь в самое последнее время на нем легли между бровями, у переносья, две вертикальные задумчивые складки. Уши у Чехова были большие, некрасивой формы, но другие такие умные, интеллигентные уши я видел еще лишь у одного человека – у Толстого". Также интересно наблюдение Куприна о поведении Антона Павловича за столом: "Антон Павлович ел чрезвычайно мало и не любил сидеть за столом, а все, бывало, ходил от окна к двери и обратно. Умел угощать на свой особенный лад, просто и радушно. Бывало, скажет кому-нибудь, остановившись у него за стулом:"Послушайте, выпейте водки. Я, когда был молодой и здоровый, любил. Собираешь целое утро грибы, устанешь, едва домой дойдешь, а перед обедом выпьешь рюмки две или три. Чудесно!.." После обеда он пил чай наверху, на открытой террасе, или у себя в кабинете, или спускался в сад и сидел там на скамейке, в пальто и с тросточкой, надвинув на самые глаза мягкую черную шляпу, и поглядывал из-под ее полей прищуренными глазами". Чехов утверждал, что ему очень нравится читать, что о нем пишут именно одесские репортеры: "Смешно очень. Все врут. Ко мне прошлой весной явился один из них в гостиницу. Просит интервью. А у меня как раз времени не было. Я и говорю:"Извините, я теперь занят. Да, впрочем, пишите, что вздумаете. Мне все равно". Ну, уж он и написал! Меня даже в жар бросило". Со смехом рассказывал Чехов Куприну про ялтинских извозчиков: "Что вы думаете: меня ведь в Ялте каждый извозчик знает. Так и говорят:"А-а! Чехов? Это который читатель? Знаю". Почему-то называют меня читателем. Может быть, они думают, что я по покойникам читаю? Вот вы бы, батенька, спросили когда-нибудь извозчика, чем я занимаюсь..."

Основателем знаменитого семейства Сфорца считается Муцио Аттендоло (Джанмуцио), происходивший то ли из крестьян, то ли из башмачников или кожевенников. В общем, он был человеком низкого происхождения, но прославился в качестве кондотьера в Неаполитанском королевстве, став при Джиованне II главным кондотьером королевства (великим коннетаблем). Ему приходилось участвовать в сложной борьбе внутри королевства то на стороне королевы, то против нее, в результате 2 июня 1424 года он тонет, переправляясь на коне через реку Пескару из-за тяжести своих доспехов. Командование над наемниками переходит к его сыну Франческо Сфорца. После службы в течение ряда лет в Неаполе и при папах, он затем оказывается на службе у герцога Милана Филиппо-Мария Висконти, где добивается целого ряда блестящих успехов. К 1441 году он стал уже князем и владельцем обширных территорий в Италии. Франческо Сфорца был капитаном наемников (не смотрите на простое название – этот чин был равен современному генеральскому) на службе у третьего герцога Милана Филиппо-Мария Висконти. У герцога не было наследников, а только одна дочь по имени Бианка, да и то - незаконнорожденная. Еще когда Бианка была в пеленках, герцог начал обещать ее в невесты некоторым из своих знатных придворных. Так герцог надеялся упрочить их преданность. Когда Бианке было восемь лет, Филиппо-Мария пообещал ее руку и Франческо Сфорца (3 августа 1441 года), которому в то время был уже 31 год. Предание говорит о том, что девочка сразу же влюбилась в славного воина. Они действительно поженились, когда Бианке исполнилось 17 лет, а Франческо – 40. Времена были такие, что молодую жену совсем не удивило наличие у Франческо целых 22 (двадцати двух) незаконнорожденных детей, большинство из которых было старше ее. Их брак оказался очень удачным и счастливым. Тем временем к сентябрю 1444 г. Сфорца одержал ряд побед над папой и Альфонсо Арагонским, в результате чего его владения в Северной и Центральной Италии значительно округлились. Это напугало Филиппо-Мария Висконти, который примирился с Неаполем и папой и выступил против своего зятя. После рядя мелких поражений Франческо Сфорца запирается в Урбино у своего союзника и ведет оттуда переговоры с Флоренцией и Миланом. В конце концов, Филиппо-Мария примиряется с Франческо и возвращает ему верховное командование над всеми войсками и крепостями герцогства. Однако военные действия против Венеции складываются для Сфорца не слишком удачно, и весной 1447 г. венецианцы оказываются у стен Милана. Оборона города потребовала от герцога чрезмерного напряжения сил, он тяжело заболел и умер 13 августа 1447 г., не оставив завещания. В этой ситуации наиболее вероятным наследником Висконти был Франческо Сфорца, как зять Филиппа-Мария, женатый на его внебрачной дочери Бианке. Ведь других детей у покойного герцога не было. Но против Сфорца было его слишком низкое происхождение, хотя к этому времени он уже и был каким-то князем. Поэтому образовалась целая группа претендентов на миланский престол: Альфонсо Неаполитанский ссылался на какие-то тайные распоряжения покойного герцога; герцог Карл Орлеанский был сыном Валентины Висконти; Лодовико IX Савойский был братом жены Филиппо-Мария; император Фридрих III претендовал на престол просто в силу своего положения; было еще большое количество других незначительных претендентов. Уже 13 августа сторонники Альфонсо Арагонского попытались провозгласить его герцогом, но достаточных сил в городе у них не было, так что эта попытка провалилась. А на следующий день, 14 августа 1447 г., группа республикански настроенных дворян провозгласила в Милане Амброзианскую республику (по имени покровителя Милана св. Амвросия). Верховным законодательным органом стал восстановленный Совет девятисот, а во главе исполнительной власти республики стал Совет двадцати четырех "капитанов и защитников свободы". Народ поддержал новое правительство и в знак свержения власти тиранов Висконти разрушил их замок – крепость Порта Джовия. Республике не очень везло: во-первых, с самого начала ей катастрофически не хватало денег; во-вторых, ряд городов герцогства перестает признавать свою зависимость от Милана, и, в-третьих, соседи начинают рвать герцогство на части. В этой ситуации Франческо Сфорца берется быть защитником республики: за передачу ему Брешии и Вероны он становится главнокомандующим миланскими войсками. Ему удается одержать ряд побед над врагами, в том числе над Венецией, и захватить несколько городов, но при этом Сфорца преследует свои собственные интересы. Так 18 октября 1448 года Сфорца договаривается с Венецией о том, что за уступку последней части земель, он вступит во владение остальным наследством Филиппо-Мария. Возмущенные миланцы передают верховное командование Карло Гонзага, а также просят помощи у всех – у императора, у Неаполя, у короля Франции. Помогать республике никто не спешит. А Сфорца тем временем берет под свой контроль большую часть герцогства и окружает Милан. В городе нарастает анархия, Карло Гонзага совершает неудачную попытку захватить власть и бежит из Милана. В городе начинается голод, республика пытается заключить мир с Венецией, но поздно. 23 февраля 1450 года оголодавшая толпа народа убила венецианского посла, захватила все правительственные здания, а 24 февраля народное собрание предложило власть над герцогством Франческо Сфорца. Такому выбору способствовали как поддержка Козимо Медичи, так и наличие герцогини Бианки из рода Висконти. Любопытный факт: воины Сфорца вступили в Милан, обвешанные хлебами для жителей города, которым пришлось изрядно поголодать во время осады. Франческо Сфорца значительно отличался от герцогов Висконти. Он был прост в обращении и доступен для своих подданных, помнил в лицо и по именам всех своих воинов, и даже клички их лошадей. Герцог Сфорца очень умеренно тратил деньги, так что первоначально у герцогини Бианки было всего четыре придворных дамы. Герцогу Мантуи Франческо однажды отправил письмо, в котором просил его не приезжать в Милан в субботу, так как "в этот день женщины будут мыть голову, а у солдат тоже будут домашние дела". Франческо с Бианкой жили в небольшом дворце Корт д’Арего (он не сохранился до наших дней), но, несмотря на свою бережливость, герцог нанял три тысячи человек для восстановления замка Висконти, что должно было символизировать основание новой династии и преемственность со старой. Сам Франческо в этом замке никогда не жил. Бианка занималась воспитанием детей, а в учителя был взят известный ученый Франческо Филельфо, который учил детей, и мальчиков, и девочек, в основном, изящной латыни. Учитель был строг, но его результаты впечатляли. Император Фридрих III при посещении Италии больше всего был удивлен не ее красотами и сокровищами, а речью, которую перед ним произнес на чистейшей латыни восьмилетний сын герцога Галеаццо-Мария Сфорца.

Анастасия Филатовна Шестакова являлась женой управляющего дворцовым селом Дединовым на Оке и была лично знакома с императрицей Анной Иоанновной. Последняя их встреча произошла в 1738 году в Петербурге. Об этой встрече сохранилась собственноручная запись Шестаковой, обнаруженная следователем в 1740 году после смерти императрицы и доставленная в Петербург. Эта записка интересна как тем, что она не предназначалась для печати, так и тем, в ней отражен язык и дух той эпохи. Вот наиболее интересныеы фрагменты из этой записки. Императрица допустила Шестакову в руке, потом крепко взяла ее за плечо, подвела к окну и пристально стала всматриваться в ее лицо: "Стара очень, не так как раньше была Филатовна; пожелтела..." Шестакова ответила: "Уже, матушка, запустила себя; прежде пачкалась, белилась, брови марала, румянилась..." Императрица прервала ее: "Румяниться не надобно, а брови марай!" В свою очередь императрица поинтересовалась: "Стара я стала, Филатовна?" Шестакова возразила: "Никак, матушка, ни капельки старинки в вашем величестве нет!" Анна Иоанновна настаивала: "Какова же я толщиною? С Авдотью Ивановну?" [Имелась в виду статс-дама Чернышева (1693-1747), урожденная Ржевская.] Шестакова неистово возразила: "Нельзя, матушка, сравнить ваше величество с нею: она вдвое толще..." Императрица только вздохнула на это: "Вот, вот, видишь ли!" На следующий день императрица захотела подробнее побеседовать с Шестаковой. Она села обедать [Шестакова не посмела не только есть, но и сесть в присутствии императрицы] и начала: "Ну, Филатовна, говори!" Шестакова, немного жеманясь: "Не знаю, что и говорить, всемилостивая..." А обедающая императрица начала свои расспросы: "Где твой муж и у каких дел?" Шестакова ответила, как отрапортовала: "В селе Дединове, в Коломенском уезде, управителем". Императрица припомнила: "Вы были в Новогородских?" Шестакова уточнила: "Те волости, Государыня, отданы в Невский монастырь". Тогда императрица поинтересовалась: "Где же вам лучше, в Новогородских или Коломенских?" Шестакова с робкой надеждой в голосе: "В Новогородских лучше было, Государыня". Анна Иоанновна сразу же похоронила надежды и продолжила свои расспросы: "Да, для тебя не отымать их стать! А где вы живете, богаты ли мужики?" Шестакова: "Богаты, матушка". Императрица удивилась: "Почему же вы от них не богаты?" Шестакова объяснила: "У меня, всемилостивейшая Государыня, муж говорит: как-де я лягу спать, ничего не боюся, и подушка в головах не вертится..." Довольная императрица произнесла краткую сентенцию: "Так-то лучше, Филатовна! Не пользует имение в день гнева, а правда избавляет от смерти". Шестакова на это ничего не посмела ответить и только в землю поклонилась императрице. Обедающей императрице молчание показалось слишком затянувшимся: "Ну, Филатовна, говори!" А Шестакова и не знает, чем еще развлечь императрицу: "Матушка, уже все высказала". Тогда Анна Иоанновна перешла к более интересующей ее теме – стрельбе. Ведь императрица любила стрелять из дворцового окна в голубей и прочих птиц, и даже в кабанов, которых держали для нее в специальном сарае. Императрица поинтересовалась: "Скажи-ка: стреляют ли дамы в Москве?" Шестакова оживилась: "Видела, Государыня, князь Алексей Михайлович [Черкасский (1680-1742)] учит стрелять княжну [Варвару Алексеевну] из окна, а мишень поставлена на заборе". Императрица заинтересовалась: "Попадает ли она?" Шестакова честно ответила: "Иное, матушка, попадет, а иное кривенъко". Про стрельбу императрица могла говорить долго: "А в птиц стреляет ли?" Тема была близка Шестаковой, и она охотно отвечала: "Видела, Государыня; посадили голубя близко мишени и застрелили в крыло, и голубь ходил на кривобок, а в другой раз уж пристрелила". Императрица продолжала животрепещущую тему: "А другие дамы стреляют ли?" Но Шестакова была вынуждена разочаровать императрицу: "Не могу, матушка, донесть, не видала". Вот такими и подобными расспросами коротала императрица время своего скромного обеда. Потом императрица переоделась, допустила Шестакову к ручке и пожаловала ей 100 рублев. Прощание, по описанию Шестаковой, получилось довольно долгим. Анна Иоанновна передавала приветы знакомым: "Поклонись Григорью Петровичу, Авдотье Ивановне", - добавив: "Я помню село Дединово, с матушкою ездила молиться к Николе". Потом императрица приказала своей любимице Анне Федоровне Юшковой: "Вели отвесть Филатовну на верейке лакеям, да проводить". Тут воспоминания отвлекли императрицу, а потом она вспомнила, что не показала Шестаковой своих диковинных птиц и велела перед расставанием: "Да погляди, Филатовна, моих птиц". Тут-то Шестакова и набралась самых удивительных впечатлений: "И как привели меня в сад, вижу, ходят две птицы величиною и вышиною от копыт в большую лошадь; копыты коровьи, коленки лошадиныя, бедра лошадиныя, a как подымет крыло, бедры голы, как тело птичье; шея как у лебедя длинна, мер в 7 или в 8 длины, лебяжья, и головка гусиная, носок меньше гусинова, а перья на ней такия, что на шляпах носят. И так как я стала удивляться таким великим птицам, как-то их зовут, то лакей, остановив меня:"Постой!" - побежал от меня во дворец и, прибежав ко мне обратно, передал, что Государыня изволила сказать: "Эту птицу зовут строфокамил; она-де яйцы несет, что в церквах по паникадилам привешивают". Обещала Анна Иоанновна снова прислать за Филатовной, но не сложилось у нее, не успела. В 1740 году Анна Иоанновна утвердила проект, который невольно погубил впоследствии Анну Леопольдовну. До тех пор гвардейцы размещались в домах простых обывателей, а императрица утвердила закон о постройке в ближних окрестностях Петербурга казарм (точнее, даже слобод) для пехотных гвардейских полков. Строительство велось так интенсивно, что уже в 1741 году многие гвардейцы смогли разместиться в новых домах. Получилось, что весь полк теперь был собран в одном месте, а так как офицеры были не обязаны жить в казармах все время, то это обстоятельство значительно облегчило переворот Елизаветы Петровны. Впрочем, не только ее. 24 августа 1740 года (ст. стиль) у Анны Леопольдовны родился сын, которого при крещении назвали Иоанном. Анна Иоанновна очень этому обрадовалась. Она заявила, что усыновит Иоанна и сделает его своим наследником. Для надлежащего воспитания наследника престола она забрала младенца у родителей и разместила его в специальных покоях, рядом со своими. Сразу же после рождения Иоанна Антоновича императрица Анна Иоанновна велела Леонарду Эйлеру (1707-1783) составить гороскоп новорожденного. Эйлер пытался отказываться, но вынужден был подчиниться. Эйлер занимался составлением этого гороскопа вместе с еще одним академиком, тоже немцем. Они добросовестно провели все расчеты и ужаснулись, так как полученный гороскоп предсказывал новорожденному не благополучное царствование, а всевозможные беды, тюрьму и насильственную смерть в молодом возрасте. Такой гороскоп было невозможно показать императрице. Тогда академики составили новый гороскоп, который сулил новорожденному благополучие и долгое и счастливое царствование. Однако Эйлер сохранил первоначальный гороскоп, который и показал графу Кириллу Григорьевичу Разумовскому (1728-1803) после смерти несчастного Иоанна Антоновича. В конце сентября 1740 года у императрицы случился приступ подагры, но никто из ее приближенных не волновался, так как Анна Иоанновна часто болела. Но болезнь внезапно стала усиливаться, началось кровохарканье и сильные боли в области поясницы. Все стали опасаться за жизнь императрицы и за судьбы страны. Но Анна Иоанновна успела сделать необходимые распоряжения, и 18 октября Иоанн Антонович перед собранием всех войск, собравшихся в Петербурге, был объявлен великим князем и наследником российского престола. Все войска, все чины и придворные, в том числе Анна Леопольдовна, Антон-Ульрих и Елизавета Петровна, присягнули в том, что признают выбранного императрицей наследника. В распоряжении о наследовании трона также говорилось о том, что если Иоанн Антонович умрет в малолетстве или бездетным, то ему должен наследовать следующий сын Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха, и так далее в порядке первородства. Анна Леопольдовна этим распоряжением даже теоретически не могла занять российский престол. Говорят, что такой порядок наследования был внушен императрице Бироном, который очень не любил Анну Леопольдовну. Последние дни своей жизни Анна Иоанновна была прочно окружена родственниками и верными людьми Бирона, которые должны были не допустить Анну Леопольдовну к императрице, что и удалось сделать. Бирон настоял на том, чтобы все знатные лица из военных, министерских и духовенства, находившиеся тогда в Петербурге, подписали адрес на имя Анны Иоанновны, в котором просили императрицу учредить регентство при Иоанне Антоновиче до достижения наследником возраста в 17 лет, а регентом назначить Бирона. За день до своей смерти императрица подписала такой документ, хотя, скорее всего, она уже не понимала, что подписывает. 28 октября (ст. стиля) 1740 года императрица Анна Иоанновна скончалась, процарствовав десять лет.

Доброта Цветаевой В Праге Цветаева бедствовала, главным образом в силу своей доброты. Получив пенсию, она одалживала направо и налево, причём явно без отдачи, и постоянно нуждалась. Вообще она считалась человеком "не от мира сего". Её муж, Сергей Эфрон, был таким же непрактичным и тоже во всём нуждался. В Праге даже острили, что они вдвоём имеют одни выходные туфли. Литературный вечер в Праге Однажды в Праге князь Солнцев-Засекин читал свои высокопарные, но довольно корявые стихи. Аркадий Аверченко, прослушав их, воскликнул: "Честное слово, не ожидал!" Все стали хвалить поэта, но Аверченко уточнил: "Не поняли. Это пародия, прекрасная пародия! Автору непревзойдённо удалось выпятить самые безграмотные места. Но кого он высмеивает? Себя?" Все смешались, а Цветаева насупилась. М.И. Туган-Барановский (известный экономист) посмотрел на неё и подумал: "Какая некрасивая красавица". Всё в отдельности было у неё уродливым: нос толстым, рот губастым, цвет лица - тусклым, а вместе - очаровательным. Одета же она была не то в капот, не то в старое, утерявшее свой первоначальный фасон, выцветшее платье, безусловно, с чужого плеча. Дмитрий Крачковский спросил, что думает Цветаева. Та резко его оборвала: "То, что всё это возмутительно. С поэзией нельзя шутить, она - главное дело жизни!" Поэтесса? Однажды сидели в кафе Цветаева, Крачковский и кто-то еще. Они говорили о Маяковском. Крачковский его ругал, называл грубияном, злодеем, не поэтом, а громилой. Цветаева в ответ сказала: "Мёртвые не имеют права осуждать живых". Крачковский удивился и испугался: "Да вы большевичка! Как не стыдно! Великая русская поэтесса, и говорит такое". Цветаева резко переспросила: "Поэтесса? Женский род для такого определения не годен. Ну, посудите сами: посол - послица, это вроде осёл - ослица, нельзя так. Поэт остаётся поэтом, если даже он женщина!" Цветаева о стихах Когда Цветаева прослушала стихи М.И. Туган-Барановского, она сказала: "Так писать нельзя. Одно дело - творить, другое - рифмовать. Маляр - не художник. Стихи - это вопль души! Это шёпот сердца, а потому, слушая вас, нельзя быть добреньким. Тот, кто лжёт, - преступник!" Постаревшие Мережковские В Париже в кафе на улице Мира М.И. Туган-Барановский встретился с постаревшими Мережковскими. Зинаида Николаевна сразу же стала доказывать, или скорее кричать, о том, что кроме неё русская эмиграция не имеет поэтов, СССР - тоже, Цветаева - лишь кривляка, Маяковский - громила, а всякие другие - вообще не в счёт. Всё это она говорила так громко и с таким пафосом, что на неё зашикали соседи с других столиков. Тогда она свистяще зашипела о том, что в эмиграции был только один великий - Борис Савинков, а в Европе один настоящий - Муссолини. Но всё, что творится сейчас, временное. Мережковский молчал, а потом сказал, что мир сошёл с ума, что мы идём в преисподнюю. Происходит закономерное: комета вот-вот взорвётся. Причём это стало ясно для него сразу после революции. В мире победило зло, а оно погубит жизнь. Сказал и словно ушёл из жизни. А Гиппиус тихо проговорила: "Может, он и прав. Я чувствую себя, как в безвоздушном пространстве..." Молодые у Мережковских По воскресным дням одно время молодые русские литераторы встречались за чайным столом у Мережковских. Выходили все сразу около пяти часов и оседали на часок-другой в близком "извозчичьем" кафе. Там продолжали начатую ранее беседу, а чаще сплетничали. "Заметили, как бывший верховный главнокомандующий взял меня за пуговицу и не отпускал?" - спрашивал Иванов (Георгий), польщенный вниманием Керенского, но и считая долгом подчеркнуть свою независимость. "А Закович по ошибке чмокнул руку Мережковского?" "И Мережковский ничуть не удивился", - подхватывал Поплавский. Георгий Иванов с удовольствием повторял слова Гумилёва: "Войти в литературу - это как протиснуться в переполненный трамвай... А заняв место, вы в свою очередь норовите спихнуть вновь прицепившегося". Бунин выпивал бокал Клико и залихватски клялся, что в Москве и шампанское лучше! А стерлядь, а икра, а Волга... Prix Nobel Через год после получения Нобелевской премии Бунин раз поехал поездом на юг Франции. Он не успел запастись билетом и, будучи задержан кондуктором, не смог толком объясниться, а только нелепо кричал, тыча себя в грудь пальцем: "Prix Nobel! Prix Nobel!" Из всей французской литературы он по-настоящему усвоил только Мопассана, да и того предпочитал в русском переводе. Известность в СССР В 1961 году в доме крупнейшего поэта Уистена Одена побывала одна милая культурная дама, член советской литературной миссии, знаток англосаксонской поэзии. На вопрос, что она знает о русской зарубежной литературе, последовал вежливый ответ: "Ну, как же, у вас были Аверченко, Игорь Северянин". Больше она ничего не вспомнила.