Yorik

Почему европейское? В старых летописях пишут, что более красивой рати чем у русинов не было. Все в чистом, цветном, копья в лентах... Как на праздник пришли...

Скорее все же выколотка. Служила как форма для изготовления бляшек.

По параметрам, как и ожидалось, не рогатина, а просто добротное копьецо, но это не умаляет его красоту.

Я думаю, что однозубые вилки достигли своего апофеоза... Лот «Вилки 5-7 век до н.э»

Мне видится выколотка, но вот датировать ее не могу. Есть какие-то скифские черты, но едва уловимые. Может кто-то больше увидит.

Размер и вес какой?

С начала 30-х годов XX века в СССР широко пропагандировался подвиг пионера Павлика Морозова. В книгах и средствах массовой информации красочно описывались его многочисленные подвиги в борьбе с кулачеством и его мученическая смерть. В списке пионеров-героев имя Павлика Морозова стояло под первым номером. Заметим, что в первый период прославления Павлика Мороза упор делался на том, что пионеры должны зорко выявлять врагов советской власти и доносить на них, куда следует, даже если скрытым врагом являются твои родители. В 60-е годы о доносительстве стали говорить немного меньше, а упор стал делаться на героической борьбе юного пионера с кулачеством. В советской прессе отмечалось даже 50-летие героической гибели юного пионера Павлика Морозова. Это было уже незадолго до перестройки. Теперь уже только люди старшего поколения смутно/хорошо помнят, кто такой был Павлик Морозов, в чём заключался его подвиг, и как он погиб. Но их воспоминания основываются исключительно на советском агитационном материале – множестве книг и различных статей, - откуда извлечь достоверную информацию неподготовленному читателю практически невозможно. Поэтому я хочу кратко напомнить нашим современникам, кто же такой был Павлик Морозов, и в чём состоял его подвиг? Сначала я изложу хронологическую последовательность событий в той мере, как их удалось реконструировать, а потом попытаюсь описать картину создания одного из популярных советских мифов. Однако следует иметь в виду, что практически все источники информации (книги, статьи в газетах) противоречат друг другу, или интересующая нас информация вообще отсутствует. Вопреки широко распространённому мнению, Павлик Морозов был белорусом, но это так, для справки. Сергей Морозов, дед Павлика, вместе с семьёй поселился в деревне Герасимовка в 1910 году одновременно с партией других белорусских переселенцев. Это по указанию властей журналисты и писатели сделали из Морозова русского мальчика, "старшего брата", который должен был служить примером для детей всех советских народов. Даже в 1957 году писатель Губарев В.Г. (1912-1981), один из создателей легенды о Павлике Морозове, озаглавил свою статью в "Комсомольской правде" так: "Подвиг русского мальчика". В 1917 году 28-летний Трофим Морозов, второй сын Сергея, женился на двадцатилетней Татьяне Байдаковой – это и были родители Павлика Морозова. Молодые поставили свой дом рядом с отцовским на краю деревни, у леса. Новую пару односельчане описывали так: "Трофим был ростом высокий, красивый. Татьяна тоже была крепкая и сложенная складно, а черты лица правильные, и, можно сказать, она тоже красивая". Вроде бы, всё просто замечательно! Когда их первенец, Павлик Морозов, появился на свет, точно никто не знает: или 14 ноября, или 2 декабря. Да и возраст паренька разные авторы указывают по-разному: в момент гибели в 1932 году Павлику Морозову было от 11 до 15 лет – это по данным различных газет 1932 года. Даже его мать не смогла точно вспомнить дату рождения Павлика. Кстати, при жизни все его называли просто Пашкой. Это "Пионерская правда" вначале назвала его Павлушей, а потом и Павликом. Так и повелось в СССР. Глухая северная деревушка за Уралом (до Тавды 60 км), окружённая почти непроходимыми болотами, практически не знала классовой борьбы, да и власти большевиков никто толком не понимал. Мужики иногда уходили воевать: кто за белых, кто за красных. Иногда вооружённые отряды забирали весь хлеб, но потом гражданская война закончилась, и всё стихло. Белорусская деревня тихо занималась своим натуральным сельским хозяйством и неодобрительно отзывалась о "челоднах"-русских. Их в деревне не любили. Коллективизацию в Герасимовке тоже никто не принял всерьёз. Все попытки Советской власти организовать тут колхоз крестьяне тихо проваливали и игнорировали. Власти крестьяне не боялись, так как считали, что из края ссылок их уже некуда гнать. Да, недооценили крестьяне Герасимовки "родную" советскую власть, хотя в окрестности деревни ко времени описываемых событий уже вовсю прибывали ссыльные из европейской части СССР. Обычно конвой доставлял ссыльных в тайгу, где они сами начинали под присмотром помощников Старшего Брата строить для себя лагерь. Часто не хватало элементарных инструментов: пил и топоров. Иногда охранники могли просто на время бросить людей в тайге, причём, не только без присмотра, но и без еды. Вот такая обстановка складывалась вокруг Герасимовки в начале 30-х годов. Трофим Морозов, по словам различных книг, пользовался у крестьян авторитетом, так как они его выбрали председателем сельсовета, взамен проворовавшегося предшественника, а затем трижды переизбирали его. Однако крестьянин Лазарь Байдаков утверждал, что сельсовет в Герасимовке организовался только в 1932 году. Косвенно это подтверждается и тем фактом, что кандидатуру Трофима на пост председателя сельсовета выдвинула восемнадцатилетняя учительница Зоя Кабина, которая появилась в деревне только осенью 1931 года. Впрочем, возможно, что это были перевыборы председателя сельсовета. За десять лет брака у Морозовых появилось четверо детей, а один умер вскоре после рождения. Пашка был старшим из них. Как эти годы жили Морозовы, толком неизвестно, но через десять лет случилось неожиданное: Трофим Морозов бросил Татьяну и ушёл к новой жене – молодой и весёлой Нинке Амосовой. Татьяна Морозова рассказывала об этом так: "Трофим вещи забрал в мешок и ушёл. Приносил нам сперва сало, а потом стал пить, гулять. Нинка, шлюха продажная, до него сто раз замуж сбегала. Её все бабы ненавидели за то, что отбивала мужиков". Это слова брошенной жены. В блокноте писателя П.Д. Соломеина, который тогда был молодым корреспондентом свердловской газеты "Всходы коммуны", осталась такая запись о доме Татьяны: "Неряха. В комнате грязно. Не подбирает. Это результат российской некультурности. За это не любил её Трофим, бил". Однако в печати подобные заметки, естественно, не появились. Уход из семьи Трофима сильнее всего сказался именно на Пашке, на него теперь легла почти вся тяжесть домашней работы. Ведь он был теперь старшим мужчиной в семье, а мать была плохой помощницей. Забот же у Пашки теперь было много: надо было кормить корову и лошадь и заготавливать для них корма, надо было регулярно убирать навоз, надо было заниматься заготовкой дров. Подросту было просто физически тяжело выполнять все эти работы, а помощи почти не было. Вернёмся к Трофиму. Председатель сельсовета не хотел активно сотрудничать с уполномоченными советской власти, которые постоянно у него требовали сведений об односельчанах: у кого сколько земли, кто применяет наёмный труд, сколько зерна кем собрано и т.д. Эти сведения были необходимы для составления списков на раскулачивание. Как ни хитрил Трофим, но какие-то сведения он всё же вынужден был давать, а крестьяне сердились на своего председателя и грозились в свою очередь донести на него. За что донести? В те времена это было практически неважно. Важен был сам факт доноса с обвинением человека в какой-нибудь антисоветской деятельности, а такой могли посчитать практически любое деяние. Или, наоборот, недеяние, например, недоносительство. В окрестностях Герасимовки в то время уже слонялось много беглых спецпоселенцев. Кого-то вылавливали охранники, но много народу скиталось по тайге и болотам. Из самой Герасимовки к тому времени тоже уже выслали на север около двадцати человек, однако многим удалось бежать. Они жили в лесах недалеко от деревни, в шалашах, и им тайно носили еду. Трофим вроде бы помогал беглецам, выдавая или продавая им липовые справки, чтобы они могли спокойно выехать на Большую Землю как обычные жители деревни. Впрочем, на суде этот факт не был доказан, но донос, как говорится, уже висел в воздухе. Однако поступил донос с другой стороны. Пашке жилось тяжело и голодно, и он попытался вернуть отца в семью, угрожая Трофиму доносом. Они с матерью полагали, что Трофим испугается доноса и вернётся в семью. Последовала ссора отца с сыном, после которой и появился исторический донос Пашки, простите, Павлика Морозова. Сам ли он до этого додумался, или мать подучила – мы не знаем. Татьяна Морозова утверждала: "Павлик надумал, я не знала, он со мной не советовался". Однако на суде Трофим Морозов утверждал, что это Татьяна подучила сына донести на него. Как бы там ни было, но донос на Трофима Морозова возник после его ухода из семьи, а вовсе не в результате обострения классовой борьбы в деревне. Это уже позже советские писатели подробно описали в своих книгах, как сын кропотливо собирал компромат на отца, осторожно подглядывая за ним и его антисоветской деятельностью. На самом деле, такой возможности подглядывать за отцом у Пашки не было, так как Трофим больше с ними не жил. Но эту проблему писатели решили просто, и совсем не упоминали про уход Трофима от жены. Кому, о чём и в каком виде был сделан донос, точно установить не удалось. Вряд ли донос был письменным, так как осенью 1931 года Пашка уже третий раз поступил в первый класс и еле-еле освоил буквы, чтение по слогам, а также сложение и вычитание на пальцах. Он был в состоянии писать буквы и даже мог переписать отдельные слова, но вряд ли он был в состоянии составить хоть сколько-нибудь связный текст. Да и в школу Паша ходил нерегулярно. Скорее всего, это был устный донос какому-нибудь уполномоченному, которые постоянно наведывались в деревню. "Подвиг" доноса подробно описан во многих книгах и газетах того времени, но вот что интересно – везде он описан по-разному, но обязательно с нагнетанием атмосферы. В следственном же деле № 374 об убийстве братьев Морозовых просто записано, что Павлик Морозов "в ноябре 1931 года выказал своего родного отца". В другом месте уточняется, что "25 ноября 1931 года Морозов Павел подал заявление следственным органам..." В чём состоял донос Пашки на отца, кроме голословных обвинений в пособничестве кулакам, так и остаётся невыясненным до сих пор. В следственном деле № 374 есть "Характеристика на убитых Павла и Федора", в которой говорится, что "при суде сын Павел обрисовал все подробности на своего отца, его проделки". Но это всё. Самих подробностей здесь нет. В книге П. Соломеина донос Пашки тоже описан общими словами, и тоже никаких конкретных обвинений нет. Помимо общих утверждений о том, что его отец активно помогает кулакам, Пашка, по словам писателя, добавлял: "...мой отец сейчас присвоит кулацкое имущество, взял койку кулака Кулуканова Арсения [это дядя Пашки] и у него же хотел взять стог сена, но кулак Кулуканов не дал ему сена..." Выяснилось же, что на самом деле Трофим взял койку у своей сестры и хотел постелить на неё сена. Даже таких обвинений было смехотворно мало, и Соломеин добавил в книгу фразу о липовых справках, которые Трофим Морозов продавал за деньги. Это явная выдумка молодого корреспондента! Дело в том, что к моменту доноса Трофим уже не был председателем сельсовета. Он ушёл с этой должности, опасаясь, как мести крестьян, так и давления различных уполномоченных. Примерно через неделю после доноса Трофима Морозова арестовали и увезли из деревни. Следствие по его делу продолжалось три месяца, и в начале марта 1932 года в Герасимовке состоялся суд над Трофимом Морозовым.

Очередной выпуск, посвящённый Чехову, я хочу посвятить “взгляду со стороны”, то есть тому, как видели самого Чехова и его творчество некоторые из известных современников Антона Павловича. Личности и творчеству Антона Павловича Чехова посвящено огромное количество работ, но с подачи Бунина я решил остановиться на двух из них. Одна из лучших статей о Чехове в дореволюционной России принадлежит перу Льва Шестова. [Лев Исаакович Шварцман (1866-1938) – выдающийся и очень оригинальный российский философ.] Статья называлась “Творчество из ничего” и была опубликована в 1908 году. Вторая работа, которая предложена вашему вниманию – это “Сердце смятённое” М. Курдюмова [псевдоним религиозной писательницы Марии Александровны Каллаш, урождённая Новикова (1886-1955)], которая была написана в эмиграции и издана в 1934 году. Вашему вниманию будут представлены довольно обширные выдержки из этих работ, которые иногда сопровождаются комментариями Бунина. Вначале предоставляю слово Льву Шестову: “Молодой Чехов весел, беззаботен и, пожалуй, даже похож на порхающую птичку... но с 1888-1889 годов, когда ему было 28-29 лет, появились две вещи: “Скучная история” и “Иванов”... ”Мы никогда не узнаем, что произошло с Чеховым за то время, которое протекло между окончанием “Степи” (1888 г.) и появлением первой драмы “Иванов” и “Скучной истории... Иванов сравнивает себя с надорвавшимся рабочим”. В этом месте Бунин не удержался и записал: “Шестов думает, что Чехов тоже надорвался и“не от тяжёлой большой работы, не великий, непосильный подвиг сломил его, а так пустой незначительный случай сломил его... и нет прежнего Чехова, весёлого и радостного, а есть угрюмый, хмурый человек”. Шестов продолжает: “Чехов был певцом безнадёжности. Упорно, уныло, однообразно в течение всей почти 25-летней литературной деятельности только одно и делал: теми или иными способами убивал человеческие надежды. В этом, на мой взгляд, сущность его Творчества”. За всё это Шестов сурово осуждает Чехова: “...то, что делал Чехов, на обыкновенном языке называется преступлением и подлежит суровейшей каре. Но как казнить талантливого человека? Даже у Михайловского... не поднялась рука на Чехова. Он предостерегал читателя, указывая на “недобрые огоньки”, но дальше он не шёл: огромный талант Чехова подкупил риторически строгого критика”. Но почти тут же Шестов пишет: “Молодое поколение ценило в Чехове талант, огромный талант, и ясно было, что оно от него не отречется ... и Чехов стал одним из любимейших русских писателей". Интересно, как это молодёжь могла оценить Чехова, если один из властителей молодёжных дум того времени, Михайловский, не слишком-то жаловал молодого писателя? Шестов не унимается, он как будто стоит за плечом Чехова или подсматривает в окошко: “Посмотрите его за работой. Он постоянно точно в засаде сидит, высматривает и подстерегает человеческие надежды... Искусство, наука, любовь, вдохновение, идеалы, будущее, переберите все слова, и они мгновенно блёкнут, вянут и умирают. И сам Чехов на наших глазах блёкнул, вянул и умирал - не умирало в нем только его удивительное искусство... Более того, в этом искусстве он постоянно совершенствовался и дошёл до виртуозности, до которой не доходил никто из его соперников в европейской литературе”. Вот так прямо у Шестова и получается: вянул и умирал, причём не только физически, – и дошёл до виртуозности в своём искусстве. За виртуозность Чехова Шестову стоит вынести отдельную благодарность. Приведу ещё несколько цитат из работы Шестова: “Чехов был кладокопателем, волхвом, кудесником, заклинателем. Этим объясняется его исключительное пристрастие к смерти, разложению, гниению, к безнадёжности”. (Каков вывод!) “Единственная философия, с которой серьёзно считался и потому серьёзно боролся Чехов - был позитивистический материализм”. (Из чего Шестов сделал такое заключение?) “Настоящий, единственный герой Чехова - безнадёжный человек”. “У него нет ничего, он всё должен создать сам. И вот “творчество из ничего”. Что же это такое - “творчество из ничего”? Николай Александрович Бердяев (1874-1948) в своей книге “Самопознание” определяет “творчество из ничего” так: “В “Смысле творчества” я уже выразил основную для меня мысль, что творчество есть творчество из ничего, т. е. из свободы. Критики приписывали мне нелепую мысль, что творчество человека не нуждается в материи, в материалах мира. Творческий акт нуждается в материи, он не может обойтись без мировой реальности, он совершается не в пустоте, не в безвоздушном пространстве. Но творческий акт человека не может целиком определяться материалом, который даёт мир, в нём есть новизна, не детерминированная извне миром. Это и есть тот элемент свободы, который привходит во всякий подлинный творческий акт. В этом тайна творчества. В этом смысле творчество есть творчество из ничего. Это лишь значит, что оно не определяется целиком из мира, оно есть также эманация свободы, не определяемой ничем извне. Без этого творчество было бы лишь перераспределением элементов данного мира, и возникновение новизны было бы призрачным”. Но это нам Бердяев объяснил, а Шестов, не уточняя, просто бросил определение. Затем Шестов пишет, что, по его мнению, в своём творчестве Чехов находился под влиянием Толстого, мол, без “Ивана Ильича” не было бы и “Скучной истории”. Весьма спорное заявление. Далее Шестов справедливо пишет: “У Толстого, тоже не очень ценившего философские системы, нет такого резко выраженного отвращения к идеям, мировоззрениям, как у Чехова..." Но Чехов, по Шестову, пошёл дальше: “Под конец он совершенно эмансипируется от всякого рода идей и даже теряет представление о связи жизненных событий. В этом самая значительная и оригинальная черта его творчества”. Только в этом? Ну, что ж, получается, что Чехов был первым представителем литературы абсурда. Вот Шестов и пишет, что основой действия в “Чайке” является “не логическое развитие страстей, а голый демонстративно ничем не прикрытый случай”. Вот вам и театр абсурда! Ау, Беккет, Ионеско! Где вы? А они ещё и не родились даже. А Шестов находит, что “читая драму, кажется, что перед тобой номер газеты с бесконечным рядом “faits divers” [заголовков], ...во всём и везде царит самодержавный случай, на этот раз дерзко бросающий вызов всем мировоззрениям. В этом наибольшая оригинальность Чехова, источник его мучительнейших переживаний”. Вместе с тем Шестов полагает, что “у Чехова был момент, когда он решился во что бы то ни стало покинуть занятую им позицию и вернуться назад. Плодом такого решения была “Палата № 6”. Это, действительно, одно из лучших произведений Чехова, но вывод Шестова по поводу “Палаты”, по меньшей мере, спорен: ”Чехов хотел уступить и уступил. Он почувствовал невыносимость безнадежности, невозможность творчества из ничего”. Завершая наш обзор этой статьи Шестова, отметим, что Шестов первым увидел “беспощадный талант” у Чехова. Иначе, правда, уже через тридцать лет, подошёл к творчеству Чехова М. Курдюмов. Напомню, что это псевдоним писательницы Марии Александровны Каллаш. По мнению Курдюмова: “Чехова у нас просто не дочитали до конца”. Курдюмов сразу же совсем иначе подходит к оценке творчества Чехова: “О Чехове без преувеличения можно сказать, что он - один из самых свободных художников в русской литературе. А по значению поставленных им вопросов, по его проникновению в глубину русской души с её мучительными поисками высшего смысла жизни и высшей правды, Чехов превосходит и гениального бытописателя русских типов Гончарова”. Оставим на совести Курдюмова (Каллаш) “гениального бытописателя” Гончарова. Здесь стоит отметить, что Чехов не любил Гончарова и серьёзно раскритиковал Обломова в письме к Суворину, но об этом как-нибудь в другой раз. Иначе, чем Шестов, оценивает Курдюмов и взаимоотношения Чехова с эпохой: “Мировоззрение Чехова-человека, близко связывало его с его эпохой, с торжествовавшим тогда рационализмом и позитивизмом. Но он не принял их до конца, не мог на них успокоиться”. С высоты тридцатых годов XX века Курдюмов уже мог написать: “Чехов и своей личностью, и духовным состоянием своих героев из среды русской интеллигенции уже знаменует кризис русского рационализма, как господствующего направления, ещё довольно задолго до того момента, когда этот кризис наступил для значительного большинства уже с несомненной очевидностью. Чехов сумел ощутить его первые трещины. Есть все основания думать, что он носил их в самом себе, но появились они в нём, надо предполагать, со стороны его творческой интуиции... Иногда прорывалась она наружу и в его откровенных беседах”. Поясняя отстранённую позицию Чехова от современных ему веяний, Курдюмов иначе, чем Шестов, освещает и взаимоотношения писателя и общества во времена Чехова: “...не только нашей молодёжи, но и нам самим сейчас трудно представить, до какой степени русский писатель времён Чехова был стеснен и подавлен нашим интеллигентным обществом, которое навязывало ему свои вкусы, оценки, свои злобы дня. И чем талантливее был автор, тем настойчивее всё это ему навязывалось, тем решительнее от него требовали, чтобы он эти определенные лозунги провозглашал...” А Чехов не выносил никакого внешнего давления на себя и своё творчество, и именно поэтому “Чехов, внимательно читаемый теперь после кровавой русской катастрофы, не только не кажется изжитым до конца, но становится гораздо ближе, во многом понятнее и неизмеримо значительнее, чем прежде”. Это проявляется и в том, что “никогда ни в чём он не скрывал того, что человеческая скорбь ему всегда была несравненно дороже, важнее, интереснее “гражданской скорби”. В этом плане интересно противопоставление Курдюмовым Чехова и Горького: “В то время как крикливо прославленный современник Чехова, Максим Горький, победно восклицал:“Человек... это звучит гордо!”, - Чехов всем своим творчеством как бы говорил: “Человек - это звучит трагически. Это звучит страшно и жалостно до слёз”. Развивая эту мысль, Курдюмов пишет: “ Жизнь всякого человека, не утонувшего в пошлом самодовольстве, трагична... Достаточно заглянуть в любую душу, чтобы проникнуться острой жалостью к ней... Чтобы чувствовать трагедию, совершенно не нужно создавать трагических героев в духе Шекспира, ибо человеческая жизнь сама по себе уже есть трагедия, и одиночество человеческой души трагично”. Тут приходится вспомнить чеховскую печатку с девизом “Одинокому везде пустыня”. Интересно, что эту печатку заказал себе ещё отец Чехова, Павел Егорович. Антон Павлович много лет носил потом эту печатку, и свои письма к Авиловой он запечатывал этим девизом. Вот Курдюмов справедливо и пишет: “Его талант в самом большом и серьёзном не вызывал энтузиазма у читателей, потому что Чехов по своему мироощущению оказывался стоящим одиноко в современной толпе”. Лучшими пьесами Чехова Курдюмов считал “Три сестры”, “Дядя Ваня” и, “Вишнёвый сад”. С такой оценкой был совершенно не согласен Бунин, который лучшей пьесой считал одну только “Чайку”. Тем не менее, Бунин был согласен с Курдюмовым в том, что “главное невидимо действующее лицо в чеховских пьесах, как и во многих других его произведениях, - беспощадно уходящее время”. Но это не “невыносимая безнадёжность” Шестова. По Курдюмову: “Чехов подводит человеческую мысль и человеческое сердце к тоскливой мысли о неразрешимом. Для него проблема неразрешимого гораздо важнее всего остального на свете - важнее “прогресса”, “блага человеческого и всех достижений”. Что касается личности Чехова, то Курдюмов характеризует его, как очень скромного и скрытного человека. С такой оценкой Бунин был совершенно не согласен. Бунин считал, что Чехов знал себе цену, но не выставлял этого напоказ. Не был, по мнению Бунина, Чехов и скрытным человеком. Он не был болтлив, но с людьми, которых он очень любил, например с Сувориным, Чехов был весьма откровенен. Достаточно заглянуть в их переписку. В заключение настоящего обзора скажу, что Бунин считал “В овраге” одним из самых замечательных произведений не только Чехова, но и всей всемирной литературы.

Приведённое в прошлом выпуске описание бомбарды показывает, что она состояла из двух частей: ствола, в который помещалось ядро или иной метательный снаряд, и каморы, в которую насыпался заряд пороха. У первых огнестрельных орудий ствол изготавливали из кованых железных полос, стянутых железными же обручами. Так, согласно старым документам, в Ренне в 1456 году ещё можно было видеть разбитую бомбарду, изготовленную из 38 узких железных полос, стянутых 33 обручами. Ствол обычно укладывался в жёлоб, выдолбленный в деревянной колоде на глубину половины диаметра ствола, и крепился к колоде железными обручами или оковками. В казённую часть ствола вставлялась камора, в которую был насыпан заряд пороха. Нижняя часть каморы была наклонена вниз относительно оси ствола, и в ней был проделан запальный канал. Узкая часть каморы затыкалась пыжом или деревянным обтюратором, а затем вставлялась в казённую часть ствола. К стволу камора крепилась специальными клиньями, который вставлялись или в отверстия, проделанные в самой колоде или в оковках. Эти клинья досылали камору в ствол и фиксировали в нём её положение, одновременно прижимая наклонную часть каморы к специальному гнезду, сделанному в колоде. Я так подробно описываю строение первых орудий, чтобы перейти к наглядному описанию процедуры выстрела. Вначале в ствол вставляли метательный снаряд, каменный или железный. Для увеличения эффективности стрельбы эти снаряды обматывали промасленными тряпками. Затем в заднюю часть каморы насыпался пороховой заряд, а узкая часть каморы затыкалась пажом или обтюратором. Хотя порох и насыпался в камору на глазок, уже первые инструкции требовали, чтобы порох занимал около 60% длины каморы, 20% оставались пустыми, а остальные 20% предназначались для пыжа или обтюратора. Затем камора вставлялась в ствол и фиксировалась в нём клиньями. Для усиления обтюрации стык каморы со стенками ствола замазывался глиной. После этого в запальный канал насыпали немного пороху – делали затравку - и вставляли раскалённый на огне железный прут, - наконец, следовал выстрел. Уф! Из приведённого описания видно, что скорострельность первых орудий была смехотворно низкой. Поэтому не стоит удивляться тому, что часто во время сражений войска не применяли свои пушки. Так, например, в битве при Азенкуре в 1415 году французы не сочли нужным применять свои орудия, хотя ещё в битве при Креси в 1346 году англичане применили против них свои первые пушки. Сами же французы впервые применили артиллерию в 1338 году при осаде города Пюи-Гийом. Я тут часто употребляю слова "обтюрация", "обтюратор", так что настала пора прояснить смысл этих терминов. Обтюрацией в артиллерии называется герметизация ствола до момента вылета снаряда, т.е. это комплекс мер направленных на исключение проникновения пороховых газов как в казённую часть ствола, так и в обход метательного снаряда. В первом случае возникала опасность для артиллеристов, а во втором – уменьшалась дальность стрельбы. Самим обтюраторам также уделялось большое внимание, и в инструкции, созданной в первой половине XV века, указывалось: "Если вы желаете сделать добрые обтюраторы для бомбард, вам нужна добрая древесина ольхи либо тополя, вполне сухая, и делайте их таким манером, чтобы передняя часть была тоньше, нежели задняя, дабы, когда вы забьете обтюратор в камору палкою, он вошел точно и отнюдь не торчал из каморы". При достижении определённой величины давления пороховых газов обтюратор вылетал из каморы, и пороховые газы передавали свою энергию метательному снаряду. Однако все эти меры в большинстве случаев оказывались недостаточными, так что выстрел из пушки часто приносил больше вреда самим стрелявшим, чем противнику. Поэтому для обеспечения безопасности орудийного расчёта близ орудия рылись окопы и/или устанавливались заградительные щиты, иногда довольно массивные. Большинство пушек первое время имели очень небольшие размеры. Кроме того, отсутствовала какая-нибудь унификация пушек по калибрам или массе. Так мастер Вильям Вудворт изготовил для Ричарда II (1367-1400) с 1382 по 1388 годы всего 73 пушки: только одна пушка весила около 700 фунтов. Большая часть, 47 пушек, весили в среднем по 380 фунтов; 5 пушек - по 318 фунтов, 4 пушки – по 150 фунтов, 7 пушек - по 49 фунтов и 9 пушек – по 43 фунта. Неудивительно, что ядра для каждой пушки изготавливались по специальным деревянным шаблонам. Соответственно, и расход пороха первое время был в большинстве случаев небольшим. На один выстрел во второй половине XIV века приходилось от одного до полутора фунтов пороха. Нет, иногда создавались и довольно большие пушки. В 1375 году в Монсе была изготовлена пушка массой 9500 фунтов. Для описанной выше технологии это было выдающимся достижением. Правда, нам неизвестно, насколько эффективной и безопасной она оказалась. Стоит отметить, что с конца XIV века большим пушкам стали давать собственные имена, а на стволах таких орудий помещали надписи, иногда в стихах. В начале XV века количество больших пушек начинает стремительно увеличиваться, что было, в первую очередь, связано с технологией их изготовления. Вместо пушек, сделанных из кованных полос железа, появились литые орудия, в основном, железные и бронзовые: "Расплавленный металл заливали в литьевую форму в виде полого цилиндра, по оси которого располагался сердечник". Из бронзы изготовлялись пушки мелких калибров, и бронза для пушек использовалась с пониженным содержанием олова, чем для колоколов, но теперь колокольные мастера могли отливать пушки, а при необходимости и переливать колокола на пушки. Выравнивание орудийного канала производилось с помощью стальных зенкеров. Сталь в это время, хотя и не слишком хорошего качества и в небольших количествах, в Европе уже научились получать. Использование одинаковых литейных форм позволило в какой-то мере стандартизировать калибры орудий и метательных снарядов. Одновременно происходило расширение ассортимента огнестрельных орудий. Если в XIV веке в основном использовались два типа орудий – бомбарда и пушка, то в XV веке появляются кулеврины, серпентины, мортиры, куртоды и фальконеты, а также пищали, аркебузы и много других. Но всё-таки наибольшее впечатление производят на нас да и на современников большие орудия. Вот лишь несколько наиболее впечатляющих примеров. Герцог Бургундии Иоанн Бесстрашный (1371-1419) велел отлить в Осонне большую медную бомбарду весом в 6900 фунтов, которая должна была стрелять каменными ядрами массой в 320 фунтов. В Эдинбургском замке хранится железная бомбарда "Монс-Мег", имеющая массу в 15366 фунтов и длиной около 4,5 метров. Это чудо-орудие заказал в 1449 году герцог Бургундии Филипп Добрый (1396-1467) за 1536 ливров и 2 су. Пороховой заряд этого орудия составлял 105 фунтов для каменных ядер в 549 фунтов. Но и это был не предел. На рыночной площади в Генте стоит бомбарда "Бешеная Грета", имеющая в длину более 5 метров, диаметр ствола – 64 см и массу в 16400 кг. Филипп Добрый решил перещеголять жителей Гента и в 1457-58 гг. велел отлить большую бомбарду, но не преуспел, так как масса бомбарды была всего лишь около 15500 кг и стреляла она каменными ядрами диаметром всего лишь в 17 дюймов. Чтобы из этой бомбарды было безопасно стрелять, позади неё устанавливали свинцовую плиту массой 800 фунтов. Но всех перещеголял герцог Брабанта, который около 1410 года велел отлить пушку массой около 35 тонн. Но это были всё-таки единичные примеры. Большинство пушек в XIV веке и большей части XV века были сравнительно небольшими. В XIV веке они стреляли железными и свинцовыми ядрами, но очень скоро почти все перешли на каменные ядра, и только в XV веке артиллерия вновь переходит на литые железные ядра. В XIV веке небольшими были не только сами орудия, но и арсеналы, которые начали создаваться во многих городах, крепостях и замках. Создание таких арсеналов уже начало становиться задачей государственной важности. Вот лишь несколько примеров. Эдуард III Английский (1312-1377) в качестве графа Понтьё поручает в 1368 году своему интенданту приобрести для крепостей этого графства 20 медных и 5 железных пушек. Однако этого оказалось явно недостаточно, так как уже в 1369 году Карл V Французский (1338-1380) отвоевал это графство у англичан. Планируя поход во Францию в 1372 году, тот же король предполагал захватить с собой 29 железных пушек и 1050 фунтов селитры. Как видим, аппетиты ещё не слишком велики. Но уже в 1388 году в арсенале только лондонского Тауэра находились 50 пушек, 4000 фунтов пороха и 600 фунтов селитры. Отметим, что в том же году только в замке Лилль хранилось 59 фунтов пороха, 652 фунта селитры и 114 фунтов серы. Не отставали и города. Гент в 1380 году закупает 70 пушек, Ипр в 1383 году приобретает 52 пушки, а Мехелен за период с 1372 по 1382 годы увеличивает свой арсенал в среднем на 14 орудий в год. Быстро растёт и потребность в квалифицированных канонирах. Если в самом конце XIV века крепостные гарнизоны вокруг Кале имели лишь по одному канониру, то в 1406 году уже только в самом Кале на службе числилось 50 канониров. Да, а запас пороха на случай осады Кале составлял 20000 фунтов. Транспортировка орудий вплоть до середины XV века осуществлялась преимущественно на различных телегах и повозках. Чтобы орудие могло начать стрелять, его надо было снять с повозки и установить на козлы или станину. Только к середине XV века появляются орудия, снабжённые цапфами и лежащие на двухколёсном лафете.

Когда Эндрю было 16 лет, он получил в наследство от деда 300 фунтов стерлингов. Очень приличные деньги по тем временам. Но Эдрю отправился в Чарлстон и очень быстро спустил все деньги на скачках. Страсть к лошадям и скачкам он сохранил на всю жизнь. Эндрю Джексон говорил, что индейцы никогда не нападают там, где мужчины быстро берутся за ружье. Он также утверждал, что индейцы никогда не нападают на группу, передвигающуюся на полной скорости. Юный Эндрю отличался не столько физической силой, сколько силой духа. Один из его детских приятелей вспоминал: "Я мог повалить его в трех случаях из четырех, но он всегда поднимался на ноги". Однажды ребята решили подшутить над Эндрю и набили почти весь ствол ружья порохом. Отдача от такого выстрела опрокинула его и отбросила на несколько футов. Но Эндрю не дал шутникам долго наслаждаться своим успехом. Он вскочил на ноги с криком: "Клянусь Богом, я убью всякого, кто рассмеется!" Таких не нашлось, ибо никто в этом не сомневался. Когда было принято решение о создании нового штата и получено согласие на это правительства США (для этого на территории должно было проживать не менее 60 000 человек [избирателей, т.е. мужчин]), в законодательном собрании нового штата встал вопрос о его названии. Были предложения назвать новый штат именем Джорджа Вашингтона или Бенджамина Франклина. Тогда встал Эндрю Джексон и произнес небольшую речь: "Джорджия была названа по имени короля, две Каролины, Вирджиния и Мэриленд - по имени королев, Пенсильвания - по имени колониального владельца, Дэлавер - по имени лорда и Нью-Йорк - по имени герцога. После достижения независимости нет оснований заимствовать у Англии все для нашей географии. Мы должны принять для нашего нового штата индейское название "великой извивающейся реки" - Теннесси. У этого слова сладкий привкус, напоминающий горячую кукурузную лепешку с медом". Когда впервые избранный в конгресс Эндрю Джексон прибыл в Филадельфию, он заказал у портного сюртук с фалдами и бриджи. Дальнейшее он описал в письме к жене: "Они были довольно хорошо подогнаны, и я полагал, что выгляжу красивым. Но когда я пришел в конгресс, чтобы принести присягу, оказалось, что я единственный, у кого фалды были связаны кожей угря. По выражению лиц элегантных набобов я мог понять, что они сочли меня неуклюжим персонажем с манерами неотесанного лесника". Почти сразу же Э. Джексон приобрел несколько скандальную известность. В ответ на прощальную речь президента Вашингтона палата представителей подготовила пространный панегирик. Эндрю Джексон был чуть ли не единственным человеком, который проголосовал против. Он заявил, что предлагается бездумное одобрение, а между тем некоторые акты Вашингтона подлежат критике. Примерно в эти же годы в Пенсильвании был принят закон, согласно которому может быть аннулирован брак, если доказано, что во время ухаживания жена "обманула и сбила с толку" своего будущего мужа с помощью косметики. Президент Картер умеет играть на саксофоне, а Эндрю Джексон умел играть на флейте. Летом 1803 года больной Джексон находился в одной гостинице, к которой подошла толпа его политических противников и стала угрожать вывалять его в перьях. Шатающийся Джексон вышел на крыльцо с двумя пистолетами в руках, и толпа быстро рассосалась, т.к. они поняли, что Джексон будет стрелять.