Yorik

Анна Ахматова в дневниках Корнея Чуковского. 1923 год. Для данной публикации выбраны фрагменты из дневниковых записей Корнея Ивановича Чуковского за период с 15 декабря 1922 года по 4 декабря 1923 года, имеющие прямое отношение к жизни Анны Андреевны Ахматовой. Записи Чуковского ценны тем, что делались профессиональным литератором по горячим следам, вскоре после встреч с Анной Андреевной, и почти непрерывно охватывают целый год её жизни. Чуковский ценил творчество Ахматовой, но в своих дневниках рассматриваемого периода не идеализировал ни саму Анну Андреевну, ни её стихи. Перед нами предстаёт живая Ахматова, чью прямую речь Чуковский старался передать возможно более точно... 15.12.1922 "Вчера забрёл к Анне Ахматовой. Описать разве этот визит? Лестница тёмная, пыльная, типический чёрный ход... Тут вошла Анна Андреевна с Пуниным, Николаем Николаевичем. Она ездила к некой Каминской, артистке Камерного Театра, та простужена, без денег, на 9-м месяце беременности... нынче Ахматова в своей третьей ипостаси – дочка. Я видел её в виде голодной и отрёкшейся от всего земного монашенки (когда она жила на Литейном в 1919 г.), видел светской дамой (месяца три назад) – и вот теперь она просто дочка мелкой чиновницы, девушка из мещанской семьи. Тесные комнаты, ход через кухню, маменька, кухарка "за всё" - кто бы сказал, что это та самая Анна Ахматова, которая теперь – одна в русской литературе – замещает собою и Горького, и Льва Толстого, и Леонида Андреева (по славе), о которой пишутся десятки статей и книг, которую знает наизусть вся провинция. Сидит на кушетке петербургская дама из мелкочиновничьей семьи и "занимает гостей". Далее их разговор вертелся около возможной поездки Ахматовой в Москву: "Ахматовой очень хочется ехать в Москву – но она боится, что будет скандал, что московские собратья сделают ей враждебную манифестацию. Она уже советовалась с Эфросом, тот сказал, что скандала не будет, но она всё ещё боится". Потом они поговорили о критиках. Уходя, Чуковский суммирует свои впечатления об этой встрече с Ахматовой: "Я ушёл, унося впечатление светлое. За всеми этими вздорами всё же чувствуешь подлинную Анну Ахматову, которой как бы неловко быть на людях подлинной, и она поневоле, из какой-то застенчивости, принимает самые тривиальные облики. Я это заметил ещё на встрече у Щёголева:"Вот я как все... я даже выпить могу. Слыхали вы последнюю сплетню об Анненкове?" - вот её тон со знакомыми, и как удивились бы её почитатели, если б услыхали этот тон. А между тем это только щит, чтобы оставить в неприкосновенности своё, дорогое. Таков был тон у Тютчева, например". 23.12.1922 "Вчера видел во "Всемирной Лит[ературе]" Ахматову. Рассказывает, что пришёл к ней Эйхенбаум и сказал, что на днях выйдет его книга о ней, и просил, чтобы она указала, кому послать именные экземпляры."Я ему говорю: "Борис Михайлович, книга Ваша, Вы должны посылать экземпляры своим знакомым, кому хотите, при чём же здесь я?" И смеется мелким смехом. Она очень неприятным тоном говорит о своих критиках: "Жирмунский в отчаянии – говорит мне Эйхенбаум. – Ему одно издательство заказало о Вас статью, а он не знает, что написать, всё уже написано". Эфрос приготовляет теперь всё для встречи Анны Ахматовой в Москве. Её встретят колокольным звоном 3-го января (она с Щёголевым выезжает 2-го), Эфрос пригласил её жить у себя. "Но не хочется мне жить у Эфроса. По наведённым справкам, у него две комнаты и одна жена. Конечно, было бы хуже, если бы было наоборот: одна комната и две жены, но и это плохо". "Да он же для Вас приготовляет", - сказал Тихонов, - "Вы для него икона..." "Хороша икона! Он тут каждый вечер тайком приезжал ко мне..." Тихонов, смеясь, рассказал, как Эфрос условился с ним пойти к Анне Андреевне в гости и не зашёл за ним, и отправился один, "а я ждал его весь вечер дома". "Вот то-то и оно!" - сказала Ахматова. Она показала мне свою карточку, когда ей был год, и другую, где она на скамейке выгнулась колесом – голова к ногам, в виде акробатки. "Это в 1915. Когда уже была написана "Белая стая", - сказала она. Бедная женщина, раздавленная славой". 19.03.1923 "Был у Ахматовой. Она со мной – очень мила. Жалуется на Эйхенбаума –"после его книжки обо мне мы раззнакомились". Рассматривали Некрасова, которого будем вдвоём редактировать. Она зачеркнула те же стихи, что в изд[ании] Гржебина зачеркнул и я. Совпадение полное. Читая "Машу", она вспомнила, как она ссорилась с Гумилёвым, когда ей случалось долго залёживаться в постели – а он, работая у стола, говорил: "Только муженик труж белолицый..." 24.03.1923 "У Ахматовой. Щёголев. Выбираем стихотворения Некрасова. Когда дошли до стихотворения:"В полном разгаре страда деревенская, Доля ты русская, долюшка женская, Вряд ли труднее сыскать!" Ахматова сказала: "Это я всегда говорю о себе". Потом наткнулись на стихи о Добролюбове: "Когда б таких людей Не посылало небо – Заглохла б нива жизни". Щ[ёголев] сказал: "Это я всегда говорю о себе". Потом Ахматова сказала: "Одного ст[ихотворен]ия я не понимаю". "Какого?" "А вот этого:"На красной подушке первой степени Анна лежит". Много смеялись..." 07.05.1923 "Был вчера у Ахматовой Анны. Кутается в мех на кушетке. С нею Оленька Судейкина. Без денег, без мужей – их очень жалко. Ольга Афанасьевна стала рассказывать, что она всё продала, ангажемента нету, что у Ахматовой жар, температура по утрам повышенная..." 14.05.1923 "Был у Ахматовой. Она показывала мне карточки Блока и одно письмо от него, очень помятое, даже исцарапано булавкой. Письмо – о поэме "У самого моря". Хвалит и бранит, но какая правда перед самим собой... Я показал ей мои поправки в её примечаниях к Некрасову. Примечания, по-моему, никуда не годятся. Оказывается, что Анна Ахматова, как и Гумилёв, не умеет писать прозой. Гумилёв не умел даже переводить прозой, и когда нужно было написать предисловие к книжке Всем[ирной] Лит[ературе], говорил:"Я лучше напишу его в стихах". То же и с Ахматовой. Почти каждое её примечание – сбивчиво и полуграмотно. Напр[имер]: Добролюбов Николай Александрович (1836-1861) – современник Некрасова и имел с ним более или менее общие взгляды. - Клейнмихель главное лицо по постройке... - Байрон имел сильное влияние как на П[у]шк[ина], так и на Лерм[онтова]. Я уже не говорю о смысловых ошибках. Элегия – "форма лирич. стихотв." и т.д. В одном месте книги, где у меня сказано: "пьесы ставились", она переделала: "одно время игрались". Я не скрыл от неё своего мнения и сказал, что, должно быть, это писала не она, а какой[-то] мужчина. - Почему вы так думаете? Мужчина нужен только чтобы родить ребёнка..." Приведённая дневниковая запись Чуковского показывает, что он совершенно не знал Гумилёва, как прозаика, или не ценил его, и потому позволяет себе такие высокомерные оценки творчества недавно расстрелянного поэта. Ахматова в то время, действительно, профессионально прозаическим языком ещё не владела. Но после описанного столкновения с Чуковским она стала много работать над своим прозаическим языком и позднее добилась в этом очень большого успеха. Указатель имён Леонид Николаевич Андреев (1871-1919). Юрий Павлович Анненков (1889-1974). Анна Андреевна Ахматова (Горенко, 1889-1966). Александр Александрович Блок (1881-1921). Николай Степанович Гумилёв (1886-1921). Николай Александрович Добролюбов (1836-1861). Виктор Максимович Жирмунский (1891-1971). Эльга Моисеевна Каминская (1894-1975). Николай Алексеевич Некрасов (1821-1878). Николай Николаевич Пунин (1888-1953). Ольга Александровна Спесивцева (1895-1991). Ольга Афанасьевна Глебова-Судейкина (1885-1945). Николай Семёнович Тихонов (1896-1979). Корней Иванович Чуковский (1882-1969). Павел Елисеевич Щёголев (1877-1931). Борис Михайлович Эйхенбаум (1886-1959). Абрам Маркович Эфрос (1888-1954).

Мария Антуанетта и граф Ферзен. Граф Ганс Аксель Ферзен (1755-1810), швед по происхождению, был очень серьезным и сдержанным человеком. Во Франции он сумел настолько не "засветиться", что о его роли в истории Марии Антуанетты довольно долго было очень мало известно. Он почти не бывал в салоне графини де Полиньяк и в прочих светских тусовках, так что его имя в связи с королевой не попало ни в воспоминания современников, ни в многочисленные списки любовников и фаворитов Марии Антуанетты. Письма Марии Антуанетты к Ферзену были обнаружены в Швеции лишь в середине XIX века, и часть их с большими купюрами была опубликована. Они произвели настоящую сенсацию и заставили несколько переменить взгляд на Марию Антуанетту, как на очень легкомысленную женщину не способную на продолжительные и верные чувства. Где-то в конце 1773 года или в самом начале 1774-го в Париже появляется очень молодой и красивый граф Ферзен. Он происходил из древнего шведского аристократического рода, был хорошо воспитан и образован. Высший свет был для него открыт и хорошо принял его. Граф исправно посещал все увеселительные мероприятия того времени, и однажды, 30 января 1774 года, на балу в Опере к нему подошла элегантно одетая стройная женщина, явно молодая, в маске и завела с ним непринужденную и галантную беседу. Ферзен не знал еще, с кем он имеет дело, но заметил, что они стали центром всеобщего внимания. Но вот дама снимает свою маску, и он обнаруживает, что это Мария Антуанетта, дофина Франции. Придворные дамы, чтобы замять готовый разразиться скандал, увели Марию Антуанетту в ее ложу, но важно, что уже тогда Мария Антуанетта в первый раз дала понять молодому шведу, то он ей понравился. Эта встреча не осталась незамеченной. Де Мерси пишет о ней Марии Терезии, и та посылает дочери осуждающее письмо. Во дворце вовсю шепчутся об этом и перемывают косточки обоим. Следует заметить, что подобные выходки Марии Антуанетты давали богатую пищу для всевозможных слухов и домыслов и породили в дальнейшем истории про её многочисленных любовников. Но вопреки всем подобным сплетням, Мария Антуанетта еще очень долго оставалась добродетельной женой Людовика XVI. Она переступила черту только после рождения четвертого ребенка, но об этом немного позже. Пока же молодого графа стали охотно приглашать на все придворные балы и увеселения, но подобных бесед с Марией Антуанеттой больше у него не было. Однако Ферзен произвел очень хорошее впечатление на парижское общество, и шведский посланник с гордостью писал своему королю: "Из всех шведов, побывавших здесь за мое время, именно его особенно хорошо приняли в высшем свете". Все это замечательно, но через два дня после смерти Людовика XV, когда Мария Антуанетта уже стала королевой Франции, положение показалось более щекотливым, и молодому графу намекнули, что ему следует покинуть Париж. Ферзен не стал артачиться и уехал. В следующий раз Ферзен появился в Париже в 1778 году, когда отец послал его в Европу за богатой невестой. Граф представляется ко двору, но на этот раз никто не обращает особого внимания на какого-то иностранца, хоть и графа. Казалось, что никто не помнит его, но вот однажды королева заметила Ферзена и радостно воскликнула: "Ах, мы же давно знакомы!" Мария Антуанетта сразу же приглашает графа принять участие в светских развлечениях. Вскоре Аксель уже пишет своему отцу: "Королева, самая любезная из известных мне государынь, соблаговолила осведомиться обо мне. Она спросила Кройца, почему я не принял участия в ее воскресной карточной игре, а услышав, что я однажды явился в день, когда прием был отменен, выразила сожаление и извинилась передо мной". Поразительно! Неужели это та самая Мария Антуанетта, которая четыре года не разговаривала с мадам Дюбарри, которая семь лет не удостаивала кардинала Рогана даже кивком головы, а многим герцогиням вообще не отвечала на поклоны? И вот она извиняется перед каким-то заезжим шведским графом? Невероятно! Интерес королевы к молодому шведу очевиден. Через несколько дней Ферзен пишет отцу: "Каждый раз, когда я свидетельствую свое почтение во время карточной игры, она говорит со мной". Однажды вопреки всем предписаниям этикета королева попросила Ферзена появиться при дворе в Версале в форме шведского офицера. Это появление вызвало настоящий фурор при дворе. Посланник Линдблом, будущий архиепископ, писал: "Весь Версаль только и говорил о графе Ферзене. Он пришёл в национальном шведском костюме, который королева, как мне говорили, рассматривала самым внимательным образом". Граф де Сен-Прист в своих воспоминаниях пишет об этом увлечении королевы: "... по словам многих очевидцев, граф Ферзен, швед, полностью захватил сердце королевы. Королева ... была просто сражена его красотой. Это действительно заметная личность: высокий, стройный, прекрасно сложён, с глубоким и мягким взглядом, он на самом деле способен произвести впечатление на женщину, которая сама искала ярких впечатлений". Обратим внимание на то, что ни Линдблом, ни Сен-Прист сами ничего такого не видели, и всё говорят с чьих-то чужих слов, а жена графа, между прочим, впоследствии станет любовницей Ферзена. Недоброжелателей у Марии Антуанетты, как мы знаем, хватало; да и у Ферзена – тоже. Это увлечение королевы не осталось незамеченным окружающими. Одна из придворных дам записала, что заметила, как при появлении Ферзена королева задрожала. В другой раз, исполняя арию Дидоны, королева при словах "Ах, по вдохновению свыше я приняла вас при своем дворе…" обратила свой взгляд на Ферзена. При дворе сразу же стали обсуждать ситуацию и спорить о том, возьмет ли королева Ферзена в любовники, а если и возьмет, в чем мало кто сомневался, то когда. Своими невинными, как ей кажется, знаками внимания королева очень сильно компрометирует себя, но Мария Антуанетта этого совершенно не замечает. Зато ситуацию прекрасно понял Ферзен и поспешил покинуть Париж. Он уехал в Америку адъютантом Лафайета. Шведский посланник сразу же доложил своему королю: "Я должен уведомить Ваше величество, королева так благоволила к юному Ферзену, что это возбудило у некоторых особ подозрение. Должен сознаться, я сам верю, что она симпатизирует ему; я замечал знаки внимания с ее стороны, слишком очевидные, чтобы в них сомневаться. При этих обстоятельствах юный граф Ферзен вел себя образцово, проявив сдержанность и, в особенности, приняв решение уехать в Америку. Уехав, он избежал всех опасностей; противостоять такому соблазну потребовало решимости, которую трудно ожидать от человека его возраста. Последние дни королева не в состоянии была отвести от него глаз, полных слез. Я прошу, Ваше величество, эту тайну никому, кроме сенатора Ферзена, не сообщать. Фавориты двора, услышав об отъезде графа, пришли в восторг, и герцогиня Фитц-Джеймс сказала ему:"Как, сударь, вы отступаете от своих трофеев?" "Будь они у меня, я бы от них не отступился. Я уезжаю свободным, без сожалений". Согласитесь, Ваше величество, что этот ответ по благоразумию и сдержанности сделал бы честь и более зрелому человеку. Впрочем, королева проявляет сейчас большее самообладание и благоразумие, чем прежде". Итак, следует признать, что в 1779 году королева и Ферзен, скорее всего, ещё не были любовниками. В июне 1783 года Ферзен возвращается из Америки и сразу же начинает добиваться патента полковника французской армии. Его отец крайне раздосадован этим, ведь в родной Швеции его сын мог бы занять очень высокое положение, но Ганс Аксель уверяет отца, что он собирается жениться на богатой мадемуазель Неккер. Это откровенная ложь, так как в это же время он сообщает своей сестре: "Я принял решение никогда не связывать себя брачными узами, они были бы противоестественными… Той единственной, которой я хотел бы принадлежать и которая любит меня, я принадлежать не могу. Значит, я никому не буду принадлежать". Мария Антуанетта, которая никогда не вмешивалась в армейские назначения, тут делает исключение и вмешивается в хлопоты Ферзена наряду с Густавом III, который хотел иметь фактор влияния при французском дворе в лице Ферзена. Густав III сумел уговорить отца Ферзена и в личном письме к Людовику XVI хлопотал за своего протеже. Граф быстро обретает искомый патент, и король Швеции получает сообщение об этом, но вопреки всем обычаям ему об этом пишет не король Франции, который является верховным главнокомандующим, а королева в собственноручном письме убеждает Густава III, что "никогда не забудет этой помощи и воспользуется первым же случаем, чтобы доказать свою признательность". Мы точно не знаем, когда началась их интимная связь, в этом ли году, или два года спустя. Ведь Ферзен был вынужден еще раз покинуть Францию, чтобы в качестве адъютанта сопровождать короля Густава в его поездке по Европе, но с 1785 года он прочно оседает во Франции. А я уже писал о событиях этого года, об афере с ожерельем, и той атмосфере лжи, клеветы и ненависти, которая образовалась вокруг Марии Антуанетты.

Вернулись Фонвизины в Рим 1/12 февраля 1775 года. Могли бы приехать на сутки раньше, но вышла задержка из-за итальянских почтальонов. Дело тут было вот в чём: в Папской области построили новую дорогу, так как по старой уже нельзя было проехать. За прогоны стали брать дороже, включая сюда плату "за новую дорогу, по которой ездят, за старую, по которой не ездят, да за выставку лошадей со старой почты на новую". Несмотря на дороговизну, лошадей Фонвизины ждали более пяти часов. Наконец, к полуночи лошадей доставили, но на этом неприятности Фонвизиных не закончились. Ехать пришлось в бурю с градом, и итальянским почтальонам такая погода не понравилась. Проехав около пяти вёрст, они выпрягли лошадей из кареты и смылись до утра, бросив путешественников замерзать. Вернулись почтальоны около половины восьмого утра, да ещё и нагрубили Фонвизиным. Денис Иванович чуть не застрелил кого-то из итальянцев, да жена удержала, а сам он так прокомментировал этот эпизод: "Здесь застрелить почталиона или собаку — все равно. Я обязан жене, что не сделался убийцею. По приезде моем сюда я принес жалобу, но никак не надеюсь найти правосудия. Сами судьи мне пеняют, для чего я сам не управлялся и никого не застрелил: вот бы и концы в воду. Англичане то и дело стреляют почталионов, и ни одна душа еще не помышляла спросить: кто кого за что застрелил?" В Риме Фонвизины застали последние дни карнавала: "Карнавал мы застали и четыре дня были свидетелями всех народных дурачеств, а особливо последний день, то есть погребение масленицы. Весь народ со свечами ее хоронил. Такой глупости и вообразить себе нельзя". Ну, конечно! Только православные всё делают правильно, а Европа уже тогда загнивала. Затем начался Великий пост. В первый день поста Фонвизины посетили церковь св. Сабины, чтобы посмотреть на процессию кающихся: "Множество людей, в мешках на головах, с прорезанными глазами, босиком, в предшествовании двух скелетов, шли по улицам по два в ряд и пели стихи покаяния". Эту процедуру Денис Иванович не осудил. Но на второй день поста Фонвизины посетили прекрасный концерт у сенатора Роцениго, на третий день их пригласили также на концерт к кардиналу Бернису, что дало возможность Фонвизину язвительно заметить: "Кажется, будто первый день поста был и последний". Особо Фонвизин выделяет у итальянцев Страстную неделю, которая "вся посвящена богослужению". Вероятно, Денис Иванович уже предчувствовал свою болезнь, ибо написал, что "если здоровы будем, то увидим все величество римской церкви". Весь пост Фонвизины собирались осматривать Рим, так как Денис Иванович вынужден признать, что "Чем больше его видим, тем, кажется, больше смотреть остается". Предчувствие не обмануло Фонвизина, и он довольно серьёзно заболел, так что следующая его дневниковая запись датирована уже 1/12 марта. Денис Иванович ничего не хочет писать о своей болезни, только отмечает, что ему уже лучше: он может ходить по комнате и даже ездить по городу в карете, правда, не вылезая из неё. Фонвизины уже начали строить планы возвращения на родину. Они собираются ехать через Вену со всеми возможными предосторожностями на двух экипажах: "Все мы будем вооружены пистолетами и шпагами и надеемся проехать тем безопаснее, что, сказывают, и воров от Вены до нашей границы нет; а от Смоленска до Москвы, сами знаете, что бояться нечего". Опасно ведь только в Италии! [Да и в наши дни карманы там приходится беречь: чуть зазевался, и денежки – ту-ту, как ни прячь.] Кроме того, жена Фонвизина взяла себе служанку, а в Вене они надеялись нанять ещё и повара. Из-за перенесённой болезни Фонвизин свои дневниковые записи ведёт реже. Следующая запись сделана только через три недели – 22 марта/2 апреля. Денис Иванович доволен тем, что здоровье позволило ему всюду выезжать и в Страстную и в Святую недели. Только накануне они были на концерте у кардинала Берниса, а в день записи званы на обед и концерт к сенатору Роцениго. Теперь визиты совершены в обратном порядке. Фонвизин считает, что он уже достаточно осмотрел Рим, и теперь ему следует осмотреть такие его окрестности, как Тиволи, Фраскати и прочее, на что потребуется около двух недель. После этого Фонвизины отправятся в Россию. Они бы, впрочем, выехали и раньше, но опасаются снежных обвалов в горах. Денис Иванович ведёт теперь более здоровый образ жизни "так что и кофе с молоком пить перестал". Вот так-то! Страстную неделю в Риме Фонвизин подробно описал только в письме к П.И. Панину, а не в письмах к родным. В этом письме Денис Иванович отмечает, что Рим наполнен иностранцами, желающими присутствовать на всех церковных церемониях: "В нынешнем году столько их сюда съехалось, что почти жить негде, и всякий доволен только найти квартиру, не заботясь, хороша ли она или дурна. Герцог Курляндский живет в доме не лучше моего". Все торжественные духовные церемонии начинаются в Вербное воскресенье: "Поутру в девять часов в Сикстинской церкви папа роздал вербы кардиналам, с которыми около церкви была процессия. Потом один из кардиналов служил обедню. Музыка была вокальная, потому что инструментальной при самом папе не бывает. В сей день в церкви св. Петра все образа закрывают черными завесами, что делает вид печальный, и кажется, что красота храма помрачается с наступлением дней плачевных". В понедельник и вторник Страстной недели не было ничего интересного. В среду после обеда происходила торжественная служба в Сикстинской церкви, но без папы. Читались плач Иеремии, страстные главы из Евангелия, а затем пели Miserere Грегорио Аллегри (1582-1652). Чтение на голоса и слаженное пение произвели на Фонвизина сильное впечатление: "Музыка столь проста, что те, кои видят ее написанною на бумаге, удивляются, откуда может произойти неизреченная красота ее". Страстной четверг выдался очень тяжелым для иностранцев, так как им пришлось весь день провести на ногах. В 8 часов утра в присутствии папы началась обедня в Chapelle Sixtine. Потом произошёл торжественный вынос святых даров в Chapelle Pauline. Затем папа из ложи св. Петра обратился к собравшемуся на площади народу, которого из-за дождливой погоды было совсем немного: "Сперва произнес он проклятие нам грешным, то есть всем, не признающим его веру за правую, а потом дал народу благословение". После этого папа омывал ноги 30 пилигримам и прислуживал им за обедом. Вслед за этим повторилась служба предыдущего дня в Сикстинской церкви, но на этот раз в присутствии папы. Правда, Miserere исполняли другого автора, похуже. По окончании службы Фонвизины ездили по различным церквям, осматривая плащаницы, но к 9 часам вечера вернулись в собор св. Петра. В церкви собралось множество народу: "Сто лампад, обыкновенно день и ночь горящих пред гробом апостолов, равно как и все свечи, нарочно были погашены. Сей преогромный храм, обвешенный чёрным, освещаем был одним повешенным в средине церкви большим и великолепно иллюминованным крестом в знак того, что во время страдальческой Христовой кончины церковь его весь свой свет не могла заимствовать ни от чего иного, как от единого креста, - идея высокая и в христианском законе истинная!" На этом тяжёлый день закончился. Пятница уже не произвела на Фонвизина такого же сильного впечатления возможно просто потому, что он сильно устал накануне. После обедни папа босиком приложился к лежащему на полу кресту, и всё высшее духовенство сделало то же самое. После обеда – вечерня с Miserere Аллегри в Сикстинской капелле. Оттуда папа прибыл в собор св. Петра "где, как вчера, один крест освещал всю церковь. Папа стал со всем народом на колена, а один из кардиналов вынес на высокий балкон часть истинного креста, истинный нерукотворённый образ и копьё, коим ребро Христово было уязвлено воином". Этим закончилась пятница.

Павел Тимофеевич Горгулов Поэт-медик Однажды в знаменитом кафе "Ла Боллэ", где бывали Верлен и Оскар Уайльд, Горгулов (литературный псевдоним Павел Бред) читал свою поэму, где чёрный кот всё хотел кого-то или что-то умять. Он уверял, что задумал свою поэму как оперу и уже нашёл соответствующего композитора. Горгулов был очень высоким и мощным человеком (человечищем), так что казалось очень странным, зачем он пишет поэмы? Он окончил медицинский факультет в Праге и затем прибыл в Париж. Горгулов интересовался возможностью практики для иностранцев, не сомневался в своём литературном призвании, а заслуги прочих литераторов попросту игнорировал. Три мага Той же ночью Горгулов, Поплавский и Яновский гуляли по Парижу. Вдруг Поплавский резко остановился под лучшею аркою Парижа - Карусель - и начал облегчаться. За ним, сразу поняв и одобрив, Горгулов и Яновский. Там королевский парк и Лувр со всеми сокровищами... А трое магов, прибывших с Востока, облегчались в центре культурного мира. Наш ответ Европе: лордам по мордам. Непонятный убийца Через несколько месяцев Горгулов застрелил президента Республики старичка Думера. Никто так и не понял, зачем он это сделал? Когда Горгулова казнили на гильотине, процесс очень затянулся, так как его крупное тело не умещалось в ложе гильотины. Георгий Петрович Федотов Общий вид Георгий Петрович Федотов: худое, моложавое лицо, густые византийские брови. Доцент с ленинской бородкою; вкрадчивый, мягкий, уговаривающий голос с дворянским "р". Общее впечатление уступчивости, деликатности, а в то же время каждое слово - точно гвоздь: прибивает мысль - ясную, предельную, смелую. В Федотове внешне всё было переменчиво, противоречиво и неустойчиво, всё, кроме его вселенского православия и формально демократических убеждений. Это был чуть ли не единственный религиозный философ, который признавал ответственность православия за Русскую историю. Впервые в русской мысли православие сопрягалось, в идеале, с формальной демократией, доказывая этим на деле, что нет никаких канонических причин обязательно цепляться за кесаря, наместника или главу. Одежда Внешне Федотов со своей бородкою всегда выглядел профессором среднего возраста, серьёзным мыслителем, публицистом. Одевался он совсем не романтически, вернее, неряшливо, скверно одевался. Новое платье себе в Париже русские эмигранты покупали очень редко. Главным местом снабжения был Блошиный рынок, где иногда можно было купить замечательные вещи, но Георгию Петровичу и это не подходило. Костюмы, которые дарили ему различные меценаты, были все как на подбор тёмные, скучные. А, главное, не по мерке. Убеждения Однажды Поплавский в виде упрёка сказал Федотову: "Вот Вы, если бы это понадобилось, никак не согласились бы ради своих убеждений взорвать Шартрский собор!.." Сидевший тут же Мережковский обрадовано поддержал: "Вот, вот, видите, в чём дело". Велосипеды Летом Федотовы уезжали на дамских велосипедах к Луаре и дальше, по долине реки, мимо рыцарских замков и средневековых церквей. Еженедельные приемы Раз в неделю, кажется, по вторникам, Федотовы принимали у себя в "студии". Там вокруг девиц, дочки Нины и её подруг, собирались семинаристы православной академии, бывали там и монпарнасцы. Георгий Петрович вёл себя подчёркнуто наставником и отцом, только на минутку позволяя себе увлечься разговором, сразу стихая и поблёскивая своими глазами. Оригинальность взглядов Федотов мог написать статью в поддержку Пассионарии (Долорес Ибаррури), признавая за ней историческую правду, а потом поддержать Мюнхенские соглашения. Последнего ему долго не могли простить, но Федотов полагал, что современная глобальная война приведёт к окончательной гибели старой неповторимой Европы, независимо от победы или поражения. Так что лучше отсиживаться за линией Мажино и продолжать молиться, строить соборы, писать стихи - пока ещё есть малейшая возможность этим заниматься. Неприязнь к СССР Федотов на всю жизнь сохранил неприязненное отношение к Советскому Союзу, даже в пору Сталинграда! Нет, немцев он тоже ненавидел, но даже война не могла примирить его с коммунистами. В ответ на такую позицию философа либеральные круги его игнорировали и не приглашали печататься в своих изданиях. Однажды, уже очень больной Федотов пришёл к Елене Извольской, одной из издательниц журнала "Третий час", и немного побеседовал с оказавшимися там литераторами. Прощаясь, он сказал: "Теперь между нами настоящих разногласий ещё нет. Вы хотите разгрома немцев и торжества сил демократии, того же и я жажду. Наши расхождения начнутся на следующий день после победы". Взгляд на Россию Как и Черчилль, но только значительно раньше, Федотов утверждал, что советскую Россию надо держать подальше от Европы, а Европу целиком временно заморозить, иначе все прогнившие части развалятся, и не будет больше Европы! Он считал: "Россия должна вернуться в Европу школьницей, младшей сестрою, или её спеленают, отбросят на Восток, расчленят!"

Не иссякаема фантазия продавцов... Лот «Топор КР (РККА)» Описание: Топор старинный, боевой, Купил себе но жена не оценила )

Все верно, интересен регион. Оба предмета не из дешевых.

Сизифов труд! Кто из вас, уважаемые читатели, не слышал этого выражения? Известно, что в Аиде Сизиф был осужден на вечный труд по подниманию огромного камня на гору. Едва же камень приближался к вершине горы, как срывался оттуда вниз, и Сизифу приходилось начинать всё с самого начала. Это наказание стало символом тяжелого и бесполезного труда, а также предвестником каторги. Но что мы ещё знаем о Сизифе, и за что боги так сурово покарали его? Самая распространённая версия говорит о том, что Сизиф в окрестностях Аттики отлавливал путников и придавливал их большим камнем. Вот за это, якобы, боги и покарали Сизифа. Странно! В Греции бывали преступники и покруче Сизифа, но их так жестоко боги не наказывали. Придется поднять источники и, возможно, исследования учёных, чтобы разобраться в данном вопросе. Обзор источников не дает нам возможности воссоздать полную историю жизни Сизифа, так что перед нами возникает лишь набор слабо связанных между собой фактов. Родителями Сизифа были Эол и Энарета, так что у него было шесть братьев-героев: Афамант, Салмоней, Магн и другие. Сам Сизиф женился на одной из семи плеяд, Меропе, которая родила ему трех сыновей. Однако этот брак считался для Меропы неравным, ведь шесть ее сестер вышли замуж за богов. Возможно, и в этом коренится постоянная неприязнь богов к Сизифу. Сизиф также известен как дед Беллерофонта. Но это родственники, а сам Сизиф прославился как хитрейший из смертных. Ему удавалось много раз обманывать богов, и это долго сходило ему с рук. Вот другая, и наиболее вероятная, причина неприязни богов к нашему герою. Перечислим же дошедшие до нас сведения о деяниях Сизифа. Сизиф основал город Эфиру, который позднее стали называть Коринфом, и населил его людьми, созданными из грибов. По другой версии, Сизиф получил свое царство в подарок от Медеи за оказанные ей услуги. На Истме Сизифу принадлежало прекрасное стадо коров. Его соседом был Автолик, сын Гермеса и Хионы, который по одной из версий был дедом Одиссея. Гермес дал своему сыну дар изменять как свою внешность, так и внешность всего им украденного. Пользуясь своим искусством, Автолик постоянно похищал у Сизифа коров и менял их внешний вид, так что Сизифу долго не удавалось уличить своего соседа в кражах. Стадо Сизифа постоянно уменьшалось, а стадо Автолика всё увеличивалось, но не пойман – не вор. Однажды Сизиф догадался вырезать на копытах своих коров двойную сигму (по другой версии – надпись "украдено Автоликом"). После очередной кражи коров Сизиф созвал соседей, отпечатки копыт с клемом Сизифа привели их в дом похитителя, где по своим меткам наш герой уличил Автолика в воровстве. Пока возмущенные соседи разбирались с Автоликом, Сизиф проник в дом вора и овладел его дочерью Антиклеей, бывшей замужем за Лаэртом. Вот от Сизифа-то Антиклея и зачала Одиссея! Так что при таких предках Одиссей также не мог не стать хитроумным. После смерти Эола трон в Фессалии захватил Салмоней. Сизиф, брат Салмонея, считал, что этот трон по праву должен принадлежать ему и обратился за советом к Дельфийскому оракулу. Оракул дал такой ответ: "Твои дети, рожденные от племянницы, отомстят за тебя". После этого Сизиф соблазнил дочь Салмонея Тиро, которая родила двух сыновей. Но вскоре Тиро в свою очередь узнала от оракула, что Сизифом руководила не любовь к ней, а желание отомстить Салмонею. Тогда Тиро убила своих детей, но Сизиф сумел и эту ситуацию использовать на пользу себе. Он выставил тела убитых детей на рыночной площади и обвинил в этом Салмонея, который и был изгнан из Фессалии. Наибольшую известность имеет история о том, как Зевс похитил Эгину, дочь речного бога Асопа. Сизиф случайно оказался свидетелем этого, и он знал, где Зевс прячет Эгину. Сизифу удалось выгодно продать свою информацию: он уговорил Асопа создать в цитадели Коринфа непересыхающий источник воды. Так возник источник Пирена за храмом Афродиты, где позднее были поставлены статуи самой богини и Эрота-лучника. Лишь после этого Сизиф открыл Асопу всю правду о его похищенной дочери. Зевс лишь чудом смог избежать мести Асопа, превратившись на время в камень. Обратите на этот момент особое внимание – опять камень. Зевс обратился к своему брату Гадесу, владыке царства мертвых, с просьбой сбросить Сизифа в Аид и наказать его вечной пыткой – за раскрытие божественных тайн. Пусть и любовных, но всё же божественных. Какой пыткой собирались боги покарать Сизифа в тот раз, неизвестно. По одной из версий мифа о Сизифе Гадес лично отправился на Истм, чтобы покарать Сизифа, но мне это представляется маловероятным, так как Гадес очень редко и неохотно покидал свое царство. Скорее всего, он поручил это дело богу смерти Танатосу, который сам не мог выносить смертные приговоры, но был хорошим исполнителем таких приговоров. Однако Сизиф сумел хорошо подготовиться к визиту Танатоса. Во-первых, он уговорил свою жену Меропу, чтобы она не погребала его после смерти и не совершала никаких погребальных обрядов и жертвоприношений. Во-вторых, он и сам хорошо подготовился к роковому визиту. Сизиф хитростью заставил Гадеса (Танатоса) показать ему, как надо правильно надевать колодки, а когда простодушный бог надел их, Сизиф тут же замкнул защелку [по другой версии – Сизиф заковал Танатоса в цепи]. Потом Сизиф посадил своего пленника в подвал [железную бочку], и на некоторое время на земле наступила видимость Золотого века – люди перестали умирать, воскресали даже те, кому отрубали голову или разрубали на куски. Люди перестали бояться богов и приносить им жертвы. Больше всего эта ситуация не устраивала Ареса – он же остался без работы, но пострадали и остальные боги, оставшись без жертвоприношений. Арес по приказу Зевса поспешил на помощь Гадесу (Танатосу), освободил его, а крепко связанного Сизифа доставил в царство смерти. Наш герой сумел и в этой ситуации обмануть богов. [А если богов можно так легко и безнаказанно обманывать, то получается, что они не всемогущи!] Да, Сизиф оказался наконец в царстве мёртвых, но богов опять ждал неприятный сюрприз: Меропа не похоронила Сизифа [его труп остался лежать на городской площади] и не совершила никаких погребальных жертвоприношений. Гадес и Персефона потребовали от Сизифа объяснений. Тут Сизиф дал волю своему красноречию. Мол, из-за неразумности своей жены он незаконно оказался в царстве мертвых - тело-то не погребено, - а уважаемые боги не получают своего законного вознаграждения. Он попросил богов ненадолго отпустить его в царство живых, чтобы жестоко покарать плохую жену и организовать свое захоронение должным образом. Гадес не был склонен верить обманщику, но доверчивая Персефона уговорила мужа, а Сизиф, вернувшись на солнечный свет, сразу же забыл о своих обещаниях. Он опять стал распутничать, пьянствовать и заниматься грабежами. Вот тогда-то он и прославился придавливанием путников камнем. На этот раз возмущенные боги взялись за дело всерьёз, и Гермес по приказу Зевса силой доставил Сизифа в Аид. На этот раз – окончательно. [Правда, существует версия о том, что Танатосу удалось доставить в Аид только мертвецки пьяного Сизифа, чтобы избежать его опасного красноречия.] Теперь боги припомнили Сизифу все его проделки. У Гермеса были с Сизифом личные счёты, ведь тот изгнал и ранил его сына Салмонея. Зевс гневался на Сизифа за историю с Асопом и Эгиной. Гадес, Танатос и Персефона были обмануты нашим мошенником. Припомнили Сизифу и грабежи путников. В общем, по совокупности судьи подземного царства вкатили Сизифу примерное наказание. Сизифу дали большой камень, который был точной копией того камня, в который превращался Зевс от гнева Асопа, и велели вкатывать его на самую вершину горы, а потом осторожно спускать его с другой стороны. Но коварство богов проявилось в том, что Сизифу не удается выполнить и половины наложенного на него наказания. Как только он приближается к вершине, "бесстыдный камень" опрокидывает Сизифа и скатывается к подножию горы. Потному Сизифу приходится в пыли спускаться вниз, отыскивать нужный камень и начинать всё с самого начала. Меропа, устыдившись того, что её муж попал в Аид как преступник, покинула своих шестерых сестёр и больше не появлялась на ночном небе. Могилу Сизифа коринфяне никогда и никому не показывали, а имя Сизифа древними греками воспринималось на слух как "очень мудрый". Коринфяне также почитают Сизифа как основателя Истмийских игр, учрежденных им в память своего племянника Меликерта, чьё тело он нашёл на берегу моря. В Коринфе было святилище Сизифа и существовал его культ как героя. Но только там и почитали нашего героя, ибо остальные греки относились к Сизифу очень отрицательно - ведь тот посмел противиться воле богов. Греческих богов. Это обстоятельство дало некоторым учёным повод считать Сизифа автохтонным божеством, которого пришедшие греки низвели до роли отрицательного и малосимпатичного героя. Некоторые из современных исследователей полагают, что камень, который поднимает Сизиф, является солнечным диском, а гора символизирует небесный свод. Это мнение подкрепляется существовавшим в Коринфе культом Солнца. Вот и всё, что я хотел рассказать о хитроумном герое Сизифе, которому неоднократно удавалось выставлять всемогущих богов дураками.

Главный библиотекарь выполнял не столько представительские функции, как организаторские и научные. Он отвечал за комплектование фондов двух собраний, их каталогизацию и сохранность. Он должен также был организовать обработку огромной массы свитков как в части установления авторства текстов, так и исправления поврежденных мест. Главный библиотекарь должен был организовать быстрый доступ учёных ко всем имеющимся рукописям, а остальным желающим позволить свободно пользоваться уже исправленными рукописями или дубликатами неотредактированных. Так как в Библиотеке собирались рукописи и на различных восточных языках, то главный библиотекарь должен был организовать работу по переводу иностранных сочинений на греческий язык. Одной из главных задач александрийских учёных было установление авторства собранных свитков, ведь большинство сочинений поступало без указания автора или приписаны автором другим лицам, чаще всего – авторитетам прошлых времён. Часто авторы сочинений носили одинаковые имена, что тоже доставляло немало трудностей. Но главным достижением александрийских учёных была их текстологическая работа: они получали выверенные тексты сочинений путём сравнения различных вариантов одного и того же сочинения, их тщательного изучения и исправления испорченных или сомнительных мест. Такой большой труд, естественно, требовал написания литературных комментариев, и в этом искусстве александрийские ученые достигли большого мастерства. В первую очередь в библиотеке было предпринято критическое издание поэм Гомера, которое осуществил Зенодот. Считается, что именно он ввёл деление каждой поэмы на 24 книги (или песни), которое сохранилось до наших дней. С тех пор и до наших дней именно Зенодота считают основателем текстологического анализа. Он сопоставлял различные списки поэм, а также обращал внимание на повреждённые и неясные места и пытался по своему разумению восстановить первоначальный текст поэм. Вот эта-то редакторская деятельность Зенодота и вызвала большое количество возражений со стороны позднейших комментаторов и исследователей гомеровских поэм, в первую очередь Аристарха, указавшего на множество исправлений текста Зенодотом. По его мнению, Зенодот слишком поспешно и необоснованно изменял текст поэм в тех местах, которые казались ему неясными или испорченными. К заслугам Зенодота следует отнести составление гомеровского словаря с толкованием непонятных слов и создание обширного мифологического комментария к Гомеру. Аристарх, продолжая труды Зенодота, разработал новые принципы анализа и комментирования гомеровских текстов, старясь объяснять Гомера, исходя из самого Гомера. Встретив неясное слово у Гомера, Аристарх старался отыскать такое место в поэмах, где это слово встречалось в основном, объясняющем, значении и проясняло все остальные случаи его применения. Однако не следует преувеличивать значение комментариев Аристарха, ибо он оставался античным учёным, и ему были присущи все предрассудки и суеверия того времени. Так анонимный комментатор Феокрита сообщает нам, что "Аристарх в своем комментарии к "Ликургу" Эсхила говорит о саранче, что если она взглянет на какое-либо животное, с тем непременно случится беда". Тексты – текстами, а очень много труда и времени затрачивалось в первую очередь на каталогизацию и обработку огромного количества книг, поступавших в хранилища даже с самых удалённых уголков античного мира. Древние книги всегда ценились очень высоко, но до появления больших собраний в Александрии, а затем и в Пергаме, поддельных рукописей было сравнительно мало. Но вот Птолемеи стали очень щедро платить за древние книги, а немного позже правители Пергама стали соперничать с ними в составлении своих собраний и приобретении древних и редких книг, и на рынок хлынул целый поток подделок и мистификаций. Доставлялись рукописи, у которых заменялся только титульный лист, и тогда они выдавались за произведения знаменитых писателей и философов. Появлялись произведения известных людей, но которые никогда не занимались литературным трудом. Составлялись подложные сборники писем якобы составленные такими знаменитыми личностями, как Демокрит, Гиппократ, Фемистокл, тиран Фаларид и др. Александрийским учёным было непросто разобраться с такими подделками. Иногда им удавалось устанавливать настоящих авторов сочинений, и тогда заменялся титульный лист рукописи. Но так как уровень текстологии тогда был ещё не очень высок, то в собрания многих знаменитых писателей включались и явно поддельные с точки зрения современной науки произведения. Благодаря сообщению византийского схолиаста Иоанна Цецеса нам известен ряд учёных, занимавшихся обработкой и исправлением поступавших рукописей: "Александр Этолиец и Ликофрон Халкидянин, поощряемые щедрыми дарами царя, произвели исправление и редактирование книг, содержавших произведения драматургии, для царя Птолемея Филадельфа – я имею в виду комедии, трагедии и сатировские драмы... Александр работал над текстами трагедий, Ликофрон – над произведениями комических поэтов... Над произведениями других поэтов работал Зенодот". Продолжателем дела Зенодота явился известный поэт Каллимах. Но нас интересует в данный момент не его поэтическое творчество, а библиографическая деятельность. Принято считать, что именно Каллимах создал научную библиографию, а также воспитал много достойных учеников, среди которых выделяют Эратосфена (который первый стал называть себя "филологом"), Аполлония Родосского и Аристофана-грамматика. Каллимах был очень плодовитым и трудолюбивым писателем и учёным. Литературное наследие Каллимаха по свидетельствам древних составляет около 800 книг, но наиболее важным и прославленным из его трудов были "Таблицы прославившихся во всех науках и искусствах, а также того, что ими сочинено" в 120 книгах. Это была огромная работа, потребовавшая для своего завершения многих лет напряженного труда. К сожалению, "Таблицы" до наших дней не сохранились, и в нашем распоряжении есть лишь несколько кратких фрагментов этого труда Каллимаха. Данное обстоятельство не позволяет достоверно установить принципы его научной библиографии, которая по праву считается древнейшей в мире. "Таблицы" Каллимаха не были простым каталогом. Для каждого писателя была составлена статья, в которой давалась биография автора, а также указывалось его образование и учителя. Мы не можем достоверно сказать, по каким принципам были систематизированы авторы и их книги. Многие считают, что за основу было взято разделение по таким жанрам литературы как драматургия, философия, история, эпическая поэзия, лирика, речи ораторов, переписка и пр. Вероятно, каждому произведению в "Таблицах" был присвоен свой номер и приводилась его первая строка, что облегчало идентификацию каждого литературного памятника и ускоряло его поиск. Работа Каллимаха была продолжена Аристофаном-грамматиком (иногда его называют Аристофаном Византийским), который написал большое сочинение под названием "К таблицам Каллимаха". В этом труде содержались не только дополнения к труду Каллимаха – Аристофаном-грамматиком были произведены многочисленные исправления и уточнения каллимаховой библиографии. Я не буду останавливаться на соперничестве библиотек Александрии и Пергама и перейду прямо к истории упадка и исчезновения величайшей библиотеки Древнего мира. А начало этого упадка относится ко времени Юлия Цезаря. По некоторым подсчётам к началу Александрийской войны в Библиотеке хранилось около 700 000 свитков. Юлий Цезарь сам был страстным библиофилом и собирался вывезти в Рим из Александрии около 400 000 свитков, которые были уже свезены в гавань и помещены в склады. Во время боевых действий Цезарь поджег египетский флот, стоявший в гавани Александрии. С кораблей огонь перекинулся на верфи и склады, так что собранные Цезарем книги сгорели. Это была очень большая потеря, но сгорели всё-таки вывезенные книги, а не сама библиотека. Позднее Марк Антоний, чтобы утешить Клеопатру, велел ограбить Пергамскую библиотеку и вывез оттуда около 200 000 свитков в Александрию для восполнения потерь. Главная библиотека Александрии погибла в 273 году от Р.Х., когда император Аврелиан штурмом взял город, а район Брухейон был буквально стёрт с лица земли. При христианских императорах библиотека Серапейона оставалась одним из главных опорных пунктов отверженных культов древних богов, а храм Сераписа был едва ли не самым роскошным храмом в Империи. Богатства, накопленные в храме, вызывали зависть у христианских священников, а огромное собрание языческих книг раздражало христиан Александрии. Разорение библиотеки было неминуемо, и в 390 году патриарх Александрии Теофил призвал христиан города к уничтожению дьявольских писаний. Богатства Серапейона были разграблены, книги сожжены и даже пустые книжные шкафы растащили по другим храмам города. Так окончила свое существование знаменитейшая Александрийская библиотека. Анекдот о том, что якобы халиф Омар велел уничтожить книги Александрийской библиотеки, является позднейшим вымыслом. Это предание было создано в XIII веке епископом города Алеппо, который более известен нам под арабизированной формой своего имени – Абульфарадж.

Роль самого Волошина в истории с Черубиной так и осталась для Маковского неясной, невыясненной, да он не очень и докапывался, а остальные аполлоновцы из деликатности при Маковском не затрагивали эту тему. О своих дальнейших отношениях с Максом Волошиным Маковский пишет так: "Мои дружеские отношения с Максом не изменились, хоть и создалась известная натянутость в них, отчасти под влиянием общей холодности к нему со стороны аполлоновцев". Очевидно "другие аполлоновцы" были больше осведомлены о роли Волошина в этой мистификации. Однако сам Маковский в другом месте признаёт, что Черубина была полностью выдумана Волошиным и что "он [Волошин] скрыл, что стихи Черубины отчасти - его, Волошина, стихи, что иные строки сочинены им от слова до слова". Только неясно, насколько большую часть этих стихов написал сам Волошин. Макс Волошин очень коротко и сухо описывает эпизод с разоблачением Черубины, полностью извратив при этом суть событий: "Мы с Лилей стали замечать, что кто-то другой, кроме нас, вмешивается в историю Черубины. Маковский начал получать от имени Черубины какие-то письма, написанные не нами. И мы решили оборвать". Всё сплошное враньё! Они решили оборвать! Как вам это понравится, уважаемые читатели?! Более того, Волошин утверждает, что Дмитриева якобы сама разоблачила себя. Да, она разоблачила себя - перед Гюнтером, но Волошин написал так, что создаётся совсем иное впечатление: "Когда Черубина разоблачила себя, Маковский поехал к ней с визитом и стал уверять, что он уже обо всем давно знал: "Я хотел дать Вам возможность дописать до конца Вашу красивую поэму". Видите! У Волошина уже Маковский поехал к Дмитриевой, а не наоборот. Правда, в один момент Волошин всё-таки вынужден признать, что он не всегда такой белый и пушистый - когда надо, может и соврать: "Он [Маковский] подозревал о моем сообщничестве с Лилей и однажды спросил меня об этом, но я, честно глядя ему в глаза, отрекся от всего. Мое отречение было встречено с молчаливой благодарностью". Но ведь врать последние два с половиной месяца Волошину приходилось постоянно. Вот и в рассказе о разоблачении Черубины Волошин постоянно юлит, пытаясь найти оправдания, но не всегда удачно. Вначале Волошин утверждает, что Дмитриева никого из мужчин в редакции не знала. Как это, никого не знала? Она была знакома с Волошиным, Алексеем Толстым и Гумилёвым, - это как минимум. Кроме того, известно, что в апреле-мае 1909 года Дмитриева часто посещала собрания Поэтической Академии на квартире у Вячеслава Иванова, где наверняка познакомилась с кем-нибудь ещё из поэтов и будущих членов редакции "Аполлона". Так что и это утверждение Волошина является просто ложью. Взваливая вину на далёкого Гюнтера, Волошин вообще не церемонится: "Одному немецкому поэту, Ганцу Гюнтеру, который забавлялся оккультизмом, удалось завладеть доверием Лили. Она была в то время в очень нервном возбужденном состоянии. Очевидно, Гюнтер добился от нее каких-нибудь признаний". Это ещё не статистика, но уже наглая ложь! Хорошо известно, что Штайнером и оккультными штучками увлекались сам Волошин и с его подачи Дмитриева, а Гюнтер как раз насмехался над этими увлечениями. Торчащие уши Волошина наводят на сильные подозрения, а не применял ли сам Волошин каких-нибудь оккультных штучек, подчиняя Дмитриеву своему влиянию? Тут мы вплотную подходим к дуэли между Гумилёвым и Волошиным. Как и из-за чего возникла эта дуэль? Устоявшаяся и широко пропагандируемая точка зрения такова: Гумилёв, якобы, давно просил (даже умолял) Дмитриеву выйти за него замуж, а она ему отказывала; тогда Гумилёв оскорбил Дмитриеву и стал распространять про неё грязные слухи, а пушистый (и весь в белом) Волошин был вынужден вступиться за честь оскорблённой женщины. Волошин утверждает: "Он [Гюнтер] стал рассказывать, что Гумилёв говорит о том, как у них с Лилей в Коктебеле был большой роман. Все это в грубых выражениях. Гюнтер даже устроил Лиле "очную ставку" с Гумилёвым, которому она принуждена была сказать, что он лжет. Гюнтер же был с Гумилёвым на "ты" и, очевидно, на его стороне. Я почувствовал себя ответственным за все это и... через два дня стрелялся с Гумилёвым". Макс, по словам Маковского, так освещал произошедшие события, что "Волошину все это создавало ореол "рыцаря без страха и упрека"". Волошин также пишет, что перед вызовом он советовался с женихом Дмитриевой и неким Борисом Алексеевичем Леманом (1880-1945), который, кстати, был одним из руководителей Петербургского антропософского общества. Что-то многовато оккультизма незаметно наворачивается вокруг нашей истории? В эмиграции Маковский писал свои мемуары, потом переписывался с Гюнтером и получил от него следующие сведения: "Гюнтер был, случайно, свидетелем того, как Гумилёв, друживший с ним тогда, действительно грубо оскорбил Дмитриеву, защищая себя от её притязаний выйти замуж за него, Гумилёва, с которым она была в любовной связи... Она пожаловалась Максу... Остальное становится понятным..." Вот какая интересная штука получается! Оказывается, это не Гумилёв умолял Дмитриеву выйти за него замуж [как пытаются нас в этом убедить Волошин и его сторонники из современных "исследователей"], а Дмитриева хотела женить на себе Гумилёва. Вот эту правду про Дмитриеву-Черубину и стремился закамуфлировать Волошин, вызывая Гумилёва на дуэль. Ведь подобный факт мог полностью разрушить всю легенду о Черубине, которую он так старательно создавал и разыгрывал. Да и роль самого Волошина в этой истории становилась очень сомнительной. Современники, очевидно, очень хорошо знали о роли Волошина во всей этой истории. Недаром сразу же после дуэли Гумилёв-Волошин Макса почти везде перестали принимать, и он в самом начале 1910 года был вынужден навсегда покинуть Петербург и укрылся в Коктебеле. Вот основная и истинная причина крымского затворничества Волошина! Но я забежал немного вперёд. Сохранилась "Исповедь" Дмитриевой-Васильевой, которую она написала только в 1926 году. За это время женщина с такой неустойчивой психикой внушила себе совершенно фантастическое представление о событиях 1909 года, да и Волошин в их многолетней переписке и при личных свиданиях мог внушить Лиле обеляющую его [и её] версию. Вот как Лиля описывает обстоятельства, приведшие к дуэли: "Наконец Н.Ст. не выдержал, любовь ко мне уже стала переходить в ненависть. В "Аполлоне" он остановил меня и сказал: "Я прошу Вас последний раз - выходите за меня замуж"; - я сказала: "Нет!" Он побледнел - "Ну, тогда Вы узнаете меня". - Это была суббота. В понедельник ко мне пришел Гюнтер и сказал, что Н.С. на "Башне" говорил Бог знает что обо мне. Я позвала Н.С. к Лидии Павл. Брюлловой, там же был и Гюнтер. Я спросила Н.С., говорил ли он это. Он повторил мне в лицо. Я вышла из комнаты. Он уже ненавидел меня. Через два дня М.А. ударил его". Здесь всё враньё, начиная с дат и дней недели, да и Гюнтер, как мы только что видели, вспоминает совсем другое. Возражение на подобное истолкование событий поступило совсем с неожиданной стороны, от Алексея Толстого, который был секундантом Волошина на той дуэли. Вот что он пишет: "Здесь, конечно, не место рассказывать о том, чего сам Гумилёв никогда не желал делать достоянием общества. Но я знаю и утверждаю, что обвинение, брошенное ему, - в произнесении им некоторых неосторожных слов - было ложно: слов этих он не произносил и произнести не мог. Однако из гордости и презрения он молчал, не отрицая обвинения; когда же была устроена очная ставка, и он услышал на очной ставке ложь, то он из гордости и презрения подтвердил эту ложь". Совсем другая картина вырисовывается, уважаемые читатели! Так кто же спровоцировал дуэль? Получается, что сама Лиля Дмитриева. Она и раньше была не прочь приврать при необходимости, например, когда уговорила Гумилёва поехать с ней в Коктебель, а Волошину писала, что Гумилёв сам напросился на эту поездку. И когда началась мистификация с Черубиной де Габриак, Дмитриева в Петербурге опять стала преследовать Гумилёва, собираясь выйти за него замуж - ведь Макс Волошин, несмотря на его позднейшие уверения, совсем не спешил делать ей предложение. Гумилёв же резко отвергал все попытки Дмитриевой сблизиться с ним. Волошин очень много времени и сил отдавал созданию и развитию мистификации с Черубиной, и часто у него просто не хватало времени и сил, чтобы удовлетворять свою любовницу. Лиля через некоторое время, как мы видели, завела роман с Гюнтером, но и этого ей показалось мало - хотелось ещё завлечь и Гумилёва. Так как Гюнтер очень быстро догадался о её прошлом романе с Гумилёвым, то она не очень от него и скрывала свое стремление выйти замуж за Н.С. В это время Дмитриеву почти одновременно поразили удары судьбы: разоблачение тайны Черубины Кузминым и грубый отказ Гумилёва жениться на ней. Охотно верю, что отказ был сделан в резкой форме - достала уже, - и обиженная Лиля Дмитриева побежала искать утешения у Волошина. Но Волошину она несколько иначе изложила события, чем это было в действительности. Мы её версию уже знаем. А Волошин перепугался, что Гумилёв может отомстить, раскрыв истинное лицо Дмитриевой и предав огласке роль Волошина в поэтической мистификации после анализа текстов Черубины. Волошин судил о Гумилёве по себе, по-мещански, а Николай Степанович при всех своих недостатках всё-таки был рыцарем и джентльменом. О своих галантных похождениях Гумилёв не рассказывал даже близким людям. Да и личный фактор, ревность, сыграл свою роль - ведь Волошин ещё не догадался о счастливом сопернике в лице Гюнтера. Дмитриева же до конца старалась играть роль роковой женщины. Она нашептала своим любовникам, Гюнтеру и Волошину, порочившие Гумилёва слова, который якобы оскорблял саму Лилю, образ и легенду Черубины, а косвенно - и всю мистификацию Волошина, а также и его репутацию. Дмитриева вольно или невольно стравливала Волошина и Гумилёва, возможно и не подозревая, чем это обернётся. Волошин не горел желанием драться на дуэли, но решился на это после консультаций с Леманом. Странно всё это! При чём здесь Леман? Не знаю. Опять оккультизм вмешивается? Но только после встречи с Леманом Волошин решился оскорбить Гумилёва. Вот как примерно происходили события, предшествовавшие дуэли.

Предлагаю вам, уважаемые читатели, подборку анекдотов, которые рассказывали во Франции во второй половине XVIII века. Докучливый сосед Один провинциал попал на королевскую мессу и сильно докучал своему соседу вопросами. Провинциал: "Кто вон та дама?" Сосед: "Королева". Провинциал: "А эта?" Сосед: "Мадам". [Титул дочерей, сестер и теток короля.] Провинциал: "А вон та?" Сосед: "Графиня д'Артуа". Провинциал: "А вон эта?" Сосед: "А это покойная королева!" По маленькой У маркиза д'Омона где-то в провинции умерла жена. Не прошло и трех дней, а его уже застали в чьей-то гостиной за картами. Маркизу сказали: "Д'Омон, это неприлично. Нельзя же играть в карты через день после смерти жены!" Тот отмахнулся: "Ба! Я ещё не получил уведомления о её кончине". Его продолжают укорять: "Всё равно, это нехорошо". Маркиз оправдывается: "Полно! Я же играю по маленькой". Священник-дипломат Владельца одного замка колесовали в Париже. Сельский священник воззвал к своим прихожанам во время проповеди: "Дети мои, помолимся за владельца этого замка, который скончался в Париже от тяжких увечий". Благодарю! В 1775 году в Париже суд по монетным делам очень поспешно приговорил одного человека к повешению. В своем последнем слове тот сказал: "Благодарю, господа. Столь торопливо отправив правосудие и приговорив меня к виселице, вы оказали мне неоценимую услугу и бесконечно обязали меня: я совершил двадцать краж и четыре убийства и поэтому заслуживал гораздо более тяжкой кары. В том, за что меня казнят, я невиновен, но все равно благодарю!" Так и слышится фанфановское: "Благодарю, Аделин!" Два горба Однажды на подмостки Сен-Лоранской ярмарки вышел полишинель с двумя горбами, на груди и на спине. Его спросили: "Что у тебя в переднем горбе?" Он ответил: "Приказы". Полишинеля спросили: "А в заднем?" Тот ответил: "Приказы об отмене приказов". Эта удачная острота привела шутника в тюрьму (Бисетр). Придется потесниться Выпив перед обедом стакан вина, один пьяница напутствовал его такими словами: "Не очень-то располагайся - все равно тебе придется потесниться". Кукла невесты Когда пятидесятилетний господин де Б* сватался к тринадцатилетней мадмуазель де С*, то о женихе говорили, что он жаждет занять должность куклы мадмуазель. Нужно учиться? Двенадцатилетняя мадемуазель спрашивала: "Почему это люди говорят:"Нужно учиться умирать"? Я вижу, что у всех это получается с первого раза". Письма Одному молодому человеку посоветовали забрать свои любовные письма у сорокалетней женщины, в которую он прежде был влюблен. Он возразил: "Да она их, наверно, уже уничтожила!" На это кто-то заметил: "Ну, нет! Едва женщине минет тридцать, как она начинает свято хранить каждое любовное письмо". Сбор Некий плац-майор назначил сбор на определенный час. Застав на месте сбора одного трубача, он вскричал: "Ах, сволочи! Почему вы явились в единственном числе?" Дайте умереть! К умирающему пришел исповедник и сказал: "Я буду молиться за вас до самой вашей смерти". Тот возразил: "Молю вас, дайте мне сперва умереть".

У этих предметов появился новый вариант атрибуции, не уступающий предыдущим... Лот «Кастет»

Красавцы! А откуда?

Эффект Даннинга-Крюгера "Полная формулировка эффекта звучит так: «Люди, имеющие низкий уровень квалификации, делают ошибочные выводы и принимают неудачные решения, но не способны осознавать свои ошибки в силу своего низкого уровня квалификации». Непонимание ошибок приводит к убеждённости в собственной правоте, а следовательно, повышению уверенности в себе и осознанию своего превосходства. Таким образом эффект Даннинга-Крюгера является психологическим парадоксом, с которым все мы нередко сталкиваемся в жизни: менее компетентные люди считают себя профессионалами, а более компетентные склонны сомневаться в себе и своих способностях. Отправной точкой своих исследования Даннинг и Крюгер назвали знаменитые высказывания Чарльза Дарвина: «Невежество чаще рождает уверенность, нежели знание» и Бертрана Рассела: «Одно из неприятных свойств нашего времени состоит в том, что те, кто испытывает уверенность, глупы, а те, кто обладает хоть каким-то воображением и пониманием, исполнены сомнений и нерешительности.»

Канцлер Берли тем временем продолжал настаивать на возвращении испанцам захваченных сокровищ. В том же духе действовал и испанский посол де Мендоса, который представил Елизавете подробный перечень награбленного Дрейком имущества и потребовал всё вернуть владельцам, а самого Дрейка отдать под суд. Королева же приняла прибывшего Дрейка, и привезённые тем образцы произвели на Елизавету такое сильное впечатление, что аудиенция "королевского пирата" продолжалась целых шесть часов. Шесть часов провёл наедине с королевой простой капитан, пусть и в ранге адмирала экспедиции - невероятный случай! Дрейк захватил с собой и карты с маршрутом своего плавания для наглядности рассказа об экспедиции. Судя по дальнейшим событиям, Френсис Дрейк (и его добыча) произвёл на королеву очень хорошее впечатление во время шестичасовой аудиенции. Недаром прижимистая Елизавета велела Дрейку ещё до начала регистрации сокровищ взять десять тысяч фунтов стерлингов себе лично и ещё столько же для раздачи экипажу. Невероятные деньги! Сколько же всего награбил Дрейк? Об этом чуть позже. Судья Тремейн вместе с Дрейком блестяще выполнили высказанные королевой пожелания. Вот как Тремейн описывал их совместные действия в докладе Уолсингему в ноябре того же 1580 года: "... у меня не было времени (sic!) подсчитать стоимость сокровищ, которые показывал мне Дрейк... я просил его показывать мне не больше того, что он сам считал нужным, и от имени Её Величества приказал, чтобы он не говорил о действительной стоимости ни одному живому существу. Я брал для взвешивания, регистрации и упаковки только то, что он мне передавал... Выполняя секретный приказ Её Величества о том, чтобы у него остались ценности на сумму десять тысяч фунтов стерлингов, мы сговорились, что он возьмёт их себе и тайно вынесет до того, как мой сын Генри и я придём взвешивать и регистрировать то, что останется. Так и было сделано..." В результате такой регистрации в Тауэр было доставлено на хранение около двадцати тонн серебра, немного драгоценных камней и всего пять слитков золота. Какова же была истинная стоимость привезённых Дрейком богатств? Принято считать, добыча Дрейка стоила не менее 600 тысяч фунтов стерлингов на деньги того времени. Много это или мало? Судите сами, уважаемые читатели: годовой доход английской казны в то время составлял около 300 тысяч ф. ст. Львиную часть привезённых богатств досталась, разумеется, королеве, но и остальные пайщики тоже не пострадали – они получили по 47 ф. ст. на каждый вложенный в это «предприятие» фунт. Недаром экспедиция Дрейка до сих пор считается одним из самых выгодных примеров вложения капитала за всю историю Англии. Королева Елизавета и не подумала возвращать испанцам добытое Дрейком богатство. Еще чего! Ведь теперь казна смогла полностью погасить все иностранные займы, а оставшиеся средства Елизавета вложила с большим умом. Была основана Левантийская компания для торговли с Востоком, а на её доходы позднее была создана знаменитая Ост-Индская компания. Вот так-то! Получается, что именно с добычи Дрейка и началось финансовое могущество Англии. А что же Мендоса? Испанский посол Бернардино де Мендоса был разгневан тем, что Елизавета дала этому пирату столь продолжительную аудиенцию, и потребовал встречи с королевой. Что ж, аудиенция была дана и де Мендосе. Посол начал было обличать действия Дрейка и требовать возвращения сокровищ, но Елизавета прервала возбужденного посла. Она со своей стороны перечислила многочисленные случаи недоброжелательного отношения и даже преследования своих подданных испанскими властями. Но особенно была возмущена королева тем, что в 1579 году испанские войска участвовали в боевых действиях против англичан в Ирландии. Елизавета потребовала от короля Филиппа II письменных извинений за вмешательство в дела английского королевства. Взбешённый де Мендоса тогда и произнёс одну из известных исторических фраз: «Если меня не хотят слушать, то пусть говорят пушки!» Елизавета резко осадила разбушевавшегося посла: «Если Вы будете говорить со мной подобным тоном, я посажу Вас в такое место, где Вы вообще не сможете говорить». В результате посол де Мендоса ушёл ни с чем. Елизавета прекрасно понимала, что в данное время Филипп II совершенно не готов был к войне с Англией, так как только начал переваривать поглощённую недавно Португалию, да и в восставших Нидерландах забот хватало. Дрейк и члены его команды стали национальными героями. Люди восхищались их подвигами, богатой добычей и приключениями, но наибольшее восхищение вызывал сам Дрейк и его необыкновенная удача. Посол де Мендоса доносил в Мадрид о том, что Дрейк «проводит много времени с королевой, у которой он в большом фаворе и которая говорит, что он сослужил ей великую службу... Королева сказал, что она возведёт Дрейка в рыцарское достоинство в тот день, когда придёт осмотреть его корабль, который она велела поставить близ берега». Отремонтированная и покрашенная «Золотая лань» вошла в воды Темзы и стала на якорь близ Дептфорда. Именно туда и прибыла 4 апреля 1581 года королева Елизавета с многочисленной свитой и в сопровождении многочисленных гостей, среди которых был и испанский посол де Мендоса, не решившийся отклонить приглашение на столь унизительное для него мероприятие. Королеву сопровождал и представитель герцога Алансонского, брата короля Франции Генриха III. В то время шли переговоры о возможном браке между ними, а в скором времени ожидался и приезд самого герцога Алансонского, которого Елизавета называла «мой лягушонок». С намёком на это Дрейк подарил королеве золотую лягушку, украшенную бриллиантами. Королева оценила шутку своего пирата и в ответ пошутила в своей королевской манере. Когда Дрейк преклонил колени перед королевой, Елизавета, держа в руке золочёный церемониальный меч, сказала, что Филипп II требует от неё возврата захваченных Дрейком сокровищ вместе с его головой. Сейчас меч в её руках, и она могла бы выполнить просьбу Филиппа. После этого королева посвятила Дрейка в рыцари. Кроме того, королева подарила Дрейку свой миниатюрный портрет, украшенный драгоценными камнями, и зелёный шёлковый шарф с вышитой золотом надписью: «Пусть Милосердие ведёт и защищает тебя до конца дней». Чуть позднее королева присвоила Дрейку титул баронета и звание королевского адмирала. Дрейк официально перестал быть «королевским пиратом». Сменил ли он род своей деятельности? Увидим позднее. Пока же хочу обратить внимание уважаемых читателей на тот факт, что 3 апреля 1581 года, то есть за сутки до торжественной церемонии в Дептфорде, государственный секретарь Уолсингем вручил королеве два плана морских экспедиций против Испании. Первый вариант предполагал направление сильного флота с десантом на Азорские острова для создания там опорной базы против Испании, но официально – для поддержки претендента на португальский престол дона Антонио. Командование экспедицией планировалось поручить Френсису Дрейку. Второй вариант предусматривал посылку флота в Каликут, чтобы не допустить захвата испанцами португальских колоний в Индии и Юго-Восточной Азии. Тогда торговля с этими колониями перешла бы в руки английских купцов. Королева Елизавета выбрала первый вариант морской экспедиции, и, следовательно, Дрейк снова мог вернуться к любимой работе. «Золотая лань» долго стояла в Дептфорде. Она была помещена в специальный сухой док и стала местом паломничества для многочисленных туристов. В середине XVII века интерес к кораблю стал ослабевать – Английская революция – и к концу того же века «Золотая лань» окончательно сгнила. Множество деталей, а то и просто досок, с легендарного корабля растащили любители сувениров, и корабль исчез. Достоверно известно, что в Оксфорде до наших дней хранятся ораторская трибуна и кресло, сделанные из досок "Золотой лани".

Услышав такое, Гюнтер просто оцепенел. Он никак не мог и не хотел поверить в то, что стоящая перед ним невзрачная женщина и есть та самая Черубина де Габриак, в которую были заочно влюблены сам Гюнтер и его русские приятели по редакции "Аполлона". Конечно же Дмитриева лжет, хочет выглядеть более значительной, чем она является в действительности! Словно угадав его мысли, Дмитриева сказала: "Вы не верите? А если я докажу!" Гюнтер холодно и снисходительно улыбнулся, а Дмитриева продолжала: "Вы же знаете, что Черубина каждый день звонит в редакцию и говорит с Сергеем Константиновичем. Завтра я позвоню и спрошу о вас..." Гюнтер, словно защищаясь, поднял руку: "Но ведь тогда я должен буду рассказать, что вы мне сейчас сказали..." Но Дмитриева уже успокоилась и, подумав, ответила: "Нет, я спрошу о его иностранных сотрудниках, и если он назовет ваше имя... Тогда я опишу вас и спрошу, не тот ли это человек, с которым я познакомилась три года тому назад в Германии, в поезде, не сказав ему своего имени". Гюнтер восхитился находчивостью своей новой знакомой и задумался, но игра стоила того, чтобы немного приврать: "Лучше скажите, что два года назад, тогда я был в Мюнхене". Лиля легко согласилась: "Хорошо, два года. Между Мюнхеном и..." Гюнтер добавил: "Между Мюнхеном и Штарнбергом". Дмитриева окончательно сформулировала свои условия: "И если я скажу это Маковскому, вы поверите, что я - Черубина де Габриак?" Только теперь до Гюнтера дошло, что всё это очень серьезно, и что Дмитриева ведёт смелую игру. А если это не игра? Гюнтер согласился: "Мне придется вам поверить". Дмитриева деловито уточнила: "И где мы потом встретимся? Я буду звонить, как всегда, после пяти". Тут, именно в этот момент, Гюнтер окончательно сдался: "Хорошо, приходите ко мне к семи..." На следующий день в редакции "Аполлона" как всегда в пять часов зазвонил телефон, и взволнованный Маковский взял трубку. Гюнтер делал вид, что занимается своими делами, а сам напряженно прислушивался к разговору. Потом Маковский стал перечислять иностранных сотрудников редакции. Стало быть, правда, что Дмитриева - это Черубина де Габриак?! Через десяток минут Маковский позвал к себе Гюнтера: "Вы никогда мне не говорили, что знакомы с Черубиной де Габриак!" Гюнтер был готов к такому разговору, и ему легко было солгать. Нет, никогда её не видел. В поезде между Мюнхеном и Штарнбергом? Господи, да половина Мюнхена ездит купаться в Штарнберг! Приходилось беседовать со многими дамами. Черубина де Габриак? Нет, не помню... Семи еще не было, когда Гюнтер вернулся домой, и горничная лукаво ему сказала: "Барышня уже пришла". Дмитриева ещё вчера была готова к этой встрече, а теперь и Гюнтера уже ничто не могло остановить. Некоторое время Дмитриева приходила к Гюнтеру почти ежедневно. Она много говорила о себе, о своих стихах, о Черубине. Вскоре Гюнтер понял, что литературное волшебство Черубины создано не только Дмитриевой, а "тут действовало целое поэтическое акционерное общество". Так Гюнтер стал еще одним человеком, посвященным в тайну Черубины, но в отличие от других у него не было оснований скрывать эту тайну. Однако долго сохранять столь сенсационную тайну Гюнтер не смог. Он пришел к одному из своих приятелей по "Аполлону", Михаилу Кузмину, и открыл ему "всю правду" о Черубине. Выслушав Гюнтера, Кузмин усмехнулся так, словно он всё давно уже знал и произнёс странную фразу: "Я давно говорил Маковскому, что надо прекратить эту игру. Но аполлоновцы меня и слушать не хотели..." А потом добавил: "Во многих женщинах сидит червоточина!" Приятели решили открыть "всю правду" Сергею Маковскому, и Кузмин начал: "Дело зашло слишком далеко. Надо положить конец недостойной игре! Вот номер телефона: позвоните хоть сейчас. Вам ответит так называемая Черубина... Да вы, пожалуй, и сами догадываетесь? Она - никто иной, как поэтесса Елизавета Ивановна Дмитриева, ненавистница Черубины, школьная учительница, приятельница Волошина. А пресловутая ее "кузина" - Брюллова, из ее квартиры обе и звонят к вам..." Маковский им вначале не поверил. Пришлось позвать Алексея Толстого и в его присутствии повторить весь рассказ. Только после того как А. Толстой подтвердил правильность рассказа Кузмина, Маковский с явной неохотой, и то не до конца, поверил в правдивость услышанного рассказа. Вот что пишет сам Маковский: "От разоблачения Кузмина я не мог придти в себя. В первые минуты даже отверг его обиженно. Слишком осязаемым стал для меня образ Черубины, слишком настоящими представлялись наши отношения, - никогда, казалось, ни с одной женщиной до тех пор не совпадала полнее моя мечта о женщине. Нет, я Кузмину не поверил..." Пришлось Кузмину всё-таки дать Маковскому номер телефона, по которому влюбленный редактор смог бы услышать столь знакомый ему и чарующий голос: "Я перестал "не верить" лишь после того, как на мой телефонный звонок по номеру, указанному Кузминым, действительно отозвался - тот, ее, любимый, волшебный голос. Но и тогда я продолжал надеяться, что все кончится к лучшему. Ну что же, - соображал я, - пусть исчезнет загадочная рыжеволосая "инфанта", - ведь я и раньше знал, что на самом деле она не совсем такая, какой себя рисует. Пусть обратится в какую-то другую, в какую-то русскую девушку, "выдумавшую себя", чтобы вернее мне нравиться, - ведь она добилась своим умом, талантом, всеми душевными чарами того, что требовалось; стала близкой мне той близостью, когда наружность, а тем более романтические прикрасы перестают быть главным, когда неотразимо действует "сродство душ"..." То есть до телефонного разговора с Дмитриевой, и даже некоторое время после него, Маковский ещё на что-то надеялся. Но по телефону Маковский обратился к Лиле сухо, как будто он уже давно знал, что с ним "ломают комедию". Услышав голос прозревшего Маковского, Дмитриева со стоном, "голосом раненной насмерть лани", только и смогла произнести: "Вы? Кто вам сказал?" Но Маковский полунасмешливо продолжал: "Боже мой, неужто в самом деле вы думали, что я не в курсе всей интриги? Но теперь время поставить, точки на i и разойтись а l'amiable (по-дружески). Лучше всего, заезжайте-ка ко мне. Хоть сейчас. За чашкой чаю обо всем и потолкуем..." Маковский стал с нетерпением ожидать этой встречи - ведь он совершенно не представлял себе, кто такая эта Дмитриева и как она выглядит. Да, конечно, до него доходили злые и остроумные пародии Дмитриевой на Черубину, но саму невзрачную поэтессу Маковский просто не замечал. Он так описывает свое состояние перед встречей: "Кто эта школьная учительница Димитриева, ненавистница Черубины, околдовавшая меня Черубиной? Я совершенно не представлял себе ее внешности. Знал только, что она молода и что кругом восхищались ее острословием, едкостью стихотворных пародий. Ах, лишь бы что-нибудь в ее плотском облике напоминало чудесный мираж, живший в моем воображении! Пусть даже окажется она совсем "так себе", незаметной, ничуть не красивою Я готов был примириться на самом малом - только бы окончательно не потерять вскормленного сердцем призрака". Дмитриева-Черубина пришла к Маковскому в десять часов вечера. Дверь ей отворила горничная, и Маковский со стуком в сердце стал прислушиваться к Черубиныным шагам. Это были последние мгновения его влюблённости в прекрасный призрак Черубины де Габриак, ибо действительность вдребезги разнесла все иллюзии Маковского: "Дверь медленно, как мне показалось, очень медленно растворилась, и в комнату вошла, сильно прихрамывая, невысокая, довольно полная темноволосая женщина с крупной головой, вздутым чрезмерно лбом и каким-то поистине страшным ртом, из которого высовывались клыкообразные зубы. Она была на редкость некрасива. Или это представилось мне так, по сравнению с тем образом красоты, что я выносил за эти месяцы? Стало почти страшно. Сон чудесный канул вдруг в вечность, вступала в свои права неумолимая, чудовищная, стыдная действительность. И сделалось до слёз противно, и вместе с тем жаль было до слёз её, Черубину..." Маковский усадил Лилю в кресло, налил ей чаю, и она заговорила. Дмитриева говорила долго и сбивчиво, но так, что Маковскому не удалось вставить в её монолог ни словечка. Она просила у Маковского прощения за свой обман, и суть её длинной и несвязной речи Маковский изложил так: "О том, как жестоко искупаю я обман - один Бог ведает. Сегодня, с минуты, когда я услышала от вас, что все открылось, с этой минуты я навсегда потеряла себя: умерла та единственная, выдуманная мною "я", которая позволяла мне в течение нескольких месяцев чувствовать себя женщиной, жить полной жизнью творчества, любви, счастья. Похоронив Черубину, я похоронила себя и никогда уж не воскресну..." Лиля играла прекрасно, а то, что это была игра, показали ближайшие же события. Пока же: "На прищуренных глазах показались слезы, и голос, которым я так привык любоваться, обратился в еле слышный шепот. Она ушла, крепко пожав мне руку. Больше мы не встречались". У Маковского остались приятные воспоминания о Черубине-Дмитриевой, которую он считал только приятельницей Волошина.

Рукопись из Арзамаса "Арзамаса" уже давно не было, а его члены продолжали считать себя арзамасцами. Так в 1820 году Уваров и Батюшков издали брошюру под названием "О греческой антологии". Знаменательным для нас в данной брошюре является ее предисловие: "Сию рукопись получили мы из Арзамаса следующим образом. За несколько лет пред сим жили там два приятеля, оба любящие страстно литературу. Во время свободное от хозяйственных занятий читали они вместе поэтов древних и новых, и нередко старались им подражать для собственного наслаждения; не для публики, которая их не знала, и о коей они не помышляли. По стечению обстоятельств были они принуждены прекратить дружеские беседы свои; один из них был избран в земские заседатели; другой поступил во внутреннюю стражу, и бумаги их остались в руках Арзамасского трактирщика, от которого мы оные получили. В том числе находилась статья, которую мы решились напечатать. Она, конечно, не может удовлетворить совершенно справедливое требование знатоков: безделки двух беспечных провинциалов могут ли не оскорбить невольно утонченный вкус столицы? Впрочем, передаем их на общий суд без дальнейших объяснений; статья была подписана так:Ст..... и А..... "Davus sum non Oedipus" Ст..... и А..... Это были сокращения арзамасских кличек Старушка (Уваров) и Ахилл (Батюшков). А заключительная фраза является репликой из пьесы римского драматурга Теренция "Андрианна": "Я - Дав, а не Эдип". В содержании предисловия содержится несколько намеков, понятных только самим арзамасцам. Проводы Батюшкова Во второй половине 1818 года у Батюшкова обнаружились признаки душевного заболевания, и врачи посоветовали ему сменить обстановку и уехать куда-нибудь в теплые края. При содействии своих арзамасских друзей Батюшков получил назначение в русское посольство в Неаполе. 19 ноября 1818 года состоялись проводы поэта в Италию. А. Тургенев в письме к Вяземскому от 20 ноября так описывал это прощание: "Вчера проводили мы Батюшкова в Италию. Во втором часу, перед обедом, К.Ф. Муравьева (Екатерина Федоровна - тетка поэта) с сыном и племянником, Жуковский, Пушкин, Гнедич, Лунин, барон Шиллинг и я отправились в Царское Село, где ожидал уже нас хороший обед и батарея шампанского. Горевали, пили, смеялись, спорили, горячились, готовы были плакать и опять пили. Пушкин написал impromptu (экспромт), которого посылать нельзя [он не сохранился], и в девять часов вечера усадили своего милого вояжера и с чувством долгой разлуки обняли его и надолго простились". В здравом рассудке больше они Батюшкова не видели. П.А. Катенин В разговоре об "Арзамасе" мне хотелось бы упомянуть и Павла Александровича Катенина, который по своим литературным вкусам никак не мог принадлежать к арзамасцам, ибо вкус у него был старомодный. Родился П.А. в 1792 году в небогатой, но станинной дворянской семье. Летом 1806 года его привезли в Петербург и пристроили на службу в Министерство народного просвещения. Но штатские занятия пришлись ему не по душе, и в 1810 году Катенин вступает в Преображенский полк. Там он сближается с Мариным и другими офицерами, увлекавшимися словесностью. В журналах стали появляться его стихотворения, а их автор стал посещать кружок Оленина. В феврале 1811 года в Петербурге состоялась премьера трагедии Корнеля "Ариадна" в переводе Катенина. Вигель так описывает нашего героя: "Круглолицый, полнощекий и румяный, как херувим на вербе, этот мальчик вечно кипел, как кофейник на конфорке... У него было странное авторское самолюбие: мне случилось от него самого слышать, что он охотнее простит такому человеку, который назовет его мерзавцем, плутом, нежели тому, который хотя бы по заочности назвал его плохим писателем; за это готов и вступиться с оружием в руках. Если б стал он лучше прислушиваться, то ему пришлось бы драться с целым светом". Катенин отлично знал французский, немецкий, итальянский языки и латынь; хорошо понимал английский язык и немного греческий. Имел необыкновенную память и слыл у современников живой энциклопедией. Очень хорошо Катенин знал иностранные литературы, как современные, так и древние. Он был вольнодумцем и участником ранних декабристских обществ, но при всем при том вкусы его были старомодными. Нет, он не был беседчиком, но вместе с Грибоедовым он занимал несколько обособленную позицию в литературном процессе. Известно, что А.С. Пушкин считал любое пристрастие к славянщине крайне предосудительным, кто бы этим не увлекался, но тут был особый случай: у Катенина было чему поучиться. В отличие от баллад Жуковского, в энергичных балладах Катенина поражали нарочитая простота стиха и грубость выражений. Но Пушкин и Катенин еще не были знакомы, и вот как сам Катенин позднее описывал их знакомство: "Знакомство мое с А.С. Пушкиным началось летом 1817 года. Был я в театре, Семенова играла какую-то трагедию; кресла мои были с правой стороны во втором ряду; в антракте увидел я Гнедича, сидящего в третьем ряду несколько левее середины, и как знакомые люди, мы с ним раскланялись издали. Не дожидаясь маленькой пиесы и проходя мимо меня, остановился он, чтобы познакомить с молодым человеком, шедшим с ним вместе."Вы его знаете по таланту, - сказал он мне, - это лицейский Пушкин". Я сказал новому знакомцу, что, к сожалению, послезавтра выступаю в поход, в Москву, куда шли тогда первые батальоны гвардейских полков; Пушкин отвечал, что и он вскоре отъезжает в чужие края; мы пожелали друг другу счастливого пути и разошлись". Вскоре они смогли снова встретиться, и Пушкин сказал Катенину: "Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи". Но это было не более, чем желанием понравиться собеседнику при первой встрече. В отличие от Диогена, Пушкин и не собирался становиться учеником Катенина, и не следовал его советам даже тогда, когда тот уличал его в явной оплошности, как, например, в известном случае с "Русланом и Людмилой". Но все же Пушкин отдавал ему должное, и в первой главе "Евгения Онегина" он написал: "Здесь наш Катенин воскресил Корнеля гений величавый". А.А. Шаховской и А.С. Пушкин Склероз проклятый! Совсем забыл сказать, а надо было сделать это еще в самом начале моего обзора, хотя бы несколько слов о Шаховском. Исправляю эту оплошность. Князь Александр Александрович Шаховской происходил из древнего княжеского рода, давно утратившего свои богатства. Он родился в 1777 году в смоленском поместье. С 1784 года он учился в Московском университетском пансионе, в 1793 году переезжает в столицу и поступает сержантом в преображенский полк, в который он был записан еще с десятилетнего возраста. Но денег у князя всегда не хватало, так что светская жизнь оказалась ему не по карману, и он пристрастился к литературным занятиям. Уже в 1795 году ставится первая его пьеса "Женская шутка". Хотя пьеса была весьма слабой и имела у публики очень скромный успех, но имя гвардейца-драматурга быстро оказалось на слуху у всех, и он был принят в свете, причем довольно благосклонно. Веселого и остроумного, правда, слишком тучного и несколько неуклюжего, собеседника стали охотно приглашать на обеды и ужины у знатных особ, и он без чинопочитания принимает эти приглашения. Вращаясь в свете, Шаховской сблизился с директором императорских театров Александром Львовичем Нарышкиным, по рекомендации которого в 1802 году стал членом репертуарного кабинета. Это было уже серьезно и придавало вес драматургу. В столице Шаховской стал посещать и литературные беседы в доме Оленина. О роли Шаховского в судьбе Озерова я уже писал, так же как и о роли князя в возникновении "Арзамаса". Старые члены общества и помыслить не могли о примирении с Шаховским, постоянно издевались над ним в своих сочинениях, но поздний арзамасец А.С. Пушкин уже не отличался такой непримиримостью в отношении князя. После выхода из лицея круг литературных знакомств Пушкина стремительно расширялся, поэтому не стоит удивляться тому, что вскоре он поладил с заклятым врагом "Арзамаса". Желание поближе познакомиться было у Пушкина и у Шаховского взаимным. Однажды в конце 1818 года Пушкин попросил Катенина отвезти его к Шаховскому, и тот с согласия хозяина дома выполнил просьбу А.С. Пушкин слышал отзывы о князе и его внешности, но увиденное поразило его, хотя он сумел ничем не проявить этого удивления. Он увидел перед собой огромного и очень тучного человека, с огромной же, но очень безобразной головой, увенчанной большой лысиной и торчащими по бокам кустиками волос. Еще более удивительной оказалась речь хозяина дома: толстый князь имел очень тонкий и даже писклявый голос; он все время торопился высказать свои мысли и суждения, и его шепелявой скороговорке часто пропадали окончания слов. За столом старого арзамасского врага Пушкин был непринужден и весел, Шаховский сыпал театральными новостями, и вечер прошел в дружеской обстановке. Катенин так вспоминал об этой встрече: "Кто-то из их общих знакомых уже прочитал Шаховскому несколько отрывков из поэмы Пушкина ["Руслан и Людмила" - Прим. Ст. Ворчуна.], и князь, страстный любитель Святой Руси, пришел от них в восторг, и также просил меня привести к нему молодого поэта. Радушный прием на первый раз тем приятнее был для гостя, что он за собою знал против Шаховского маленький грешок [Катенин имеет в виду лицейскую острую эпиграмму против Шаховского, которая, однако, осталась неизвестной хозяину дома. - Прим. Ст. Ворчуна.]..." В санях, когда они уже ехали от Шаховского, Пушкин сказал Катенину: "Знаете ли, что он [Шаховской] в сущности очень хороший человек? Никогда я не поверю, что он серьезно желал повредить Озерову или кому бы то ни было". Сближение Пушкина с Шаховским не могло остаться незамеченным его арзамасскими друзьями, но они постарались объяснить это событие несколько своеобразно. Так Вяземский писал С.Д. Полторацкому: "Пушкину, обожателю актрис и танцовщиц во время оно, нужно было сблизиться с Шаховским, который был кулисным цербером, и у которого эти барыни по вечерам съезжались". Наверно, Пушкин неплохо проводил такие вечера на "чердаке", как в шутку называли квартиру Шаховского, занимавшую верхний этаж старого дома. Александр Александрович Шаховской никогда не был женат, но, несмотря на всю свою религиозность он, долгие годы прожил "в грехе" с актрисой Ежовой, которая играла роли болтливых и сварливых старух. Подобные роли были ей не в тягость, ибо она и в жизни была сварливой и болтливой. Для всех оставалось неразрешимой загадкой, как умный князь мог уживаться с такой мегерой. Но это уже не наше дело... Шаховской в то время полностью господствовал на русской сцене. Известный актер П. Каратыгин так описывал князя: "Никто из русских авторов больше его в то время не писал театральных пьес... И как, бывало, он любил, чтоб около него на репетициях собирался кружок любопытных зрителей! Нужды нет, кто бы они ни были: хористы, фигуранты, даже хоть плотники или лампщики. Он тогда беспрестанно обертывался и наблюдал, какой эффект производит на них его комедия или драма; он, подобно Мольеру, готов был читать свое сочинение безграмотной кухарке". Часто репетиции происходили на "чердаке" Шаховского. Такие репетиции, особенно с участием молоденьких воспитанниц театрального училища, привлекали в квартиру князя толпы их поклонников, от корнетов до самого Милорадовича. Наблюдая за репетициями, а особенно за актрисами, почитатели искусства спорили о различных пьесах, оценивали игру актеров и перемывали всем косточки.

Лот «Умбон.» Вес 540гр.

Форма, которую достигли треугольные щиты в конце XIV века, уже значительно не менялась. Зато появилась новая форма кавалерийского щита – тарч. Первое упоминание названия „тарч“ встречается уже в законченной в 1270-м году, так называемой „Саcсонской хронике“ (Kronika von Sassen), в которой говорится о рыцарях, вооружённых „тарчами и оружием“. А изображения кавалерийских тарчей впервые встречаются только в середине XIV века, например на надгробии Графа Титмара и его сына, в замковой церкви в Нинбурге на Саале. Почему «тарч»? И причем здесь «адарга»? Происхождения названия до сих пор не выяснено и его трактования его значения сильно расходятся. Частично предполагается, что „тарч“ («тарче» в немецком произношении), происходят из арабского „daraka“ или мавританского „adarga“. Мавританский щит «адарга», примерно 1450-1475 годы В действительности ближневосточные щиты имели круглую, овальную форму или форму двойного овала, и от сарацинов в Италии был перенят небольшой круглый щит, обтянутый кожей, который там называли „targa“. Стоит заметить, что на изображениях „adargов“ часто видны ремешки, висящие на внешней стороне щита. Это украшенные концы лент, которыми крепились ремни для рук. Рис. 129: детали надгробия графа Титмара и его сына, замковая Церковь Нинбурга на Саале, ок. 1350 г. Рис. 130: испанский конкистадор с маврской «адаргой», ранний 16 век (см. Никель) По другой версии имя происходит от итальянского слова „terga“, означающего спину или „tergum tauricum“, что значит шкура быка. Итальянское слово „targa“ могло быть адаптацией „tergum tauricum“, „adarga“ или „daraka“. В качестве третьей возможности рассматривается происхождения слова на славянском востоке, и действительно, немецкое слово „Tartsche“ могло происходить от польских слов „tarcz“ или „tarcza“, то есть „доска“. Но и в германской языковой группе можно найти слова, от которых возможно происходит слово тарч, например англосаксонское „tiarga“ или „targa“, которое означает „кромка“, возможно – кромка щита. Эволюция формы Формы тарча и треугольного щита различаются так сильно, что простую эволюцию конструкции можно исключить. У тарча не простой и ясный силуэт треугольного щита, его форма гораздо более подвержена изменениям. Кроме того, в отличие от прежних щитов, тарчи не выгнутые наружу, а вогнутые внутрь. Отлично сохранившийся марбургский тарч с гербом хессенского ландграфа вогнут внутрь почти на 20 см! Вот он: Рис 131: эскиз тарча с гербом хэссенского ландграфа. Рис. 132: тарч хэссенского ландграфа, вид сбоку Еще одним обязательным признаком тарча является „Speerruhe“ — вырез в верхней правой части щита, который служил для упора копья. На тарче обычно изображался полный герб владельца со шлемом, нашлемником или намётом, а не только со щитовым гербом, как на треугольных щитах. В связи с неясным происхождением названия и неуверенностью, находились ли тарчи под сильным влиянием мавров, невозможно однозначно утверждать эволюцию из других форм европейских щитов. При рассмотрении наиболее ранних примеров тарчей можно заметить, что они имели почти овальную форму, как например изображение в замковой церкви в Нинбурге на Саале или на памятнике умершего в 1343 году рыцаря Экро фон Штерна. Щит тевтонского магистра Рис. 133: Детали надгробия рыцаря Экро фон Штерн Рис. 134: Щит высшего магистра Тевтонского Ордена, Карла фот Триер, около 1320 (Тирольский музей Фердинандеум, Иннсбрук) В качестве прародителя тарча рассматривается знаменитый, отлично сохранившийся щит высшего магистра Тевтонского ордена Карла фон Триера. Щит этот датируется 1320 годом, и иногда его даже называют „пратарчем“. Но строго говоря, он им не является, потому что не имеет „speerruhe“. Щит магистра имеет высоту 98,5 см., в самом широком месте достигает 57,5 см. Он собран из четырёх 15-миллиметровых досок и обтянут с обоих сторон пергаментом. Его силуэт имеет форму яйца. В отличии от остальных сохранившихся щитов он сделан из сосновых досок. На лицевой стороне нарисован наклонённый вправо щит варяжской формы, который показывает герб высшего магистра. Над ним смотрящий вправо горшковидный шлем — топфхельм с намётом. На кромке щита находится надпись: «+. clippeus. cum. galea. magistri. (ordi)nis. fratrum: theutonicorum.“ (Щит со шлемом Верховного Магистра Немецких Братьев). Из-за этой надписи, которую в похожей форме можно найти на печатях, мы полагаем, что перед нами не боевой щит, а знак ранга своего обладателя. На разного рода церемониях этот щит нёс сам магистр, а в его отсутствии — заместитель,что бы продемонстрировать, что он имеет те же права, что и гроссмейстер. Использование лёгкой сосновой древесины подтверждает этот тезис, так как подобная древесина не использовалась для боевых щитов. Овальные щиты итальянских рыцарей Рис. 135: реконструкция ремней для руки Рис. 136: Миниатюра Эсау из библии Велислава, Богемия, 1345-1350 Вообще, овальные щиты были распространены в XIV веке только в Италии и в Восточной Европе. Как уже упомянуто, миндалевидные „норманнские“ щиты никогда не выходили в Италии из моды и использовались до XV века. В итальянской геральдике миндалевидные щиты популярны до сих пор. И действительно, щит высшего магистра фон Триера почти миндалевидный, если не считать, что нижняя часть закруглена. Таким образом, он мог быть переходной формой от миндалевидного щита к овальному тарчу. У датированного ранним периодом щита из замковой церкви в Нинбурге так же хорошо виден овальный силуэт, с тенденцией к четырёхугольнику. Изображение позволяет предположить, что щит защищал владельца от шеи до бедра. Но зато не видно ремня для удержания, а „speerruhe“ ещё не выражена. Интересно,что на надгробии между фигурами графа и его сына находится треугольный „варяжский“ щит, что является явным доказательством, что треугольные щиты в это время всё ещё использовались. Примерно в это же время появляются подобные изображения овальных тарчей в Германии — например уже упомянутое надгробие рыцаря Экро фон Штерна (1343). В сравнении с поздними щитами эти оба тарча имеют значительные размеры. К концу XIV века они значительно теряют в размерах. Одновременно их силуэт всё больше приближается к четырёхугольнику. Кроме того, вырез для копья переместился со сторы к верхней кромке. Слева — австрийский (вероятно) тарч XV века. Габариты 67.89 см на 53.9 см. Справа — германский тарч, XV век. Габариты 48.3 на 42.5 см, вес 1,7 кг. В качестве примера можно привести хорошо сохранившуюся находку кавалерийского тарча с гербом города Дегендорфа, которая датирована первой половиной XV века. Острые ребра тарча Около 1380 года появился ещё один признак – острое вертикальное ребро посреди поля. На протяжении XV столетия изгиб щита внутрь всё увеличивался, пока верхний и нижний края почти не стали показывать вперёд. Предполагается, что тарч уже не рассматривался как необходимая часть снаряжения рыцарства и его носили только на турнирах и подобных праздничных мероприятиях. Формы тарчей становятся всё разнообразнее. Кроме среднего ребра появляются дополнительные. Появляются тарчи с двумя или тремя рёбрами. Слева — тарч примерно 1450 года, Германия. Габариты 55.88 см на 40.64 см. Справа — его ровесник и земляк. Ранее прямые верхние и нижние кромки становятся зазубренными, но при этом развитие таких фантастических форм ограничивается немецкой зоной влияния. Слева — тарч, предположительно из г. Нюремберг (он же Нюрнберг), датируется 1450 г. Справа — тоже немецкий тарч, датируется 1450-1500 годами В Италии тарчи до начала XV века остаются овальными, с небольшой тенденцией в четырёхугольнику. Поздние кавалерийские тарчи удерживались не на кисти руки, а на шее с помощью ремня и на предплечье. При этом, они лежали на далеко вперёд выдвинутом левом предплечье всадника, на котором они были закреплены. Нижняя часть руки выглядывала из-под щита и управляла поводьями. Движение щита управлялось движениями плеча и предплечья, но не кисти. В XV веке появилась ещё одна разновидность тарча – венгерский тарч, который был популярен в восточных польских и московитских землях. О нем мы расскажем отдельно. Рисунки в статье дополнены фотографиями экспонатов Метрополитан-музея в Нью-Йорке и из соц. сети «ВКонтакте» Людота