Yorik

Вокруг "Руслана и Людмилы" За три месяца перед встречей Пушкина с Шаховским состоялась премьера комедии последнего под названием "Не любо не слушай, а лгать не мешай". На представлениях этой комедии побывали и Пушкин и Грибоедов. Следует отметить, что многие строки в "Горе от ума" являются улучшенными вариантами стихов Шаховского. В этой же комедии действующие лица часто упоминают отсутствующего героя по фамилии Онегин: "Онегин, друг ее и родственник по мужу"; "Ба, это кажется Онегина рука"; "Хоть про Онегина, ты помнишь, нам сказали"; и т.п. Так что совсем не случайно через несколько Пушкин даст эту фамилию герою своего романа в стихах. Так произведения Шаховского сыграют свою невольную роль в творчестве обоих гениальных А.С. Творчество Пушкина также отразилось в трудах Шаховского. В декабре 1824 года по мотивам "Руслана и Людмилы" он поставит в большом театре свою стихотворную комедию "Финн", а в сентябре 1825 года в том же театре шел "Керим Гирей Крымский хан, Романтическая Трилогия в пяти действиях в стихах, с пением, хорами, разными танцами и мелодрамами, соч. князя А.А. Шаховского, содержание взято из Бахчисарайского фонтана А.С. Пушкина, с сохранением многих его стихов... Роль Заремы будет играть г-жа Семенова..." Не следует называть такие постановки плагиатом, ибо в начале XIX века подобное заимствование чужих стихов или сюжетов считалось данью уважения к цитируемому автору. Напомню, к случаю, что идею написать оперу на сюжет "Руслана и Людмилы" Глинке подал наш князь. Так-то вот... Поэма "Руслан и Людмила" сблизила А.С. Пушкина и с Олениным. Президент Академии художеств одним из первых оценил поэтические достоинства поэмы, а ее перовое издание было украшено виньеткой, нарисованной самим Олениным. В доме Оленина Пушкин впервые встретится с А.П. Керн, а после возвращения из ссылки в Михайловское он снова будет посещать дом Олениных, влюбится в их младшую дочь Анну и будет свататься к ней, но безуспешно. Поэма Пушкина "Руслан и Людмила" развела арзамасцев по разные стороны литературных баррикад. Так Воейков написал очень резкий и отрицательный разбор поэмы, а Дмитриев одобрил его. Карамзин выразил прохладное одобрение поэмы, указав на композиционные недостатки произведения. Зато Жуковский сразу и безоговорочно признал гениальность поэмы. Он был в восторге от шутливой непринужденности стиха и шаржированности персонажей. Жуковский взял свой портрет и написал на нем: "Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820 марта 26, Великая Пятница". П.В. Анненков в своей биографии Пушкина приводит такой случай: "В.А. Жуковский часто, вместо переписки стиха, которым был недоволен, заклеивал его бумажкой с другим новым. Раз на вечере у Д.Н. Блудова один из чтецов нового произведения Жуковского, вероятно недовольный переменой, сорвал такую бумажку и бросил на пол. Пушкин тотчас поднял ее и спрятал в карман, сказав весьма важно:"Нам не мешает подбирать то, что бросает Жуковский". Светлана был в восторге от подобной выходки Сверчка не только потому, что Пушкин, хоть и шутливо, но льстил ему, а потому, что шутил Пушкин с самым серьезным видом. Жуковский весьма ценил такие выходки. Прочитав первые недоброжелательные отзывы о поэме, проснулся даже И.А. Крылов, который уже много лет как отошел от открытой литературной полемики. Нарушив свой обет молчания, Крылов опубликовал следующую эпиграмму: "Рецензенту поэмы "Руслан и Людмила" Напрасно говорят, что критика легка. Я критику читал "Руслана и Людмилы". Хоть у меня довольно силы, Но для меня она ужасно как тяжка!"

Переход пушек с телег на лафеты произошёл довольно быстро, но, конечно же, не моментально. В 1458 году город Руан приобрёл стофунтовую пушку "в форме малой серпентины из бронзы, стреляющей свинцовыми ядрами размером в малый мяч, возведённой на лафет и возимой на двух деревянных колесах". Однако в 1466 году для одной большой бомбарды и двух серпентин было изготовлено восемь колёс, что позволяет сделать вывод о том, что бомбарда всё ещё перевозилась на телеге. К концу XV века уже почти все пушки становятся на лафеты. В 1490 году для замка Анжер были изготовлены три пушки массой 7000 фунтов каждая и шесть больших колёс. Можно смело утверждать, что артиллерия со второй половины XV века становится прицепной. Теперь пушки стало легче доставлять на боевые позиции, а также перемещать их во время сражения. Первые изображения таких пушек появились на миниатюрах примерно в 1470 году. В 1476 году в сражении при Грансоне швейцарские войска разбили армию герцога Карла Смелого (1433-1477) и захватили около 400 бомбард и пушек. Почти все они были на лафетах, и некоторые из них сохранились до наших дней. Как я уже говорил раньше, расход пороха и во второй половине XV века для большинства орудий был еще небольшим и редко превышал один-полтора фунта на выстрел. Посмотрим, как же росла потребность в порохе. В начале XV века Кристина Пизанская (1365-1430) утверждала, что если для обороны какой-либо крепости требуется двенадцать камнемётов [так она называла пушки], то для них будет достаточно иметь от тысячи до полутора тысяч фунтов пороха. В качестве боеприпасов она рекомендовала иметь 3000 фунтов свинца для ядер и 200 (двести) камней. Не слишком густо! Она же рекомендовала для наступательной операции иметь 128 пушек и 30000 (тридцать тысяч) фунтов пороха, а также 5000 фунтов свинца и 1170 камней. Поразительная калькуляция! Это только умозрительные рекомендации книжников, можете сказать вы, уважаемые читатели. Посмотрим. В 1413 году бургундский герцог Жан Бесстрашный (1371-1419) купил в Париже для нужд своей армии 10000 фунтов пороха, селитры и серы. К сожалению, мы не знаем, как разделялось это количество товара на составляющие. В 1417 году город Дижон приобретает для защиты города 5000 фунтов пороха. В 1425 году комендант Шартра Ланселот де Лиль получил для осады Бомона 1000 (одну тысячу) фунтов пороха. В том же году ему было выделено для осады Мана 3000 фунтов пороха, Сен-Сюзана – 2800 фунтов и Майенна – 5800 фунтов. Потребности в порохе быстро росли, и уже в 1430 году Филипп III Добрый (1396-1467) израсходовал 17000 фунтов пороха во время осады Компьена, а в 1436 году он же под Кале израсходовал 10000 фунтов пороха. Во второй половине XV века артиллерия стремительно развивалась не только количественно, но и качественно. Количественный рост сопровождался не только увеличением парка пушек в большинстве государств, но ростом расхода боеприпасов на одно орудие. Изменялись и сами пушки. Всё это привело к следующим переменам: уменьшался вес ядер по отношению к весу пушки; увеличивался вес пороха на одно ядро. Военные также осознали пользу стандартизации пушек по калибрам, что облегчало снабжение артиллерии необходимыми боеприпасами. Многочисленные эксперименты с материалом для изготовления ядер привели к тому, что в начале XVI века почти все перешли к использованию литых железных или чугунных ядер. Улучшалось качество пороха, то есть повышалась скорость его сгорания, усовершенствовалось изготовление каналов стволов и подгонка ядер к каналам стволов, что позволило к концу XV века перейти к изготовлению пушек без обтюраторов. В таких орудиях на дно ствола сначала засыпался порох с помощью загрузочных ложек, а потом в дуло вкладывали ядро. Итальянский учёный Ваноччо Бирингуччо (1480-1539) в своём труде "О пиротехнике" так описывает этот процесс: "Дабы зарядить ваше орудие, берут инструмент, каковой канониры называют шуфлой, из железных пластин либо медных, длиной втрое больше в сравнении с диаметром ядра, насаженный на конец шеста, и засыпают полную шуфлу пороха, и просовывают до дна ствола, и поворачивают рукою, дабы порох ваш выпал и высыпался из шуфлы, каковую следует вынуть обратно, и повторите сие два или три раза в зависимости от того, насколько тонкий и добрый порох либо насколько велика шуфла, пока не засыплете пороха весом в две третьих от веса ядра". Я уже приводил данные о количестве пушек в XIV веке; посмотрим на данные XV века. В Генте, например, в 1456 году было 189 различных орудий, а в 1479 году – уже 486. В Кёльне к 1468 году насчитывалось 348 орудий, в Страсбурге к 1476 году – 585. Но все эти города заткнул за пояс Нюрнберг, в котором к 1462 году было 2230 больших и малых орудий. Правда, следует не исключать возможность того, что в Нюрнберге сосчитали и ручное огнестрельное оружие. Даже небольшое герцогство Бретань к 1495 году обладала парком в 707 орудий, распределённых среди пятнадцати крепостей. Это установили французские чиновники, описывая имущество присоединённого герцогства. В 1489 году во Франции расходы на артиллерию уже составляли 8% всех военных расходов государства. Это позволило Карлу VIII (1470-1498) совершенно безболезненно для обороноспособности государства снабдить в том же году свою итальянскую армию 150 пушками, которые обслуживались десятками канониров. Только для перевозки пушек, ядер и пороха в этом походе было выделено несколько тысяч лошадей. Ядра исчислялись тысячами, а порох – десятками тысяч фунтов. Итальянские города и государства в вопросах обеспечения своих армий артиллерией несколько отставали от Франции, Англии и Германии, но тоже быстро развивались. В Милане в 1472 году насчитывалось всего восемь бомбард, восемь спингард, а также 100 скопитусов для кавалеристов. Вот и весь арсенал! На каждую бомбарду приходилось по сотне ядер, и для обслуживания всего парка огнестрельного оружия в городе имелось 34 тысячи фунтов пороха. У меня нет данных о количестве миланских пушек в 1476 году, всего четыре года спустя, но запасы пороха в Милане возросли до 138 847 фунтов. Кроме того, в Тоскане ещё и Кремона имела 24399 фунтов пороха, а Падуя – 26252. В 1500 году неаполитанский замок Кастель Нуово имел 321 пушку и 4624 ядра. Наверно, следует сказать несколько слов о порохе, основными ингредиентами которого в те времена были селитра, сера и древесный уголь. Оптимальным считается состав, содержащий около 74,5% селитры, 13,5% древесного угля и 12% серы. Такое сочетание было опытным путём достигнуто к концу XV века. Однако мало было получить оптимальное соотношение ингредиентов пороха, но требовалось добиться хорошего качества этих составляющих и однородности их смеси. А вот с этим были большие проблемы. В середине XIV века англичане измельчали ингредиенты пороха на мраморной плите, а затем перемешивали их с помощью тонкой льняной ткани. Позднее стали применять пороховые мельницы, жернова которых вращались лошадьми или мулами. Но смесь молотых серы, селитры и древесного угля была слишком неоднородной, часто расслаивалась при небольшой даже тряске, так что селитра опускалась вниз, а древесный уголь отказывался сверху. Чтобы успешно бороться с этой напастью, где-то во второй четверти XV века порох стали зернить. Порох теперь стал представлять собой маленькие кусочки или шарики из смеси всех ингредиентов, между которыми легко проникал воздух, что обеспечивало большую скорость сгорания пороха. Для зернения пороха его орошали такими веществами как уксус или моча пьющего человека, но с конца третьей четверти XV века для гранулирования пороха преимущественно стали использовать "горящую воду" - этиловый спирт, который к этому времени уже умели получать в достаточных количествах. Гранулированный порох сушили на солнце или в хорошо натопленных помещениях. Автор анонимного трактата о пиротехнике того времени отмечает, что фунт зернёного пороха лучше и ценнее трёх фунтов просеянного. Процесс пошёл, так что в начале XVI века уже стали различать, как минимум, три вида пороха: порох для артиллерийских орудий, порох для аркебуз и затравочный порох. Посмотрим теперь, какова же была эффективность артиллерии в XIV и XV веках. Как известно, одно из первых применений артиллерии произошло в 1346 году в битве при Креси. Некоторые историки полагают, что английские пушки обратили в бегство французских рыцарей, однако Фруассар (1337-1405) пишет, что англичане всего лишь "дали несколько выстрелов из пушек, чтобы напугать генуэзцев". Свидетельство Фруассара подтверждается в "Хрониках" Виллани (ок. 1274-1348). Погибших от артиллерийского огня в этом сражении, очевидно, не было, и применение пушек дало только ограниченный и кратковременный психологический эффект. Мы знаем, что в сражении при Отее в 1408 году льежцы открыли огонь по противнику из своих пушек, но, увы, "полевой артиллерии из-за слишком медленной стрельбы не удалось остановить [противника]". Следует сказать, что до второй половины XV века артиллерия использовалась в сражениях всё ещё лишь эпизодически, и её эффективность была невелика как из-за низкой скорострельности орудий, так и отсутствия мастерства у стреляющих.

В Багдаде Андроник с новой семьёй пробыл не слишком долго. Хоть его везде встречали с большим почётом, подносили ему богатые дары, но возможная месть со стороны императора Мануила всё время нависала над мятежным беглецом, и это заставляло Андроника переезжать с места на место. И это несмотря на то, что Андроник везде предпринимал строгие меры безопасности. Его стража бдительно охраняла беглую парочку, и если вблизи их жилья появлялись подозрительные личности, то Андроник приказывал применять превентивные меры безопасности, так что ни одна из многочисленных попыток Мануила покарать своего кузена не оказалась удачной. Феодора оказалась самой сильной привязанностью Андроника Комнина за всю его долгую жизнь. Во время этих скитаний по Востоку семья Андроника постепенно разрасталась. Вскоре Феодора родила дочь Ирину, а в какой-то момент к ним присоединился и сын Андроника Иоанн, зачатый в тюремной башне. Про судьбу жены Андроника я ничего сказать не могу. Покинув Багдад, верные любовники отправились в Мардин, затем в Эрзерум. В каждом из этих мест беглецы пробыли не очень долго, так как их правители опасались возмездия со стороны Мануила и старались поскорее избавиться от опасных гостей, оказывая им, тем не менее, очень почётный приём. В 1170 году грузинский царь Георгий II решил продемонстрировать всему миру свою самостоятельность и независимость от Империи. Он послал Андронику официальное приглашение для прибытия в Тбилиси. Георгий II очень тепло встретил Андроника с семьёй. Наш герой даже поучаствовал в каких-то военных операциях грузин, но что-то ему не понравилось в Тбилиси, и он поспешил перебраться под покровительство султана Кылыч-Арслана II (1155-1192), одного из злейших врагов Империи. Однако надолго задерживаться у султана Андроник не стал и вскоре перебрался к одному из сельджукских эмиров, Салтуху, который выделил ему крепость на берегу Чёрного моря у самой границы империи. Несколько лет Андроник вёл жизнь разбойничающего барона. Он совершал набеги на византийские земли, грабил поселения, а пленных продавал туркам-сельджукам. Тем и жил. Здесь его не волновал ни гнев Мануила, ни отлучение от церкви за брак с двоюродной сестрой и помощь неверным. В Империи за это время произошли любопытные события. Брак Белы и Марии всё откладывался, но венгерский принц уже был крещён в православие и наречён Алексеем. Вроде бы всё шло к тому, что после брака с Марией Бела унаследует троны в Константинополе и в Будапеште. Но тут сбылось предсказание, которое в своё время сделал Андроник, и которое изгнало его из столицы Империи. 14 сентября прекрасная Мария Антиохийская родила крепенького мальчика, которого тоже назвали Алексеем. Так что вопрос о наследнике Константинопольского престола был окончательно решён. У Белы-Алексея невесту отняли, но чтобы не слишком обижать будущего правителя Венгрии, за ним сохранили все звания и должности, а в жёны ему предложили другую родственницу Мануила. Поэтому, когда в 1174 году Бела стал королём Венгрии, он сохранил с Империей хорошие отношения. Проходили годы, Андронику исполнилось уже 55 лет, он вроде бы уже утратил свой боевой задор и не представлял особой угрозы для Империи, но месть Мануила должна была найти себе выход. Все окружающие видели, что Андроник просто обожает свою семью – Феодору и всех троих детей. Вот по семье Андроника Мануил и нанёс свой коварный удар в 1175 году. По его приказу Никифор Палеолог, правитель Трапезунда, дождался момента, когда Адроник отправился в очередной набег на земли Империи, захватил в плен Феодору с детьми и отправил их в Константинополь. Вскоре Андроник получил послание от Мануила, в котором император обещал своему кузену жизнь и полное прощение его грехов, если тот вернётся в Константинополь с повинной. В противном случае Феодору и детей ждёт смерть. Выбор у Андроника оказался не слишком богатым. Так как кроме семьи у него теперь ничего не было, то он покорился Мануилу и вернулся в Константинополь. Своё возвращение Андроник обставил как блестящий спектакль, правда, в средневековом духе. На свою шею Андроник надел тяжёлую и длинную железную цепь, свисавшую до самых ног. Эту цепь он искусно задрапировал одеждами, так что до времени никто ничего не заметил. Получив разрешение предстать перед императором, Андроник со слезами на глазах бросился ничком на землю, стал умолять Мануила о прощении и каяться во всех своих проступках. Мануил тоже прослезился от такой сцены и стал уговаривать Андроника подняться. Но Андроник был очень талантливым актёром. Вытащив из-под одежд цепь, он заявил, что в наказание за совершённые преступления его следует, как пленника, притащить на цепи к подножию императорского трона. Этого даже Мануил не ожидал и велел поднять Андроника с пола, но тот сильно сопротивлялся, и пришлось исполнить пожелание кающегося грешника. Кстати, эту операцию проделал Исаак Ангел (1156-1204), ставший императором Исааком II после смещения Андроника. Только после этих уничижительных процедур Андроник попал в объятия своего царственного кузена и получил полное прощение всех своих грехов. Умилительная картина. После примирения с кузеном Андроник был окружён большим почётом и вниманием, "как подобало такому человеку, возвратившемуся после долгого отсутствия". Андроник, наконец, воссоединился со своей любимой Феодорой и детьми, но чтобы избежать возможных осложнений Мануил решил дать в управление кузену небольшой городок на берегу Мраморного моря. Не в столице, но всегда под рукой. Мануил хоть и окружил Андроника множеством соглядатаев, но на содержание кузена и его семьи не скупился. Пять лет Андроник прожил в этом городке в стороне от государственных дел, занимаясь только философией и поэзией, а также принимая гостей. Всех знакомых Андроник уверял в том, что у него нет никаких стремлений к трону, так как теперь у Мануила, слава Богу, есть законный наследник престола. Своим гостям Андроник любил рассказывать о своих необыкновенных приключениях прошлых лет и, смею вас заверить, гости слушали его рассказы, раскрыв рты, такими они были удивительными и захватывающими. Сам же Андроник часто сравнивал себя с царём Давидом, который тоже много претерпел от зависти окружающих и был вынужден скрываться от своих врагов. В 1180 году Андронику стукнуло уже 60 лет, но несмотря на седые волосы он был ещё крепок телом и молод лицом. Да, этот дамский любимчик все ещё очень хорошо выглядел. Вместе с тем, Андроник внимательно наблюдал за положением дел в государстве, которые стремительно ухудшались. В 1176 году Мануил в союзе с Балдуином начал войну против Кылыч-Арслана II. При движении своей огромной армии Мануил проявил поразительную беспечность, не позаботившись прикрыть фланги двигавшегося войска. Он полагал, что турки будут устрашены видом его огромной армии и не решатся атаковать византийцев, но просчитался. 17 сентября близ крепости Мириокефал византийская армия, двигаясь через узкую долину растянулась более чем на четыре часа пешего хода. Неожиданно турки со склонов посыпались на византийцев и быстро разрезали армию Мануила на три части. Разгром был страшный, сам император получил несколько ран, но спасся, хотя всё его ближайшее окружение погибло. На следующий день Мануил решил бежать, но военачальники пристыдили императора. Потери Кылыч-Арслана II были тоже очень велики, и он прислал предложение о мире при условии, что ромеи разрушат две свои крепости. Одну крепость Мануил действительно разрушил, а вторую – отказался, что дало туркам повод возобновить войну. В 1177 году Мануил нанёс туркам несколько поражений и остановил их движение на запад, однако итогом этой войны стало то, что Империя потеряла многие из завоёванных территорий в Малой Азии и перешла в этом регионе от нападения к обороне. Не лучше обстояли дела империи и в Италии. Много лет Мануил играл на противоречиях итальянских государств, чтобы сохранить своё влияние, тратя на это огромные средства. Но в 1176 году император Фридрих I Барбаросса потерпел поражение в войне с папой. В 1177 году состоялся конгресс в Венеции, на котором итальянские государства достигли временного согласия, сблизив свои позиции. Я не буду подробно говорить про этот конгресс, сообщу лишь, что влияние Византии на дела в Италии были сведено к нулю. Успех Венецианского конгресса в 1177 году предопределил падение Константинополя в 1204 году. Но я забежал вперёд. В общем, как легко мог видеть Андроник Комнин, дела в Империи шли не самым лучшим образом. Знать открыто обвиняла императора Мануила в неумении командовать и резко критиковала его за провалы во внешней политике. Народ обвинял императора в том, что латиняне ему дороже, чем ромеи, что в Константинополе хозяйничают теперь итальянские купцы, что в их интересах Мануил губит свою армию и транжирит государственную казну. Подтверждение этой информации можно найти у Вильгельма Тирского, который откровенно писал: "В царствование Богом любимого Мануила латинский народ нашёл у него должную оценку своей верности и доблести. Император пренебрегал своими маленькими греками как народом дряблым и изнеженным, и, будучи сам великодушен и необычайно храбр, он самые свои важные дела доверял только латинянам, справедливо рассчитывая на их преданность и мощь. Так как он очень хорошо с ними обращался и не переставал расточать им доказательства своей необычайной щедрости, благородные и простолюдины охотно шли со всех концов земли к тому, кто выказывал себя их главным благодетелем. Двор, администрация, дипломатия, стража – всё было полно западных людей. С другой стороны, торговые колонии Венеции, Генуи, Пизы образовали в столице целый квартал латинян". Гудел Константинополь, а Андроник внимательно ко всему прислушивался и анализировал складывающуюся ситуацию. Время у него ещё было. Мануил же после всех многочисленных провалов, подорвавших мощь Империи и сведших на нет плоды полувековых усилий, практически потерял всякий интерес к внешней политике. Впрочем, он попытался обрести себе союзника в лице Франции. Когда в 1178 году в Константинополе остановился проездом из Иерусалима Филипп I Эльзасский (1136-1191), граф Фландрии, Мануил обратился к нему с просьбой о посредничестве для заключения брачного союза между Империей ромеев и Францией. Мануил предлагал женить своего наследника Алексея на одной из французских принцесс. Людовик VII (1120-1180) согласился на предложение Мануила и предложил в невесты Алексею свою дочь Агнессу (1171-1240).

Герцог Медина Сидония не смог учесть все указанные ранее обстоятельства и не стал атаковать англичан 19 июля, используя выгоды западного ветра. Не стала Армада атаковать англичан и 20 июля. Испанские корабли стали на якорь в нескольких милях от Плимута, и герцог Медина Сидония собрал на военный совет капитанов крупных кораблей и старших военачальников. Согласно данным испанской разведки, англичане должны были выйти из Плимута только после того, как Армада минует этот порт. Только после этого Дрейк должен был атаковать испанцев, стараясь не допустить соединения Армады с флотилией и армией Александра Фарнезе. Во время проведения этого совета испанцы ещё не знали, что с эскадрой Дрейка соединилась эскадра Хоуарда, и что английским флотом теперь командовал лорд-адмирал Чарльз Хоуард. Большинство присутствовавших на совете офицеров высказались за немедленную атаку английского флота в Плимуте, тем более что ветер благоприятствовал такой атаке, а в тесноте гавани испанцы могли бы использовать свою излюбленную тактику абордажных сражений – ведь в живой силе испанцы имели громадное преимущество. Герцог Медина Сидония не был моряком и не мог оценить преимущества своего положения. Он не хотел ввязываться в морское сражение и поэтому показал старшим офицерам инструкции, полученные им от короля Филиппа II. Король запрещал герцогу ввязываться в сражение с английским флотом, прежде чем он соединится с силами герцога Пармского. Офицеры пытались возражать, заявляя, что если бы сам король находился с ними, то он бы не упустил такую удачную возможность и приказал бы атаковать английский флот в гавани Плимута. Медина Сидония не разрешил атаковать английский флот 20 июля и тем самым он совершил роковую ошибку и предопределил гибель Армады, хотя до этого было ещё далеко, и вроде бы ничто не предвещало беды. Герцог отправил Филиппу II донесение, в котором он сообщал о том, что по решению военного совета Армада будет дрейфовать восточнее острова Уайт, дожидаясь сообщения о начале погрузки армии Александра Фарнезе на корабли. О предложении старших офицеров Армады атаковать английский флот в гавани Плимута герцог Медина Сидония своему королю не сообщил. К ночи ветер начал стихать и менять своё направление. Хоуард решил больше не испытывать судьбу и вывел большую часть своего флота из гавани Плимута в открытое море в западном направлении, чтобы зайти в тыл Армаде с благоприятным ветром. Чтобы решить поставленную задачу, кораблям Хоуарда пришлось совершить несколько очень рискованных манёвров, но к утру уже англичане оказались с наветренной стороны от Армады. На рассвете англичане и испанцы увидели друг друга, но никто из них точно не знал о количестве кораблей противника. Англичан удивило построение кораблей Армады. Испанцы выстроили свои корабли в виде полумесяца, рога которого были направлены в сторону ожидаемого противника. Такое построение позволяло бы окружить встреченные корабли англичан. Но англичане-то уже оказались в тылу Армады! Хоуард и Дрейк первым делом оценили расположение крупных галеонов испанцев, которые занимали места перед строем кораблей, а также прикрывали их с тыла и с флангов. Затем Хоуард выстроил свои корабли в линию, охватывая корабли Армады с тыла, и приказал обстреливать испанские суда с дальней дистанции, не ввязываясь в абордажные бои. При этом английские корабли оставались бы вне пределов досягаемости испанских пушек Корабли Дрейка, Хокинса и Фробишера начали атаковать арьергард Армады и своей первой жертвой они выбрали галеон "Сан Хуан Баутиста", несший штандарт адмирала Кастильского флота. Неся большие потери в живой силе от огня противника и не имея возможности поразить английские корабли, "Сан Хуан" резко изменил свой курс и едва не столкнулся с соседним галеоном "Росарио" под командованием Педро Вальдеса. Чтобы избежать столкновения, "Росарио" совершил неудачный манёвр и воткнулся в следующий галеон. В результате этой аварии "Росарио" потерял бушприт и фок-мачту и стал выходить из боя. Чутьё подсказало Дрейку, что выходящий из боя корабль не только представляет собой лёгкую добычу, но на нём могут находиться приличные ценности. Пират взял верх над адмиралом ВМС Англии, и Дрейк, наплевав на приказ Хоуарда, который запрещал кораблям во время боя покидать линию, погнался за "Росарио" и легко захватил сильно повреждённый корабль. Другие корабли Армады не оказали своему подбитому товарищу никакой помощи, так как были больше озабочены собственным спасением. Дрейк не ошибся – на "Росарио" оказалось большое количество золотых монет, а также сундук со шпагами, золотые рукояти которых были украшены драгоценными камнями. Эти шпаги предназначались в подарок руководителям английских католиков, которые должны были выступить для поддержки испанского вторжения. Экипаж захваченного корабля и пленных солдат Дрейк высадил на берег, оставив у себя только капитана Вальдеса и нескольких его офицеров. Вальдес был очарован учтивостью и гостеприимством Дрейка; он не стал хранить военные тайны и рассказал Дрейку о результатах недавнего военного совета, а также всё, что он знал о дальнейших планах герцога Медина Сидонии. Дрейк немедленно передал полученную информацию Хоуарду. В этом месте я позволю себе немного отклониться от изложения событий и забегу немного вперёд, чтобы рассказать о судьбе некоторых действующих лиц. "Сан Хуан Баутиста" очень сильно пострадал в этом бою от артиллерийского огня нескольких английских кораблей. Его палубы были буквально залиты кровью погибших и раненых солдат и матросов, но он, изрешечённый английскими ядрами, вышел из боя. На стоянке в Кале корабль был подремонтирован, и затем он сумел благополучно вернуться в Испанию. Педро Вальдес провёл три года в английском плену, пока его не выкупили за 3000 фунтов стерлингов. Пленные испанские солдаты и матросы были переданы на содержание местным жителям. Чтобы как-то компенсировать свои расходы на содержание пленных, англичане широко использовали их труд в сельскохозяйственных и строительных работах. После гибели Армады Фробишер выдвинул против Дрейка обвинение в нарушении дисциплины и чуть ли не в измене. Он откровенно завидовал славе и добыче Дрейка. Лорд-адмирал Хоуард вполне благосклонно выслушал объяснения Дрейка, и по его докладу суд Адмиралтейства не только полностью оправдал Дрейка, но и присудил ему и его команде всю добычу с захваченного галеона "Росарио". Благосклонность Хоуарда объяснялась не только дружбой с Дрейком, но и тем, что сам лорд-адмирал во время одного из последующих сражений с Армадой покинул строй своих кораблей, чтобы захватить свою часть добычи в виде другого подбитого галеона. Но что мы всё говорим о деньгах, да о деньгах, вернёмся же к нашему сражению. Обладавшие высокой манёвренностью английские корабли обстреливали суда Армады с безопасного расстояния, не получая при этом никаких повреждений. Следует также отметить, что дальнобойные английские пушки обладали и более высокой скорострельностью: на один выстрел испанской пушки приходилось три, а то и четыре английских выстрела. Однако к вечеру 21 июля испанцы потеряли только два крупных корабля: Дрейк захватил повреждённый "Росарио", а на "Сан Сальвадоре" по неустановленным причинам взорвался пороховой погреб. Хоуард приказал Дрейку отправить донесение в Дувр для лорда Генри Сеймура, командовавшему эскадрой из 30 кораблей. В этом донесении сообщалось о событиях 20 и 21 июля. Сеймуру также рекомендовалось быть готовым к скорому сражению с Армадой, которая продолжала двигаться на восток. 22 июля ветер стих, и два флота замерли напротив друг друга в районе мыса Портленд-Билл, не предпринимая никаких решительных действий. Испанцы зализывали свои раны, а англичане собирали свои довольно сильно рассеявшиеся по морю корабли. 23 июля, пользуясь утренним безветрием, испанцы атаковали английские парусники своими галерами. Здесь пригодился опыт Дрейка, который не только отогнал галеры огнём своих пушек, а затем, используя свои дальнобойные орудия, стал обстреливать главные силы Армады. Хоуард написал в своём донесении, что "испанцы были принуждены уступить и сбиться в кучу, подобно овцам". 24 июля при слабом ветре испанцы попытались приблизиться к острову Уайт, чтобы захватить его и сделать своей базой при вторжении в Южную Англию. Хоуард приказал отогнать испанцев от острова, так что к юго-востоку от острова Уайт разгорелось большое сражение, которое продолжалось при усилившемся ветре и 25 июля. Обе стороны израсходовали большое количество пороха и ядер, но потерь среди крупных судов не было ни у испанцев, ни у англичан, которые упорно избегали абордажных сражений. Ведя интенсивный артиллерийский огонь, англичанам удалось вытеснить Армаду в Английский канал (Ла-Манш). Многие испанские корабли были серьёзно повреждены, и казалось, что ещё немного – и они пойдут на дно. Но тут английские корабли стали один за другим выходить из перестрелки. Дело было в том, что у англичан элементарно закончился порох. Армаде удалось оторваться от назойливых англичан, так что 27 июля герцог Медина Сидония смог укрыть главные силы Армады в Кале. Потери в кораблях у испанцев были незначительны, но множество судов сильно пострадало от дальнобойных орудий англичан. Да и потери в живой силе у испанцев были значительными: ведь солдаты располагались, в основном, на открытых палубах. В Кале Медина Сидония решил подремонтировать повреждённые корабли, пополнить свои запасы пороха, воды и продовольствия, а также скоординировать свои действия с Александром Фарнезе. Укрывшаяся в Кале Армада и сама по себе всё ещё являлась смертельной угрозой для Англии, а теперь возникла реальная угроза объединения сил Медина Сидонии и герцога Пармского. Ведь Кале находилось на расстоянии лишь 23 миль от Дюнкерка, где должны были сосредоточиться силы Александра Фарнезе. Вот здесь-то и проявились все недостатки планирования данной операции испанцев.

Эта битва стоила Риму трех легионов, 6 вспомогательных когорт и трех конных эскадронов. Черепа римских легионеров, которых, как считается, погибло около 25 тысяч человек, были развешаны на деревьях Тевтобургского леса. Кто и как смог нанести такое страшное поражение самому Риму? Обо всем по порядку. Расплата за строгость наместника Все началось с кадровой ошибки Рима. В 7-м году нашей эры был назначен новый командир легионов, расквартированных в провинции Германия. Звали его Публий Квинтилий Вар, и он уже снискал известность своими действиями в Иудее, где ему пришлось подавлять восстание местных жителей. Надо сказать, Германия тогда подчинилась Риму далеко не бескровно, но все-таки подчинилась. Рим и германские племена сумели найти компромиссы, в итоге многие местные жители с удовольствием служили Риму — не за просто так, конечно же. И тут пришел Вар. Жесткий, бескомпромиссный римский наместник, который плевать хотел на интересы, честь и достоинство подчинявшихся ему германцев. Возможно, он просто решил использовать в Германии методы, сработавшие в Иудее, однако это было ошибкой. Германцы отомстили. Во главе заговора встал приближенный Вара, вождь племени херусков по имени Арминий. Он служил Риму в качестве командира варварской конницы. У него была храбрость, а значит почет, уважение и награды. Главная из них — римское гражданство, самая вожделенная у германцев. Чьи предки громили римлян? Известно, что в заговоре приняли участие как минимум три германских племени, стоявших в центре антиримского заговора — херуски, хатты, и бруктеры. Херуски (одни из предков современных англичан) Известны с конца первого тысячелетия до нашей эры. В 4 году нашей эры оказались под властью Рима, а спустя пять лет стали одними из организаторов Тевтобургской резни. Затем создали антиримскую коалицию, в которую вошли их недавние союзники — хатты. Они-то, спустя 12 лет и покорили херусков. Хатты (одни из предков современных голландцев) Не путайте их с обитавшими в Малой Азии хаттами, которые были покорены, в свою очередь, племенем хеттов — дальними родственниками современных армян. Дело было до нашей эры, и вообще к германским варварам не относится. Так вот, о хаттах-германцах. Помимо уже озвученных конфликтов с херусками, хатты отметились в истории участием в войнах за соляные территории на реке Верре и восстании племени батавов, недовольных способами призыва в римскую армию. Бруктеры (одни из предков современных немцев) Название этого племени, вероятно, связано со словом «болото» — что подчеркивает географию их обитания. Варварская многоходовка Идея Арминия заключалась в создании возможностей там, где их не было. Римский легион был силен строевой подготовкой, поэтому он был крайне опасен в сражении на открытой местности. Но стоило этому танку попасть в местность пересеченную, где держать строй мешали деревья и ямы, у германцев появлялся шанс. Задача заключалась лишь в том, чтобы поставить легионеров в неудобное положение. Весь план можно разбить на несколько этапов. Ход 1. Отвлекающий удар Сообщение о восстании на окраинах Германии застигло Вара в дороге. Он вместе с легионерами и чиновниками возвращался на зимнюю стоянку в римском лагере. Известно, что для своих нужд римляне строили отличные дороги, по которым затем и осуществляли все свои коммуникации. Поэтому маршрут легионов был постоянным и его хорошо знали многие жители Германии. А уж Арминию-то он был известен и подавно. Вар оперативно свернул с широкой дороги на проселок Тевтобургского леса, рассчитывая успеть разобраться с восставшими «по-быстренькому» и вернуться на базу до холодов. Тем временем, к легионам Вара присоединились их союзники из числа германских племен. Наместник рассчитывал на их помощь в подавлении мятежа, однако они собирались помогать только себе и Арминию. Ход 2. Партизанская война Когда легионы оказались в самом центре Тевтобургского леса, германцы, подавлять которых они шли, атаковали первыми. Наместника Вара ждали несколько неприятных сюрпризов: восставших было куда больше, чем он рассчитывал; германцы уклонялись от прямого боя, предпочитая терзать легионы партизанской войной; продвижение армии через лес затягивалось; дорогу, по которой шли римляне, размыли дожди и в грязи увяз сопровождавший войско обоз; все прочие дороги были подконтрольны варварам. Ход 3. Открытое нападение с тыла Теперь, когда огромная римская армия завязла в грязи посреди Тевтобургского леса, маски были сняты. Арминий и пришедшие с ним германцы в открытую напали на римлян. Ход 4. Уничтожение противника Следующие три дня шла бойня, которая очень напоминала показанное в фильме «Орел Девятого легиона». Только масштаб резни был в тысячи раз больше, чем смогли показать киношники на тридцатой секунде вот этого ролика: Все высшие офицеры, вместе с Варом предпочли смерть позору плена и закололись своими мечами. Узнав об этом, легионеры потеряли силу к сопротивлению.Большинство из них тут же убили. Спаслась в той мясорубке, по большей части, только римская конница. Ее командир, легат Нумоний Вал, вместе со своими воинами бежали к Рейну, подальше от сражения. Наместник Вар не зря опасался гнева варваров. Германцы принесли в жертву своим богам всех пленных командиров, а особенной ненавистью они исходили к римским судьям, шедшим вместе с легионами. Над пленными глумились, прежде чем их убить — выкалывали глаза, зашивали рты и так далее. Один из плененных центурионов, предчувствуя расправу над ним, размозжил себе голову звеном цепи, которой был закован. Без воинских почестей. Под снегом и дождем Примечательно, что эхо битвы в Тевтобургском лесу не стихало еще очень долго. 15-й год. Римский полководец, известный нам под именем Германик, решил вернуть потерянные Римом владения. Он проходил через то место, где развернулась бойня и приказал солдатам похоронить павших легионеров с почестями. Это значит, что пять долгих лет их останки лежали под открытым небом — видимо германцы оставили их там с целью увековечить свою победу. Примерно 50-й год. Римляне разбили в районе верхнего Рейна воинов из племени хаттов и обнаружили в нем нескольких рабов римского происхождения. Как оказалось, это были бывшие легионеры Вара, пережившие ужас Тевтобургской резни. Три легиона — три потерянных орла Когда читаешь какой-нибудь проникновенный текст о Девятом легионе, сгинувшем в Британии вместе со своим орлом, хочется вскочить и крикнуть «Постойте! Это беда, верно! Но ведь в Тевтобургском лесу в руки варваров попали сразу три орла!». Впрочем, в отличие от Девятого легиона, орлы XVII, XVIII и XIX легионов со временем вернулись в Рим. Потеря орла легиона значила позор и расформирование подразделения точно так же, как в наши дни потеря знамени ведет к расформированию полка или даже дивизии. Кроме того, добычей германцев стали оружие и доспехи римлян, а так же множество рабов. Итог Чего добились германцы? Независимости от Рима, граница с которым прошла по Рейну. Однако боевые действия в Германии не закончились — и находка римской кольчуги у холма Харцхорн свидетельствует об этом. Подробнее — по ссылке http://arkaim.co/topic/1417-lorika-dospeh-rimskogo-legionera/#entry25689 http://ludota.ru

Найдена кольчуга IV легиона Кольчугу римского легионера удалось найти немецким археологам в Нижней Саксонии. 1900 лет она пролежала в земле, на самом краю давно забытого поля боя между римскими легионерами и воинами германских племен. Сейчас древний доспех представляет собой несколько фрагментов, состоящих из тысяч мелких, железных колец. Каждое кольцо имеет диаметр около 6 мм, но сильно пострадало от коррозии. По словам профессора Михаэля Майера, который руководил раскопками, почти полный образец индивидуального доспеха участников той битвы найден впервые. Остается открытым вопрос о том, почему эта кольчуга осталась на поле боя. Все-таки доспех — дорогой, жизненно важный предмет и оттого за ним должны были следить в оба. Есть две версии. Либо ее сняли с легионера во время оказания ему медицинской помощи после ранения. Затем — возможно – воина переместили, а кольчугу в пылу битвы забыли там, где оставили. Но вероятно и другое объяснение. Обнаруженная учеными кольчуга — это метка, оставленная германцами в качестве памятного знака о важной битве. Что дала миру эта находка? Обнаружить следы сражения удалось только в 2008 году, ибо битва на холме Харцхорн не упоминается ни в одном из известных исторических источников. После этого начались раскопки, в ходе которых археологам и удалось найти эту кольчугу. К сожалению, только в форме спекшихся кусков. На фото — два из них. До находок у холма Харцхорн считалось, что римляне оставили Германию в 9 году нашей эры, после того, как в Тевтобургском лесу погибли 18 тысяч легионеров. Однако теперь появились доказательства того, что и спустя 200 лет римляне воевали на ее территории. Судя по исходу битвы – довольно успешно. Археологи попробовали реконструировать ход сражения – разумеется, предварительно, ибо раскопки только набирают обороты. Вероятнее всего, римское войско возвращалось домой с Северо-германской низменности, когда на Харцхорнском холме ему преградили путь германцы. И хотя победа в той битве осталась за орлом легиона, численность обеих сторон и цель похода выяснить пока не удалось. Клеймо легиона Кстати, о легионе. Изначально не было понятно, какой именно легион сражался на холме Харцхорн. Однако все разрешила находка долабары — хозяйственного топора весом 800 грамм, который мог использоваться и в бою. Две тысячи лет назад на топоре были процарапаны некие символы, которые археологи, как им кажется, разгадали: «Скорее всего, надпись на топоре гласит «Четвертый легион «Flavia Severiana Alexandriana», рассказывает руководитель раскопок на холме Харцхорн Michael Geschwinde. — С новыми открытиями мы получили доказательства того, что битва на холме Харцхорн была лишь эпизодом некой дальней военной операции римлян«. По найденным рядом с топором римским монетам удалось установить, что военная операция, о которой говорил немецкий археолог, проходила в эпоху правления императора Александра Севера (222–235 гг.) или же Максимина Фракийца (235–238 гг.). В это время Четвертый легион еще существовал, он будет расформирован много позже (примерно через 30 лет. Yorik) Что еще нашли на месте битвы? Как это часто бывает, все самое интересно не слишком пряталось от археологов. Большинство предметов удалось найти всего в нескольких сантиметрах под землей. Всего же на холме сделано свыше полутора тысяч находок, и вот лишь некоторые из них. Наконечники метательных копий — пилумов. Втыкаясь в щит, такое копье превращало его в обузу и воин вынужден был избавиться от нее. Перерубить древко он не мог — наконечник пилума специально делался такой длины, что бы до древка было сложно достать. Таким образом, когда армии сталкивались в ближнем бою, противники легионеров были уже без щитов и полностью открыты для поражения. Наконечники стрел для скорпиона (хиробаллистры) – одного из предшественников средневекового арбалета: Все, что осталось от римского шлема: И в финале еще один наконечник копья — на сей раз не метательного, а применявшегося в ближнем бою. Обратите внимание на украшение втулки: http://ludota.ru

Отправившись на Восток, Андроник воевал в Киликии и на Кипре. Он проявил большое личное мужество, даже выиграл несколько сражений, но, в конце концов, потерпел сокрушительное поражение. Да, он был отважным воином, но никудышным стратегом и полководцем. Голова нашего героя во время этой кампании была больше занята думами о прелестях Филиппе Антиохийской (1148-1179), молва о красоте которой дошла до ушей Андроника. Киликия и Кипр были наполнены слухами о прекрасной княжне Филиппе, так что Андроник заочно влюбился в неё и больше думал о том, как покорить сердце юной девы, чем о победе над противником. Поэтому мы не слишком удивимся, узнав, что, проиграв войну, Андроник не вернулся в Константинополь, а поспешил в Антиохию, где постарался произвести впечатление на молодую и знатную красавицу. Никита Хониат описывает это так: "Влюбившись по слуху, Андроник кидает щит, отвергает шлем, сбрасывает с себя все воинские принадлежности и уходит к возлюбленной, жившей в городе Антиохии. Прибыв сюда и переменив доспехи Марса на украшение Эрота, он только что не ткал и не прял, служа Филиппе, как некогда Геркулес служил Омфале". Важным обстоятельством, укреплявшим новую влюблённость Андроника, было и то, что эта Филиппа была родной сестрой Марии Антиохийской, на которой несколько лет назад женился император Мануил. Так что, возможно, Андроник просто хотел насолить своему кузену и его жёнушке, а свою влюблённость он просто разыгрывал. Андроник решил покорить сердце прекрасной девы роскошным ухаживанием и хорошим вкусом. Он поселился в одном из самых красивых дворцов Антиохи и начал демонстрировать Филиппе всю серьёзность своих намерений. Никита Хониат так описывает ухаживания нашего героя: "Андроник с увлечением предался роскоши, доходил до безумия в нарядах, с торжеством ходил по улицам со свитою телохранителей, вооружённых серебряными луками, отличавшихся высоким ростом, едва покрытых первым пухом на бороде и блиставших светло-русыми волосами". Напомню только уважаемым читателям, что Филиппе было тогда двадцать лет, а возраст Андроника приближался к полтиннику; вёл же себя наш герой, как влюблённый юноша. Всё же Андроник, несмотря на свои годы, ещё "был дивно хорош собой, высок и строен как пальма, страстно любил иноземные одежды, и в особенности те из них, которые, опускаясь до чресл, раздвояются и так плотно обнимают тело, что как будто пристают к нему, и которые он первый ввел в употребление". Поясню сообщение Никиты Хониата – на Андронике была надета приталенная короткая туника и панталоны в обтяжку. Довольно экстравагантный наряд для ромея того времени, поэтому летописец и был так удивлён увиденным. Чтобы не оттолкнуть девушку, Андронику пришлось изменить и своё поведение. Шарль Диль со слов другого летописца говорит, что "он [Андроник] был так доволен собой, так счастлив заранее предвкушаемым успехом, что лицо его сияло и, казалось, разглаживались даже морщины". Вместо замкнутого и сурового воина Филиппа увидела обходительного и очень красивого мужчину. Настоящего мужчину! Кроме того, Андроник страстно обещал Филиппе жениться на ней. Я полагаю, что вы не слишком удивитесь, узнав, что Филиппа не устояла перед таким видным и пылким ухажёром, сама влюбилась в него и вскоре стала любовницей Андроника. Причём влюбилась безоглядно и очень сильно. Однако счастье влюблённых длилось не слишком долго. Слухи о новом увлечении Андроника дошли до Константинополя и привели императора Мануила в ярость. Мало того, что у кузенов побывали в любовницах родные сёстры (их племянницы, между прочим), так теперь этот наглец надумал жениться на родной сестре императрицы. Мало того, что проиграл войну в Армении, так теперь соблазнил сестру императрицы, собираясь ещё ближе породниться с императором. Не бывать такому! Вместо Андроника командование войсками в Армении было поручено севасту Константину Каламану, человеку мужественному и отважному, хорошо проявившего себя в недавних войнах. Так как император не мог просто взять и арестовать Андроника в Антиохии, он поручил Каламану и более важную задачу – отбить Филиппу у Андроника. Вот тут Мануил допустил крупную ошибку! Константин Каламан при всех своих достоинствах значительно уступал Андронику в росте и в импозантности, а император этого почему-то не учёл. Прибыв в Антиохию, Каламан нарядился женихом и явился к Филиппе, надеясь отбить девицу у Андроника. Но Филиппа была так влюблена в Андроника, что не обратила на Каламана никакого внимания и даже не ответила на его приветствие. Когда же Каламан объявил Филиппе недовольство императора за её связь с Андроником и стал говорить ей о своих галантных намерениях, та стала насмехаться и над послом, и над самим императором Мануилом. Над Каламаном Филиппа поиздевалась из-за его маленького роста, а над императором она стала насмехаться за то, что "он мог считать её столько простой и глупой, что она оставит славного и знаменитого родом героя Андроника и отдастся человеку, который происходит от незнатного рода, и если стал известен, то разве вчера или третьего дня". Поняв, что на любовном фронте ему ничего не светит, Каламан покинул Антиохию и отбыл к своей армии в Киликию. Никита Хониат очень поэтично описал сложившуюся ситуацию: "Тогда Константин [Каламан], увидев, что эроты Филиппы пренебрегают им и направляют свой полёт к другому, бросают яблоки и преподносят факелы Андронику, удаляется оттуда". Но и на военном поприще Каламана поджидали сплошные неприятности. В первом же сражении войско Каламана потерпело поражение от армян, а сам он попал в плен и был закован в цепи. Только предложив армянам значительный выкуп, удалось Мануилу выкупить своего послушного, но неудачливого посланника. Вся знать Антиохи была возмущена вмешательством императора Мануила в их внутренние, как они считали, дела и безоговорочно поддержала Андроника в его матримониальных планах. Теперь Андроник мог беспрепятственно жениться на своей любимой Филиппе, но что-то случилось с нашим героем, какой-то надлом произошёл в его душе. То ли Андроник испугался угроз Мануила и побоялся, что гнев императора обрушится на его семью, в первую очередь на его любимых сыновей, то ли он не был так сильно влюблён в Филиппу, как он сам говорил и как всем казалось. Может, Андронику просто надоела его невеста, не знаю, но Андроник внезапно собрал свои вещички и, бросив безутешную Филиппу, уехал в Иерусалим. Прихватывать Андронику было что, ведь в его распоряжении оставались все средства, выделенные императором Мануилом на ведение войны в Киликии и на Кипре, и расставаться с этим золотом Андроник никак не хотел. Судьба же покинутой Филиппы сложилась крайне печально. Она долго горевала о бросившем её любовнике, и только через десять лет её смогли выдать замуж за князя Онфруа II де Торона (1117-1179), коннетабля Иерусалимского королевства, который был значительно старше Филиппы и страдал от тяжёлых болезней. Филиппа, однако, не пережила своего мужа, и скончалась, едва достигнув своего тридцатилетия. Шарль Диль считает, что Филиппа умерла "от истощения, очевидно, не утешившись после своего печального приключения с Андроником Комнином". В Иерусалимском королевстве Андроник Комнин продолжил свои галантные похождения. Король Амори I (1136-1174) очень ласково встретил такого славного рыцаря. Надеясь на его помощь в борьбе с неверными, король дал Андронику в кормление город Бейрут. Андроник своеобразно отплатил своему новому благодетелю. В Акре жила вдовствующая королева Феодора (1146-?), жена короля Балдуина III (1129-1162). Она была в близком родстве с Андроником Комнином, так как приходилась родной племянницей императору Мануилу, являясь дочерью его родного брата севастократора Исаака Комнина (1115-1174). В 1158 году Феодору в возрасте двенадцати или тринадцати лет выдали замуж за короля Балдуина III, но в 1162 году она овдовела и с тех пор жила в Акре, которая была её вдовьей частью. Теперь прекрасной Феодоре было двадцать два года, и Андроник Комнин сразу же воспылал к ней сильной любовной страстью. Несмотря на близкое кровное родство Феодора быстро ответила на чувства своего дядюшки и стала его любовницей. Вначале Феодора приняла Андроника в Акре, потом она нанесла ему ответный визит в Бейрут, и с тех пор любовники стали регулярно встречаться, чаще всего в Бейруте. Как видим, Андроник Комнин обожал любовные интриги со своими близкими родственницами; впрочем, последние не слишком сильно сопротивлялись, так что кровосмесительные связи в семействе Комнинов были обычным делом. Император Мануил тем временем ещё не отошёл от романа Андроника и Филиппы, кипел гневом от предполагаемого родства и рассылал всем губернаторам провинций и правителям вассальных государств грамоты, написанные красными чернилами, с требованием арестовать и ослепить Андроника Комнина, "чтобы наказать его за его мятежи и безнравственное поведение относительно его семьи". Удача ещё раз улыбнулась Андронику, когда один из экземпляров такой грамоты попал в руки Феодоры. Ознакомившись с инструкциями Мануила относительно своего любовника, Феодора немедленно передала эту грамоту Андронику, который понял, что в Иерусалимском королевстве ему оставаться опасно. Ведь длинные руки разгневанного Мануила легко могли достать Андроника и в Бейруте. Любовники решили бежать вместе, так как Феодора уже не представляла себе жизни без Андроника. Отъезд Андроника был представлен, как похищение им княгини Феодоры, а само похищение было обставлено довольно грамотно. Находясь в Акре в гостях у Феодоры, Андроник объявил, что возвращается в Бейрут. Феодора вызвалась проводить своего дядюшку и объявила, что из уважения к своему родственнику хочет с ним прокатиться чуть ли не до самого Бейрута. Однако ни Андроник не прибыл в Бейрут, ни Феодора не возвратилась в Акру. Беглецам удалось заручиться поддержкой султана Нуреддина (?-1174), который предоставил им убежище в Дамаске. Но Феодора должна была вскоре рожать, и беглецы по совету Нуреддина укрылись в более тихом и спокойном городе Харрар. Благополучно родив мальчика, которого назвали Алексеем, беглецы решили перебраться подальше от византийской границы и прибыли в Багдад, где их очень тепло приняли при местном дворе.

В Англии подготовка к отражению испанского вторжения на местах шла, но довольно вяло, а приступить к централизованным мероприятиям без распоряжения королевы никто не решался. В начале мая 1588 года Елизавета I наконец осознала, что дальше лавировать между партиями мира и войны опасно. 10 мая был созван Тайный совет, на который пригласили высшие чины армии и флота. Присутствовавший на заседании Дрейк лаконично призвал присутствовавших к оперативной подготовке всех наличных сил страны: "Надо немедленно приступить к решительным действиям. В этом – половина успеха". На этом заседании после длительного обсуждения было принято несколько важных решений. Граф Лестер, командовавший сухопутными силами страны, должен был сконцентрировать двадцатитысячный корпус близ Тилбери. Ополчению центральных графств в случае опасности следовало собраться у Лондона. Милиция Восточной и Южной Англии должна была прикрывать на побережье места вероятной высадки испанцев. Чтобы пресечь возможное восстание английских католиков, их главарей следовало арестовать и изолировать на острове Эли. Наиболее жаркие дискуссии возникли вокруг использования военно-морских сил Англии. Вначале королева по совету своих министров хотела равномерно распределить корабли небольшими эскадрами вдоль южного побережья Англии. Моряки, в первую очередь Хоуард и Дрейк, резко протестовали против такого распыления сил, доказывая, что мелкие группы кораблей будут не в состоянии противодействовать Армаде. В результате было принято решение о разделении английского флота на три части: первая часть должна была базироваться в Плимуте, вторая часть должна была дежурить у восточной части Английского Канала (Ла-Манша), присматривая за действиями Александра Фарнезе, а третья оставалась в резерве. К этому времени усилиями Хокинса и Хоуарда удалось собрать 194 корабля – огромный флот! Однако более половины всех кораблей были слишком малы, чтобы представлять собой какую-либо опасность в морских сражениях. 30 кораблей представляли собой военно-морской флот королевы Елизаветы. Главнокомандующим английским флотом был назначен лорд-адмирал Чарльз Хоуард, а его заместителем – Френсис Дрейк. Пользуясь случаем, хочу заметить, что Чарльз Хоуард также широко известен под именем Говард Эффингем. Так что если вы, уважаемые читатели, найдёте в одном месте информацию о том, что английским флотом командовал Чарльз Хоуард, а в другом, - что Говард Эффингем, то знайте, что это один и тот же человек! Вскоре Хоуард привёл в Плимут свою эскадру, состоявшую из 34 кораблей и 8 пинасс. Он был обрадован, увидев здесь 40 хорошо экипированных кораблей Дрейка, и растроган тёплым приёмом. Хоуард в эти дни писал Уолсингему: "Я не могу сказать Вам, как сердечно и приятно сэр Френсис Дрейк держит себя, а также с какой преданностью он служит Её Величеству и мне, имея в виду пост, который я занимаю. Поэтому я умоляю вас написать несколько слов благодарности в частном письме к нему". Хоуард остался также доволен подготовкой и выучкой собранных Дрейком экипажей. Он писал лорду Берли: "Мой дорогой лорд! Здесь собраны прекраснейшие капитаны, солдаты и матросы, какие когда-либо были в Англии". Очень сильно лорда-адмирала беспокоила нехватка продовольствия на кораблях: запасов провизии хватило бы только на 18 дней плавания. Интендантские службы Адмиралтейства не смогли вовремя обеспечить корабли Хоуарда и Дрейка достаточными запасами провизии. Пришлось офицерам флота закупать необходимые припасы в Плимуте и его окрестностях. Эта задержка с продовольствием сорвала планы Дрейка, который хотел перехватить Армаду в Бискайском заливе и там потрепать её или напасть на один из испанских портов. Пока дул благоприятный ветер для вывода эскадры из гавани Плимута, не было достаточного количества продовольствия, а когда ситуация с продовольствием была урегулирована, сильный встречный ветер и высокие волны сделали вывод эскадры в океан слишком рискованным мероприятием. Но разведку в океане англичане вели постоянно, и во второй половине июня один их рейдер захватил у мыса Сан-Висенте несколько рыболовецких судов, капитаны которых дружно утверждали, что Армада вот-вот покинет Лиссабон. Капитан одного судна даже утверждал, что Армада уже вышла в море. Эта информация была немедленно доведена до сведения Хоуарда и Адмиралтейства. Лорд-адмирал был весьма обеспокоен: "Если это произошло несколько дней назад, мы скоро увидим их стучащимися в нашу дверь". К концу июня ветер переменился на более благоприятный, так что Хоуард смог вывести свою эскадру в море. А что же происходило в это время с Армадой? Армада начала выдвигаться из устья Тежу в море около 20 мая 1588 года, и этот процесс занял несколько дней. Численный состав Армады историки оценивают по-разному. Уинстон Черчилль в своём историческом труде сообщает, что Армада состояла из 130 кораблей: 24 галеона, 44 переоборудованных для ведения боевых действий транспортных корабля, 8 галер из Средиземного моря и большого количества транспортных судов. На борту этих кораблей размещались 2500 пушек и 30000 матросов и солдат. Но эти данные относятся к маю 1587 года. К маю 1588 количественный состав эскадры по некоторым данным увеличился до 144 кораблей, а больших галеонов теперь в ней насчитывалось уже 33 штуки. Английский историк Джон Грин в своей "Истории английского народа" утверждает, что Армада к моменту отплытия насчитывала 149 кораблей, в том числе 65 галеонов. Выход Армады из Лиссабона сопровождался пышными церемониями и торжественными молебнами по всей стране. Филипп II молился об успехе Армады по несколько раз в день, но Бог в 1588 году был явно на стороне англичан. Едва Армада собралась вместе и начала приближаться к Бискайскому заливу, как сильный шторм разметал её и заставил значительную часть кораблей с сильными повреждениями укрыться в Ла-Корунье. Больше недели ушло у испанцев на то, что разбросанные по океану корабли собрались в этом порту. Когда герцог Медина Сидония стал оценивать ущерб, причинённый штормом его Армаде, он пришёл в ужас и обратился к Филиппу II с просьбой отложить экспедицию на год. Александр Фарнезе в Нидерландах тем временем получил сообщение о выходе Армады в море и ориентировочную дату её прибытия в Кале или Дюнкерк. Он выдвинул собранный им 17-тысячный экспедиционный корпус к побережью и привёл подготовленные корабли в состояние готовности, разумно расположив их в разных портах. Ведь герцог Пармский собрал 300 судов для перевозки солдат и 70 – для перевозки лошадей. Опытные экипажи для этих транспортных судов набирались по всей Северной Германии. Кроме того, на побережье по приказанию герцога доставили 20000 пустых бочек для изготовления плотов и понтонов. Хоть и считается, что Александр Фарнезе не верил в успех вторжения в Англию, но подготовку он провёл весьма основательную. Время шло, а Армады всё не было, и герцог Парский не мог получить никакой достоверной информации о её судьбе – он ведь не знал, что сильный шторм притормозил шествие Армады. Держать подготовленную к войне армию в состоянии боевой готовности без чётко поставленной задачи было опасно, и герцогу пришлось немного ослабить боевую дисциплину и слегка рассредоточить свои силы. Хоуард, выведя свою эскадру в море, тоже был очень удивлён тем, что нигде не может обнаружить ни одного испанского корабля, кроме рыболовов, которые ничего не знали. Не встретив ни одного испанского военного корабля, англичане дошли до северного побережья Испании, но тут ветер резко переменился, так что Хоуард приказал своим кораблям возвращаться в Плимут, куда они и прибыли 12 июля. По странному совпадению Судьбы именно 12 июля герцог Медина Сидония получил от Филиппа II письмо с резким выговором за задержку экспедиции. Делать было нечего, и герцог приказал кораблям Армады выдвигаться из бухты Ла-Коруньи в море и двигаться в сторону Англии. 19 июля 1588 года капитан Томас Флеминг прибыл в Плимут на своей пинассе и сообщил, что обнаружил испанские корабли близ мыса Лизард, что в 60 милях к западу от Плимута. Сигнальные огни быстро разнесли эту информацию по всему побережью Англии и до Лондона. Туда же со срочным донесением из Плимута был отправлен курьер. Существует анекдот о том, что когда Флеминг докладывал лорду-адмиралу Хоуарду о появлении кораблей Армады, Дрейк с несколькими капитанами играл в шары. Услышав о появлении испанцев. Дрейк спокойно сказал: "У нас достаточно времени для того, чтобы закончить игру, а после этого разбить испанцев". Но это лишь исторический анекдот. Правда заключалась в том, что из-за сильного встречного ветра английские корабли не смогли 19 июля выйти из гавани Плимута и оказались в очень опасном положении. Ведь западный ветер благоприятствовал испанцам, и если бы герцог Медина Сидония был моряком, он смог бы оценить выгоды своего положения и приказал бы своим кораблям атаковать английский флот прямо в гавани Плимута или при выходе английских кораблей из этой гавани. Для иллюстрации приведу типовую тактику морского боя испанских кораблей. Испанец старался медленно приблизиться к кораблю противника и с близкого расстояния произвести пушечный залп орудиями одного из бортов. Затем испанцы брали судно противника на абордаж, привязавшись к нему крючьями и канатами, после чего в дело вступали испанские солдаты и истребляли или захватывали в плен экипаж вражеского судна. Испанские солдаты показали себя прекрасными бойцами, что они недавно и продемонстрировали всему миру в битве при Лепанто в 1571 году. Лорд-адмирал Хоуард старался не допустить повторения подобного сценария сражения. В этом ему должно было помочь то обстоятельство, что большинство английских кораблей было меньше испанских, но они обладали большей скоростью и манёвренностью. Кроме того, благодаря стараниям Хокинса английские корабельные пушки обладали значительно большей дальнобойностью, чем испанские, превосходили их в скорострельности, да и стреляли английские артиллеристы значительно точнее, так как проходили хорошую выучку.

В Англии подготовка к отражению испанского вторжения на местах шла, но довольно вяло, а приступить к централизованным мероприятиям без распоряжения королевы никто не решался. В начале мая 1588 года Елизавета I наконец осознала, что дальше лавировать между партиями мира и войны опасно. 10 мая был созван Тайный совет, на который пригласили высшие чины армии и флота. Присутствовавший на заседании Дрейк лаконично призвал присутствовавших к оперативной подготовке всех наличных сил страны: "Надо немедленно приступить к решительным действиям. В этом – половина успеха". На этом заседании после длительного обсуждения было принято несколько важных решений. Граф Лестер, командовавший сухопутными силами страны, должен был сконцентрировать двадцатитысячный корпус близ Тилбери. Ополчению центральных графств в случае опасности следовало собраться у Лондона. Милиция Восточной и Южной Англии должна была прикрывать на побережье места вероятной высадки испанцев. Чтобы пресечь возможное восстание английских католиков, их главарей следовало арестовать и изолировать на острове Эли. Наиболее жаркие дискуссии возникли вокруг использования военно-морских сил Англии. Вначале королева по совету своих министров хотела равномерно распределить корабли небольшими эскадрами вдоль южного побережья Англии. Моряки, в первую очередь Хоуард и Дрейк, резко протестовали против такого распыления сил, доказывая, что мелкие группы кораблей будут не в состоянии противодействовать Армаде. В результате было принято решение о разделении английского флота на три части: первая часть должна была базироваться в Плимуте, вторая часть должна была дежурить у восточной части Английского Канала (Ла-Манша), присматривая за действиями Александра Фарнезе, а третья оставалась в резерве. К этому времени усилиями Хокинса и Хоуарда удалось собрать 194 корабля – огромный флот! Однако более половины всех кораблей были слишком малы, чтобы представлять собой какую-либо опасность в морских сражениях. 30 кораблей представляли собой военно-морской флот королевы Елизаветы. Главнокомандующим английским флотом был назначен лорд-адмирал Чарльз Хоуард, а его заместителем – Френсис Дрейк. Пользуясь случаем, хочу заметить, что Чарльз Хоуард также широко известен под именем Говард Эффингем. Так что если вы, уважаемые читатели, найдёте в одном месте информацию о том, что английским флотом командовал Чарльз Хоуард, а в другом, - что Говард Эффингем, то знайте, что это один и тот же человек! Вскоре Хоуард привёл в Плимут свою эскадру, состоявшую из 34 кораблей и 8 пинасс. Он был обрадован, увидев здесь 40 хорошо экипированных кораблей Дрейка, и растроган тёплым приёмом. Хоуард в эти дни писал Уолсингему: "Я не могу сказать Вам, как сердечно и приятно сэр Френсис Дрейк держит себя, а также с какой преданностью он служит Её Величеству и мне, имея в виду пост, который я занимаю. Поэтому я умоляю вас написать несколько слов благодарности в частном письме к нему". Хоуард остался также доволен подготовкой и выучкой собранных Дрейком экипажей. Он писал лорду Берли: "Мой дорогой лорд! Здесь собраны прекраснейшие капитаны, солдаты и матросы, какие когда-либо были в Англии". Очень сильно лорда-адмирала беспокоила нехватка продовольствия на кораблях: запасов провизии хватило бы только на 18 дней плавания. Интендантские службы Адмиралтейства не смогли вовремя обеспечить корабли Хоуарда и Дрейка достаточными запасами провизии. Пришлось офицерам флота закупать необходимые припасы в Плимуте и его окрестностях. Эта задержка с продовольствием сорвала планы Дрейка, который хотел перехватить Армаду в Бискайском заливе и там потрепать её или напасть на один из испанских портов. Пока дул благоприятный ветер для вывода эскадры из гавани Плимута, не было достаточного количества продовольствия, а когда ситуация с продовольствием была урегулирована, сильный встречный ветер и высокие волны сделали вывод эскадры в океан слишком рискованным мероприятием. Но разведку в океане англичане вели постоянно, и во второй половине июня один их рейдер захватил у мыса Сан-Висенте несколько рыболовецких судов, капитаны которых дружно утверждали, что Армада вот-вот покинет Лиссабон. Капитан одного судна даже утверждал, что Армада уже вышла в море. Эта информация была немедленно доведена до сведения Хоуарда и Адмиралтейства. Лорд-адмирал был весьма обеспокоен: "Если это произошло несколько дней назад, мы скоро увидим их стучащимися в нашу дверь". К концу июня ветер переменился на более благоприятный, так что Хоуард смог вывести свою эскадру в море. А что же происходило в это время с Армадой? Армада начала выдвигаться из устья Тежу в море около 20 мая 1588 года, и этот процесс занял несколько дней. Численный состав Армады историки оценивают по-разному. Уинстон Черчилль в своём историческом труде сообщает, что Армада состояла из 130 кораблей: 24 галеона, 44 переоборудованных для ведения боевых действий транспортных корабля, 8 галер из Средиземного моря и большого количества транспортных судов. На борту этих кораблей размещались 2500 пушек и 30000 матросов и солдат. Но эти данные относятся к маю 1587 года. К маю 1588 количественный состав эскадры по некоторым данным увеличился до 144 кораблей, а больших галеонов теперь в ней насчитывалось уже 33 штуки. Английский историк Джон Грин в своей "Истории английского народа" утверждает, что Армада к моменту отплытия насчитывала 149 кораблей, в том числе 65 галеонов. Выход Армады из Лиссабона сопровождался пышными церемониями и торжественными молебнами по всей стране. Филипп II молился об успехе Армады по несколько раз в день, но Бог в 1588 году был явно на стороне англичан. Едва Армада собралась вместе и начала приближаться к Бискайскому заливу, как сильный шторм разметал её и заставил значительную часть кораблей с сильными повреждениями укрыться в Ла-Корунье. Больше недели ушло у испанцев на то, что разбросанные по океану корабли собрались в этом порту. Когда герцог Медина Сидония стал оценивать ущерб, причинённый штормом его Армаде, он пришёл в ужас и обратился к Филиппу II с просьбой отложить экспедицию на год. Александр Фарнезе в Нидерландах тем временем получил сообщение о выходе Армады в море и ориентировочную дату её прибытия в Кале или Дюнкерк. Он выдвинул собранный им 17-тысячный экспедиционный корпус к побережью и привёл подготовленные корабли в состояние готовности, разумно расположив их в разных портах. Ведь герцог Пармский собрал 300 судов для перевозки солдат и 70 – для перевозки лошадей. Опытные экипажи для этих транспортных судов набирались по всей Северной Германии. Кроме того, на побережье по приказанию герцога доставили 20000 пустых бочек для изготовления плотов и понтонов. Хоть и считается, что Александр Фарнезе не верил в успех вторжения в Англию, но подготовку он провёл весьма основательную. Время шло, а Армады всё не было, и герцог Парский не мог получить никакой достоверной информации о её судьбе – он ведь не знал, что сильный шторм притормозил шествие Армады. Держать подготовленную к войне армию в состоянии боевой готовности без чётко поставленной задачи было опасно, и герцогу пришлось немного ослабить боевую дисциплину и слегка рассредоточить свои силы. Хоуард, выведя свою эскадру в море, тоже был очень удивлён тем, что нигде не может обнаружить ни одного испанского корабля, кроме рыболовов, которые ничего не знали. Не встретив ни одного испанского военного корабля, англичане дошли до северного побережья Испании, но тут ветер резко переменился, так что Хоуард приказал своим кораблям возвращаться в Плимут, куда они и прибыли 12 июля. По странному совпадению Судьбы именно 12 июля герцог Медина Сидония получил от Филиппа II письмо с резким выговором за задержку экспедиции. Делать было нечего, и герцог приказал кораблям Армады выдвигаться из бухты Ла-Коруньи в море и двигаться в сторону Англии. 19 июля 1588 года капитан Томас Флеминг прибыл в Плимут на своей пинассе и сообщил, что обнаружил испанские корабли близ мыса Лизард, что в 60 милях к западу от Плимута. Сигнальные огни быстро разнесли эту информацию по всему побережью Англии и до Лондона. Туда же со срочным донесением из Плимута был отправлен курьер. Существует анекдот о том, что когда Флеминг докладывал лорду-адмиралу Хоуарду о появлении кораблей Армады, Дрейк с несколькими капитанами играл в шары. Услышав о появлении испанцев. Дрейк спокойно сказал: "У нас достаточно времени для того, чтобы закончить игру, а после этого разбить испанцев". Но это лишь исторический анекдот. Правда заключалась в том, что из-за сильного встречного ветра английские корабли не смогли 19 июля выйти из гавани Плимута и оказались в очень опасном положении. Ведь западный ветер благоприятствовал испанцам, и если бы герцог Медина Сидония был моряком, он смог бы оценить выгоды своего положения и приказал бы своим кораблям атаковать английский флот прямо в гавани Плимута или при выходе английских кораблей из этой гавани. Для иллюстрации приведу типовую тактику морского боя испанских кораблей. Испанец старался медленно приблизиться к кораблю противника и с близкого расстояния произвести пушечный залп орудиями одного из бортов. Затем испанцы брали судно противника на абордаж, привязавшись к нему крючьями и канатами, после чего в дело вступали испанские солдаты и истребляли или захватывали в плен экипаж вражеского судна. Испанские солдаты показали себя прекрасными бойцами, что они недавно и продемонстрировали всему миру в битве при Лепанто в 1571 году. Лорд-адмирал Хоуард старался не допустить повторения подобного сценария сражения. В этом ему должно было помочь то обстоятельство, что большинство английских кораблей было меньше испанских, но они обладали большей скоростью и манёвренностью. Кроме того, благодаря стараниям Хокинса английские корабельные пушки обладали значительно большей дальнобойностью, чем испанские, превосходили их в скорострельности, да и стреляли английские артиллеристы значительно точнее, так как проходили хорошую выучку.

В Англии подготовка к отражению испанского вторжения на местах шла, но довольно вяло, а приступить к централизованным мероприятиям без распоряжения королевы никто не решался. В начале мая 1588 года Елизавета I наконец осознала, что дальше лавировать между партиями мира и войны опасно. 10 мая был созван Тайный совет, на который пригласили высшие чины армии и флота. Присутствовавший на заседании Дрейк лаконично призвал присутствовавших к оперативной подготовке всех наличных сил страны: "Надо немедленно приступить к решительным действиям. В этом – половина успеха". На этом заседании после длительного обсуждения было принято несколько важных решений. Граф Лестер, командовавший сухопутными силами страны, должен был сконцентрировать двадцатитысячный корпус близ Тилбери. Ополчению центральных графств в случае опасности следовало собраться у Лондона. Милиция Восточной и Южной Англии должна была прикрывать на побережье места вероятной высадки испанцев. Чтобы пресечь возможное восстание английских католиков, их главарей следовало арестовать и изолировать на острове Эли. Наиболее жаркие дискуссии возникли вокруг использования военно-морских сил Англии. Вначале королева по совету своих министров хотела равномерно распределить корабли небольшими эскадрами вдоль южного побережья Англии. Моряки, в первую очередь Хоуард и Дрейк, резко протестовали против такого распыления сил, доказывая, что мелкие группы кораблей будут не в состоянии противодействовать Армаде. В результате было принято решение о разделении английского флота на три части: первая часть должна была базироваться в Плимуте, вторая часть должна была дежурить у восточной части Английского Канала (Ла-Манша), присматривая за действиями Александра Фарнезе, а третья оставалась в резерве. К этому времени усилиями Хокинса и Хоуарда удалось собрать 194 корабля – огромный флот! Однако более половины всех кораблей были слишком малы, чтобы представлять собой какую-либо опасность в морских сражениях. 30 кораблей представляли собой военно-морской флот королевы Елизаветы. Главнокомандующим английским флотом был назначен лорд-адмирал Чарльз Хоуард, а его заместителем – Френсис Дрейк. Пользуясь случаем, хочу заметить, что Чарльз Хоуард также широко известен под именем Говард Эффингем. Так что если вы, уважаемые читатели, найдёте в одном месте информацию о том, что английским флотом командовал Чарльз Хоуард, а в другом, - что Говард Эффингем, то знайте, что это один и тот же человек! Вскоре Хоуард привёл в Плимут свою эскадру, состоявшую из 34 кораблей и 8 пинасс. Он был обрадован, увидев здесь 40 хорошо экипированных кораблей Дрейка, и растроган тёплым приёмом. Хоуард в эти дни писал Уолсингему: "Я не могу сказать Вам, как сердечно и приятно сэр Френсис Дрейк держит себя, а также с какой преданностью он служит Её Величеству и мне, имея в виду пост, который я занимаю. Поэтому я умоляю вас написать несколько слов благодарности в частном письме к нему". Хоуард остался также доволен подготовкой и выучкой собранных Дрейком экипажей. Он писал лорду Берли: "Мой дорогой лорд! Здесь собраны прекраснейшие капитаны, солдаты и матросы, какие когда-либо были в Англии". Очень сильно лорда-адмирала беспокоила нехватка продовольствия на кораблях: запасов провизии хватило бы только на 18 дней плавания. Интендантские службы Адмиралтейства не смогли вовремя обеспечить корабли Хоуарда и Дрейка достаточными запасами провизии. Пришлось офицерам флота закупать необходимые припасы в Плимуте и его окрестностях. Эта задержка с продовольствием сорвала планы Дрейка, который хотел перехватить Армаду в Бискайском заливе и там потрепать её или напасть на один из испанских портов. Пока дул благоприятный ветер для вывода эскадры из гавани Плимута, не было достаточного количества продовольствия, а когда ситуация с продовольствием была урегулирована, сильный встречный ветер и высокие волны сделали вывод эскадры в океан слишком рискованным мероприятием. Но разведку в океане англичане вели постоянно, и во второй половине июня один их рейдер захватил у мыса Сан-Висенте несколько рыболовецких судов, капитаны которых дружно утверждали, что Армада вот-вот покинет Лиссабон. Капитан одного судна даже утверждал, что Армада уже вышла в море. Эта информация была немедленно доведена до сведения Хоуарда и Адмиралтейства. Лорд-адмирал был весьма обеспокоен: "Если это произошло несколько дней назад, мы скоро увидим их стучащимися в нашу дверь". К концу июня ветер переменился на более благоприятный, так что Хоуард смог вывести свою эскадру в море. А что же происходило в это время с Армадой? Армада начала выдвигаться из устья Тежу в море около 20 мая 1588 года, и этот процесс занял несколько дней. Численный состав Армады историки оценивают по-разному. Уинстон Черчилль в своём историческом труде сообщает, что Армада состояла из 130 кораблей: 24 галеона, 44 переоборудованных для ведения боевых действий транспортных корабля, 8 галер из Средиземного моря и большого количества транспортных судов. На борту этих кораблей размещались 2500 пушек и 30000 матросов и солдат. Но эти данные относятся к маю 1587 года. К маю 1588 количественный состав эскадры по некоторым данным увеличился до 144 кораблей, а больших галеонов теперь в ней насчитывалось уже 33 штуки. Английский историк Джон Грин в своей "Истории английского народа" утверждает, что Армада к моменту отплытия насчитывала 149 кораблей, в том числе 65 галеонов. Выход Армады из Лиссабона сопровождался пышными церемониями и торжественными молебнами по всей стране. Филипп II молился об успехе Армады по несколько раз в день, но Бог в 1588 году был явно на стороне англичан. Едва Армада собралась вместе и начала приближаться к Бискайскому заливу, как сильный шторм разметал её и заставил значительную часть кораблей с сильными повреждениями укрыться в Ла-Корунье. Больше недели ушло у испанцев на то, что разбросанные по океану корабли собрались в этом порту. Когда герцог Медина Сидония стал оценивать ущерб, причинённый штормом его Армаде, он пришёл в ужас и обратился к Филиппу II с просьбой отложить экспедицию на год. Александр Фарнезе в Нидерландах тем временем получил сообщение о выходе Армады в море и ориентировочную дату её прибытия в Кале или Дюнкерк. Он выдвинул собранный им 17-тысячный экспедиционный корпус к побережью и привёл подготовленные корабли в состояние готовности, разумно расположив их в разных портах. Ведь герцог Пармский собрал 300 судов для перевозки солдат и 70 – для перевозки лошадей. Опытные экипажи для этих транспортных судов набирались по всей Северной Германии. Кроме того, на побережье по приказанию герцога доставили 20000 пустых бочек для изготовления плотов и понтонов. Хоть и считается, что Александр Фарнезе не верил в успех вторжения в Англию, но подготовку он провёл весьма основательную. Время шло, а Армады всё не было, и герцог Парский не мог получить никакой достоверной информации о её судьбе – он ведь не знал, что сильный шторм притормозил шествие Армады. Держать подготовленную к войне армию в состоянии боевой готовности без чётко поставленной задачи было опасно, и герцогу пришлось немного ослабить боевую дисциплину и слегка рассредоточить свои силы. Хоуард, выведя свою эскадру в море, тоже был очень удивлён тем, что нигде не может обнаружить ни одного испанского корабля, кроме рыболовов, которые ничего не знали. Не встретив ни одного испанского военного корабля, англичане дошли до северного побережья Испании, но тут ветер резко переменился, так что Хоуард приказал своим кораблям возвращаться в Плимут, куда они и прибыли 12 июля. По странному совпадению Судьбы именно 12 июля герцог Медина Сидония получил от Филиппа II письмо с резким выговором за задержку экспедиции. Делать было нечего, и герцог приказал кораблям Армады выдвигаться из бухты Ла-Коруньи в море и двигаться в сторону Англии. 19 июля 1588 года капитан Томас Флеминг прибыл в Плимут на своей пинассе и сообщил, что обнаружил испанские корабли близ мыса Лизард, что в 60 милях к западу от Плимута. Сигнальные огни быстро разнесли эту информацию по всему побережью Англии и до Лондона. Туда же со срочным донесением из Плимута был отправлен курьер. Существует анекдот о том, что когда Флеминг докладывал лорду-адмиралу Хоуарду о появлении кораблей Армады, Дрейк с несколькими капитанами играл в шары. Услышав о появлении испанцев. Дрейк спокойно сказал: "У нас достаточно времени для того, чтобы закончить игру, а после этого разбить испанцев". Но это лишь исторический анекдот. Правда заключалась в том, что из-за сильного встречного ветра английские корабли не смогли 19 июля выйти из гавани Плимута и оказались в очень опасном положении. Ведь западный ветер благоприятствовал испанцам, и если бы герцог Медина Сидония был моряком, он смог бы оценить выгоды своего положения и приказал бы своим кораблям атаковать английский флот прямо в гавани Плимута или при выходе английских кораблей из этой гавани. Для иллюстрации приведу типовую тактику морского боя испанских кораблей. Испанец старался медленно приблизиться к кораблю противника и с близкого расстояния произвести пушечный залп орудиями одного из бортов. Затем испанцы брали судно противника на абордаж, привязавшись к нему крючьями и канатами, после чего в дело вступали испанские солдаты и истребляли или захватывали в плен экипаж вражеского судна. Испанские солдаты показали себя прекрасными бойцами, что они недавно и продемонстрировали всему миру в битве при Лепанто в 1571 году. Лорд-адмирал Хоуард старался не допустить повторения подобного сценария сражения. В этом ему должно было помочь то обстоятельство, что большинство английских кораблей было меньше испанских, но они обладали большей скоростью и манёвренностью. Кроме того, благодаря стараниям Хокинса английские корабельные пушки обладали значительно большей дальнобойностью, чем испанские, превосходили их в скорострельности, да и стреляли английские артиллеристы значительно точнее, так как проходили хорошую выучку.

Есть в деле № 374 и другие странные документы. Считается, что в Герасимовку последовательно прибыли районный уполномоченный ОГПУ Быков и помощник уполномоченного Карташёв. Они должны были воспользоваться убийством братьев Морозовых и первым делом организовать в селе колхоз. Герасимовка, в которой насчитывалось около сотни домов, до сих пор была бельмом для советской власти – там всё ещё не было колхоза. 12 сентября Карташёв составляет протокол № 4, в котором убийство братьев Морозовых приписывается группе чуждого элемента, то есть кулаков и подкулачников, правда, без указания фамилий обвиняемых или подозреваемых. Предусмотрительно! Там же сообщается о создании в Герасимовке колхоза (вступили 5 человек, в том числе и Иван Потупчик) и вступлении двух человек в комсомол взамен выбывшего из рядов пионеров Павла Морозова (о, счастливая для следователей находка!). Собрание крестьян также требует, чтобы пролетарский суд прибыл в Герасимовку и приговорил группу чуждого элемента, виновного в убийстве братьев Морозовых, "к высшей мере социальной защиты – расстрелу". Протокол об организации в Герасимовке колхоза был спешно отправлен в Тавду – ведь коллективизацию на Урале требовалось завершить в 1932 году. Забегая вперёд, сказу, что осуждённых по делу об убийстве братьев Морозовых расстреляли по статье 58.8 УК РСФСР 1927 г. Эта статья карала за "совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций". Представителем советской власти Павел Морозов не был, но его можно было выдать за пионера, то есть за члена революционной организации, что следователи и проделали. Скорее всего, Карташёв и Быков сначала и сами не оценили всю важность этого факта. Они проводили следствие, то есть аресты чуждого элемента. На месте убийства братьев Морозовых следователи так и не побывали. Зачем? Надо арестовывать всех подозрительных. Первым был арестован крестьянин Дмитрий Шатраков, который в предполагаемый день убийства ходил в лес с ружьём и собакой. Потом арестовали брата Шатракова, затем его отца и третьего брата. Санкция прокурора? Вы шутите! Какая санкция и какой прокурор? В деревне до сих пор нет колхоза – значит кругом полно классовых врагов. Бери любого и арестовывай, опираясь на революционное классовое чутьё. Всех арестованных при аресте и во время допроса избивали, так что неграмотные крестьяне, которые не понимали, чего от них требуют и в чём обвиняют, при таком ведении следствия могли показать что угодно. Но Шатраковы ничего показать не смогли. В это время, скорее всего, районные власти смекнули, что очень выгодно сделать Павла Морозова пионером, передовиком классовой борьбы, и, значит, первые враги у него должны были появиться в семье, тем более, что и доносил он только на родственников. Вот за родственников следователи теперь и взялись. Так как отец убитых братьев уже отбывал свой срок, то арестовали старика Сергея Морозова, деда убитых братьев, а заодно взяли и жившего напротив него Силина. Бабушку Ксению Морозову арестовали несколько позже, вместе с Данилой Морозовым и Арсением Кулукановым. Во время следствия арестовали и жену Кулуканова Химу, дочь Ксении Морозовой, но потом перепуганную женщину отпустили. Было арестовано ещё несколько человек, которых пытались выставить соучастниками убийства братьев Морозовых, и эти попытки продолжались даже во время суда. Арестовали крестьянина Рогова, а во время суда - Анчова, про которого газета "На смену!" тут же написала: "Анчов – вождь, идейный вдохновитель всей группы. Нет никаких сомнений в его центральной роли в гнусном преступлении". Но никаких улик против Анчова даже советские следователи не нашли, и больше его фамилия нигде не фигурировала. Арестовывали также крестьян из соседних деревень. Мезюхина арестовали за то, что он ещё за неделю до убийства заходил в избу своего знакомого Сергея Морозова. Дело в том, что именно у Мезюхина производили обыск по доносу Павлика, когда тот сделал донос на Силина. Следователи сначала решили, что Мезюхин решил отомстить Павлику Морозову и для этого вступил в сговор с Сергеем Морозовым и Данилой. Интересно, что во время очной ставки с Мезюхиным Сергей Морозов, Ксения и Данила подтвердили вину Мезюхина в организации убийства братьев Морозовых. Однако следователи по каким-то причинам отклонили кандидатуру Мезюхина из числа убийц. Вероятно, они просто хотели убедиться, что избиваемые крестьяне могут давать какие угодно показания. Пытались привлечь к суду и Ивана Морозова, отца Данилы. Его арестовали за покушение на жизнь уполномоченного по хлебозаготовкам и попытались привлечь к суду за подстрекательство к убийству братьев Морозовых. Из этого ничего не вышло, но Ивана Морозова позже всё равно осудили по другому делу, навесив на него ещё и уничтожение общественного скота. Ну, это понятно: зарезал крестьянин, например, своего барана, а весь скот ведь считается уже общественным, колхозным. Вот тебе и статья! Однако из всех арестованных перед судом предстали только пять человек: Кулуканов, Силин, Сергей Морозов, его жена Ксения и Данила. Главным обвиняемым в деле об убийстве братьев Морозовых сделали Арсения Кулуканова, хотя он прямого участия в убийстве принимать не мог, так как в тот день и в лесу-то он не был. Но следствие, а затем и суд так вопрос и не ставили. Кулуканов уже был однажды судим и приговорён к ссылке с конфискацией имущества. Правда, потом приговор суда был отменён, но газеты об этом не упоминали. Зато "Пионерская правда" написала, что "Кулуканов играл немалую роль, будучи одним из ведущих кулаков". А ещё Кулуканов боялся "дальнейших доносов органам власти со стороны Морозова Павла". Вот она основная улика! Ещё бы ему не бояться! Кулуканов был крёстным отцом Павлика, а после ухода Трофима из семьи он подкармливал детей Татьяны Морозовой. За еду и тепло Павел отплатил Кулуканову доносом. Естественно, Кулуканов был обижен на крестника, и ему припомнили, что он угрожал Павлу. Вот так Арсения Кулуканова сделали главным организатором и вдохновителем убийства братьев Морозовых, не слишком утруждаясь сбором улик. Ни во время следствия, ни на суде Кулуканов виновным себя не признал. Ксения Морозова, бабушка Павла, в убийстве ребятишек тоже никакого участия не принимала, но её приговорили к расстрелу за недоносительство. Ксения замочила окровавленную одежду и якобы спрятала нож за икону. С другой стороны, в следственном деле есть указания на то, что нож за икону спрятали Данила или дед. Что за кровь была на одежде Данилы, никого не волновало, и анализ крови произведён не был. А это ведь Данила накануне резал телёнка, которого Татьяна Морозова повезла в Тавду, и, скорее всего, на его одежде была телячья кровь. И на ноже тоже. На суде к обвинению в недоносительстве прокурором были добавлены показания десятилетнего Алексея Морозова, о том, что Ксения пошла по ягоды на то же место, куда пошли Павел и Федя. Следовательно, делал вывод прокурор, Ксения могла придержать ребят в лесу до прихода убийц. Могла! Алексей же, десятилетний малец, сидел всё время взаперти в избе, ничего не видел и не мог знать, но его показания суд учёл. Этих обвинений хватило для приговора Ксении Морозовой к расстрелу. Дед Сергей Морозов был выведен в суде одним из двух непосредственных убийц братьев Морозовых. Даже согласно обвинительному заключению Сергей Морозов значится как единоличник, но "по имущественному положению бедняк, имеющий одну лошадь, одну корову и один га посевов". Дед, конечно, был зол на Павла за то, что тот в старости лишил его одного из кормильцев-сыновей. Он в селе часто говорил о том, что Пашка опозорил его фамилию своими доносами. Однако зачем деду было убивать Пашку, если он знал, что основным доносчиком в Герасимовке является его другой внук, Иван Потупчик? Это, во-первых. Во-вторых, дед в своё время работал в жандармерии. Он должен был знать, что такое убийство, что такое улики и т.п. Если бы дед участвовал в убийстве детей, ему было бы совсем нетрудно утопить их тела в болоте, а затем и избавиться от окровавленной одежды. Однако даже кровь с ножа не была вытерта. На следующий день после убийства Сергей Морозов поехал в соседнюю деревню к старшему сыну Ивану. Следователи предположили, что дед сообщил Ивану об убийстве внуков, и на этом основании Иван Морозов был привлечён, как соучастник в убийстве детей. Однако в записях Соломеина сохранились показания свидетелей: "Морозов приехал домой вечером в воскресенье с милиционером Титовым". Получается, что это дед привёз в село милиционера для поиска внуков! Следователи не могли этого не знать, но на суде такие показания также не фигурировали. Сергея Морозова начали избивать ещё до ареста, и потом били очень часто, поэтому в деле есть сведения о том, что дед брал вину в убийстве ребят на себя. С другой стороны, имеется много свидетельств того, что на суде дед категорически отказался от данных на следствии показаний. Татьяна Морозова так описывает этот момент: "Дед на суде заявил:"Господа судьи, меня допрашивали – пятнадцать наганов лежало на столе. Били рукоятками до полусмерти". Судья спросил: "Кто бил?" - "А такие, как вы, только с наганами". Деду Морозову это не помогло, хотя никто не смог доказать его причастности к убийству. Единственной уликой против деда были показания Данилы, которые были получены не сразу. Вначале следователь Карташёв пытался добиться от Данилы показаний на деда, но тот по совету Сергея Морозова ото всего отпирался. Подсаженный к Даниле "наседка" тоже ничего не добился.

За месяц до кризиса Мировой кризис 1929 г. больнее всего ударил по Германии, но до самого краха никто ничего не подозревал. В стране господствовали настроения, которое лучше всего можно выразить словами президента нью-йоркской биржи, который за месяц до кризиса заявил: "По-видимому, мы уже навсегда покончили с экономическими циклами, какими мы их знали прежде". Канцлером? При первом свидании Гитлер не произвел на Гинденбурга никакого впечатления. Он сказал: "Этого человека назначить канцлером? Я его сделаю почтмейстером - пусть лижет марки с моим изображением". Социалисты не нужны! 24 марта 1933 года большинство рейхстага, 441 голос против 94, приняло решение о предоставлении канцлеру Гитлеру чрезвычайных полномочий на четыре года. После этого Гитлер обернулся к скамьям социалистов и крикнул: "А теперь вы мне больше не нужны!" Напоминаю, что в этот момент национал-социалисты имели в рейхстаге 288 мандатов, социалисты - 118, коммунисты - 81, остальные - 52 мандата. Муссолини и Гитлер_1 14 июня 1934 года Муссолини в Венеции встречался с Гитлером. Увидев своего гостя, сошедшего с самолета, Муссолини шепнул своему адъютанту: "Он мне не нравится". Муссолини и Гитлер_2 После переговоров Муссолини выразил свое впечатление о госте двумя словами - "болтливый монах". Папа? В мае 1935 года Лаваль посетил Москву. На переговорах со Сталиным он спросил: "Не могли бы вы сделать что-нибудь для поощрения религии католиков в России? Это бы очень мне помогло в делах с папой!" Сталин воскликнул: "Папа, а сколько у него дивизий?" Болтливый Лаваль Все же ограниченный франко-советский пакт был заключен, но на обратном пути Лаваль остановился в Кракове и присутствовал на похоронах Пилсудского. Там он встретился с Герингом и вел с ним самые сердечные беседы, в которых неоднократно выражал неприязнь и недоверие как к Советам, так и к Сталину. Немцы сумели эти высказывания моментально довести до сведения Сталина. У Стены плача После символического визита первого президента ФРГ в Иерусалим наступил перелом в международном отношении к Германии. По этому поводу Г. Марсель написал: "Когда Аденауэр встал на колени у Стены плача (в Иерусалиме), немецкая нация поднялась с колен".