Yorik

Кому еще? Когда король Станислав [бывший король Польши] назначил пенсионы некоторым бывшим иезуитам, г-н де Трессан спросил у него: "Не соблаговолит ли ваше величество сделать что-нибудь и для семьи Дамьена?" Он имел в виду, что орден иезуитов, запрещенный во Франции в 1764 году, был неоднократно замешан в убийстве монархов, а упомянутый Дамьен в 1757 году совершил неудачное покушение на Людовика XV. Я погиб! Маркиз де Вилькье (1601-1669) был в числе друзей Великого Конде. [Людовик де Бурбон, принц де Конде (1621-1669), один из крупнейших французских полководцев.] Однажды, в 1650 году [действие, напомню, происходит в правление регентши Анны Австрийской и кардинала Мазарини], когда он был еще капитаном гвардии и находился у г-жи де Моттвиль, пришло известие об аресте принца по приказу двора. Маркиз простонал: "Ах, я погиб!" Хозяйка удивилась: "Я знала, что вы - друг принца, но не думала, что такой близкий". Маркиз воскликнул: "Как! Разве вам не известно, что приводить такие приказы в исполнение полагается мне? Меня не позвали, - значит, мне не доверяют, это же ясно". Госпоже де Моттвиль возмутилась: "Мне кажется, что ваши опасения излишни: вы ведь не дали двору никаких оснований подозревать вас в измене. Радуйтесь же, что вам не пришлось сажать друга в тюрьму". Маркиз де Вилькье вынужден был устыдиться своих слов. Двор его ни в чем не подозревал, и с 1651 года он стал маршалом Франции. Грамматика важнее Однажды грамматист и член Академии Никола Бозе (1717-1789) неожиданно вернулся домой и застал свою жену в постели с неким учителем немецкого языка. Немец стал упрекать свою даму: "Я же вам говорил, что мне надобно уходить". Господин Бозе поправил его: "Что мне надобно уйти". Французский Митрофанушка Знаменитый писатель и духовный оратор Боссюэ (1627-1704) так и не смог научить Великого Дофина [Людовик де Бурбон (1661-1711), старший сын Людовика XIV, умерший раньше своего отца. - Прим. Ст. Ворчуна.] писать письма. Принц был очень нерадив в учебе, и все свои письма к графине дю Рур, своей фаворитке, неизменно заканчивал одной и той же фразой: "Король вызывает меня на совет". Когда графиню удалили от двора, один из приближенных спросил дофина, не огорчен ли он этим событием. Принц ответил: "Конечно, огорчен. Зато мне больше не придется писать ей записки!" Там хорошо, где вас нет! Господин де К. в обществе, где присутствовало несколько аббатов и епископов, распространялся о преимуществах английского образа правления. Аббат де Сегеран возразил ему: "Сударь, то немногое, что я знаю об этой стране, отнюдь не пробуждает у меня желания поселиться в ней. Уверен, что мне там было бы очень плохо". Господин де К. в простоте душевной ответил: "Именно поэтому эта страна и хороша, господин аббат". Венера и Вулкан Герцог де Шон заказал портрет своей молодой жены в образе Венеры и не мог решить, в каком виде ему самому позировать для парного портрета. Своими сомнениями он поделился с мадмуазель Кино (1700-1783), комической актрисой и хозяйкой литературного салона. Та посоветовала: "Велите изобразить себя Вулканом". Слово Чтобы не оскорблять слово "римлянин", Дюкло всегда называл современных римлян "итальянцами из Рима". Всегда есть причина Однажды во время любовного свидания Людовика XV с графиней де Эпарбе между ними состоялся следующий диалог. Король: "Ты жила со всеми моими подданными". Графиня: "Ах, государь!.." Король: "Ты спала с герцогом Шуазелем". Графиня: "Но он так влиятелен!" Король: "С маршалом Ришелье!" Графиня: "Но он так остроумен!" Король: "С Монвилем!" Графиня: "У него такие красивые ноги!" Король: "В добрый час!.. Ну а герцог д'Омон? У него-то ведь нет ни одного из этих достоинств". Графиня: "Ах, государь, он так предан вашему величеству!" [Герцог д'Омон (1723-1799) отличался глупостью и хромотой.]

О последних годах жизни Григория Орлов сохранилось не слишком много достоверных свидетельств, что, впрочем, и не удивительно — ведь он уже не был фаворитом, так что не до него было современникам. Есть сведения о том, что он в начале 1775 года после болезни выехал заграницу, но достоверных сведений о его поездке почти нет. Считается, что во время этого путешествия Григорий Орлов посетил Германию, Францию, Англию и, возможно, Италию. Князь мог путешествовать по заграницам в течение двух лет, но в конце того же 1775 года он вернулся в Петербург. Примерно в эти же года Григорий Григорьевич незаметно для себя влюбился в свою двоюродную сестру Екатерину Николаевну Зиновьеву (1758-1782), которая была фрейлиной Императрицы и дочерью петербургского коменданта Николая Ивановича Зиновьева (1706-1773), бывшего родным братом матери братьев Орловых, Лукерьи Ивановны. Молодая Катенька была умна, добра, мила и очень красива. Эта история наделала немало шума в то время. Родители Катеньки Зиновьевой умерли в 1773 году, и заботу о ней взял на себя Григорий Орлов. По свету тотчас же поползли грязные слухи о непозволительной связи князя со своей кузиной, и репутация Григория Орлова в этом вопросе работала на его врагов. Говорили, что Григорий Орлов изнасиловал свою юную двоюродную сестру и жил с нею, как с наложницей; что она будто бы забеременела от него, и т.п. Врагов и злопыхателей Григорий Орлов нажил себе к тому времени огромное количество. Когда же в 1777 году было объявлено о предстоящей свадьбе Григория Орлова и Катеньки Зиновьевой, это произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Российская православная церковь запрещает браки в такой степени родства, и Синод выступил с резким осуждением этого брака. Сенат издал постановление о немедленном разлучении молодых и заключении их в монастырь. Дело даже заслушивалось на заседании Государственного Совета, который поддержал решение Сената. На заседании Госсовета за князя Орлова заступился только граф Кирила Разумовский (1728-1803), который напомнил, что лежачего не бьют, и сказал: "Ещё недавно все мы считали бы себя счастливыми, если бы Орлов пригласил нас на свою свадьбу. А теперь, когда он не имеет прежней силы и власти, то стыдно и совестно нам нападать на него". Екатерина II немного позднее тоже заступилась за Григория Орлова; она заткнула всем рот, отменив постановление Сената и Государственного Совета. Императрица заявила, что её рука отказывается подписывать такую бумагу против человека, которому она столь многим обязана. Хотя и всё семейство Орловых было против этого брака, свадьба всё же состоялась в деревне в начале июля 1777 года. Екатерина II пожаловала княгиню Орлову статс-дамой, подарила ей свой портрет с бриллиантами, а в сентябре наградила свою новую статс-даму орденом святой Екатерины. Кроме того, императрица осыпала молодых множеством очень ценных и редкостных подарков. Недоброжелатели Орлова были в очередной раз посрамлены, а молодые вскоре отбыли на медовый месяц в Швейцарию. Вернувшись, они два года счастливо прожили в Петербурге. Жили Орловы без вызывающей роскоши, очень скромно и умеренно, особенно сам Григорий Орлов. Питались они достаточно просто, имели довольно обычный выезд, а на одежде Григория Орлова не было золотых и серебряных украшений. Но князь Орлов не допускал таких ограничений для своей жены, хотя лучшим украшением Катеньки были её красота и молодость. Тем не менее, в спальне Григория Григорьевича был небольшой музей, где он хранил все подарки от своей Государыни. О замкнутости жизни Орловых свидетельствует и Джеймс Гаррис (1746-1820) в сообщении в Лондон от 31 декабря 1778 года: "Князь Орлов не появляется при дворе уже три месяца, и то, что говорят оба брата, отнюдь не стесняясь в выражениях, свидетельствует об их разочаровании и раздражении, равно как и о том, что им нечего надеяться на возвращение прежнего своего положения". Хотя, как мы видим, Григорий Орлов полностью отошёл от всех дел и не появлялся при дворе, Потёмкин продолжал относиться к нему весьма враждебно. Это подтверждает, например, тот же Гаррис, когда он 3 июня 1779 года среди прочего сообщал в Лондон следующее: "Что касается князя Орлова, то представил он [Потёмкин] его как достойного одной лишь жалости по причине случающихся с ним паралитических колик. Не упустил он и случая высмеять даже женитьбу князя". Действительно, за год до свадьбы у Григория Орлова был удар, но он довольно быстро оправился, хотя прежнее здоровье к нему уже и не вернулось. А Потёмкин такими высказываниями только продемонстрировал мелочность, недостойную своего высокого положения. Вскоре чахоточные симптомы у молодой княгини усилились, и супруги Орловы снова уехали в Швейцарию. Княгиня также надеялась подлечиться на курортах и подарить Орлову наследника. Горный воздух помог мало, и в июне 1782 года Катенька умерла в Лозанне в возрасте 24 лет. Там её и похоронили. Державин на смерть княгини Орловой сочинил такие стихи: "Как ангел красоты, являемый с небес, Приятностьми она и разумом блистала, С нежнейшею душой геройски умирала, Супруга и друзей повергла в море слез". Григорий Орлов после смерти жены тронулся рассудком и впал в детство. В сопровождении братьев его перевезли в Москву, а затем в Нескучное. 15 ноября 1782 года Гаррис писал о болезни Орлова: "В настоящее время два весьма разнородных предмета живо волнуют Императрицу: ...во-вторых, печальное положение князя Орлова, который после нескольких месяцев отсутствия возвратился сюда в состоянии полного умопомешательства... Помешательство князя Орлова глубоко опечалило её. Говорят, что никогда ещё за всю свою жизнь не испытывала она столь жестокого и тягостного потрясения, как от сего ужасного происшествия, постигшего самого старого её любимца, который всегда занимал первое место если не в любовных её чувствах, то, несомненно, в её привязанности. Поведение Императрицы при сих обстоятельствах свидетельствует о безграничной нежности и вместе с тем чуть ли не о слабости её характера. Она категорически воспретила употреблять для излечения его жестокие меры и не допускает и мысли о том, чтобы запереть его в одиночестве, надеясь на исцеление мерами кротости, чего никогда ещё никто не видывал. Она не только дозволяет для него визиты, но и сама принимает его во всякое время, будь то в обществе или наедине, и даже при занятиях наиважнейшими делами. Состояние князя Орлова и бессмысленные его речи трогают её до слёз и удручают настолько, что уже до конца дня не может она ничем заниматься или даже найти отдохновение в развлечениях. Иногда ей приходится выслушивать самые тягостные слова, и несколько дней назад он вдруг выкрикнул, что угрызения совести лишили его рассудка, и что участие в одном весьма давнем деле навлекло на него праведный суд небес". Григорий Орлов вскоре последовал за своей женой, умерев в своём Нескучном под Москвой в ночь на 13 апреля 1783 года. Торжественные похороны состоялись 17 апреля. Отпевали Григория Орлова архиепископ Платон и Крутицкий епископ Амвросий. Из дома гроб вынесли четверо братьев Орловых в сопровождении многих знатных лиц. Гроб с телом князя Орлова хотели было положить на парадный одр, но офицеры-конногвардейцы выпросили разрешение донести гроб своего любимого командира до места его последнего пристанища. Сохранился список этих офицеров, вот он: ротмистр Давыдов; секунд-ротмистры: Сабуров, Князев, Муханов; поручики: Бибиков, Корсаков, Анненков; полковой обозный Новиков; подпоручики: князь Волконский, Давыдов, князь Оболенский; корнет Муханов. Какие фамилии! У ворот Донского монастыря братья Орловы приняли гроб от конногвардейцев и внесли его в церковь. После панихиды гроб с телом Григория Орлова был перевезён в подмосковное село Орловых Отраду. В литературе можно часто встретить сообщение о том, что останки всех Орловых были сожжены большевиками в Отраде в 1924 году. Да, Отрада была уничтожена в 1924 году, но дело в том, что гроб с телом Григория Орлова был в 1832 году перенесён в новгородский Юрьев монастырь и захоронен на северной стороне Георгиевского собора у западной стены рядом с братьями Алексеем и Фёдором. К сожалению, и от этих погребений ничего не сохранилось. P.S. Говорят, что после удаления Орлова Екатерина II спросила М.С. Перекусихину: "Что делают с иконой, которая потеряла свой лик от ветхости?" Перекусихина ответила, что такую икону сжигают. На что Императрица возразила: "Эх, Савишна! Ты русская женщина, знаешь все русские обычаи, а этого не знаешь: икону, у которой лик сошёл, на воду спускают".

Португальцы не спешили начинать штурм крепости. Вначале Андре Фуртаду устроил показательный спектакль: он организовал пышную встречу с саморином Каликута, во время которой он под звуки орудийного салюта обнимался со своим союзником на глазах двух армий. Во время этой встречи была разработана операция по захвату крепости Мараккар Котта, решены вопросы взаимодействия союзных сил и поделена будущая добыча. Португальцы потребовали себе голову Кунджали Мараккара IV и половину захваченного в крепости золота; вся остальная добыча, включая пушки и прочее имущество, доставалась саморину. Так как союзники узнали, что запасы продовольствия в крепости подходят к концу, то они решили не спешить со штурмом и хорошо подготовиться к этой операции. Саморин выделил португальцам пять тысяч рабочих, несколько слонов и необходимые строительные материалы. Португальцы использовали эти ресурсы для возведения укреплённой насыпи вокруг всей крепости Мараккар Котта и строительства штурмовых проходов от насыпи к крепостным стенам. Защитников крепости к этому времени оставалось немногим больше тысячи человек, а только в армии саморина было к тому времени более 12 тысяч солдат, да ещё прислали свои отряды правители Кочина и Каннанура, которых не слишком воодушевили призывы Кунджали Мараккара IV. Про силы португальцев я уже сказал, а вскоре к ним присоединилась ещё одна эскадра из Гоа в составе 11 каррак с сопроводительными судами и доставила около восьмисот португальских солдат и много пушек. Португальцы постепенно наращивали высоту насыпи, окружавшей крепость, и регулярно тревожили защитников крепости артиллерийскими обстрелами. Вскоре высота насыпи стала превышать высоту крепостных стен, и тогда Фуртаду велел установить на ней множество пушек, хорошо защищённых от обстрела со стороны осаждённых. Только теперь Фуртаду назначил решительный штурм крепости, и то после продолжительного артиллерийского обстрела Мараккар Котты. Португальцы не жалели пороху и ядер, так что вскоре в нескольких местах им удалось разрушить крепостную стену. Фуртаду приказал своим солдатам идти на штурм крепости, и саморин со своей стороны сделал то же самое – теперь он уже не мог оставаться в стороне. Португальцам на своём участке удалось проникнуть в крепость, но Кунджали Мараккар IV лично возглавил контратаку своих солдат, и им удалось вытеснить португальцев из крепости, при этом погибло несколько португальских офицеров и довольно много солдат. Узнав про отступление португальцев, воинство саморина тоже бежало от стен крепости. В этот критический момент Андре Фуртаду во главе резервного отряда португальцев пошёл на штурм крепостных стен. Ему удалось выбить защитников крепости с части внешнего периметра и заставить их обороняться уже внутри крепости, но окончательно сломить сопротивление защитников Мараккар Котты в этот день португальцам не удалось. Тогда Фуртаду велел продолжать артиллерийский обстрел крепости, чтобы расчистить дорогу своим солдатам, и вскоре португальцам удалось значительно повредить стену, которая отделяла городской базар от внешней крепостной стены. Ещё немного усилий, и португальцы смогут захватить крепость, - но тут прибыл корабль из Гоа с посланием от вице-короля Франсишку да Гамы, который приказывал Фуртаду немедленно прекратить осаду Мараккар Котты и возвращаться домой. Франсишку да Гама опасался, что очередная неудача португальцев окончательно похоронит их престиж в глазах всех индийцев и положит конец существованию Португальской империи. Кроме того, собрав столь значительные силы для захвата Мараккар Котты, португальцы очень ослабили свои позиции в Малакке, на Цейлоне и в других своих опорных пунктах, которым теперь угрожали голландцы, активно осваивавшие Индийский океан. Андре Фуртаду, со своей стороны видел, что крепость вот-вот падёт, да и саморин в это время отбыл в Каликут по поводу какого-то религиозного праздника, так что взятие Мараккар Котты без помощи местных союзников восстанавливало славу португальского оружия. Если же португальцы сейчас уйдут, то княжества Южной Индии примут это за знак слабости португальцев и объединятся против них, чего нельзя было допустить, и что упускал из виду Франсишку да Гама. Фуртаду решил созвать на совещание капитанов крупных судов и показал им письмо, полученное из Гоа. Капитанов не пришлось долго уговаривать, так как они собственными глазами видели плачевное состояние защитников крепости. Капитаны решили проигнорировать приказ вице-короля и единогласно проголосовали за немедленный штурм крепости. Вскоре после совета капитанов португальцы начали очередной штурм крепости, но осаждённые из последних сил сумели отразить и этот приступ. В это время к своим войскам вернулся саморин. Кунждали Мараккар IV узнал об этом и решил, что лучше уж сдать крепость саморину, так как у него оставалось всего лишь чуть более двух сотен солдат, способных носить оружие, и практически закончились боеприпасы и продовольствие. Он послал парламентёра к саморину и сообщил, что согласен сдаться на милость своего повелителя при условии, что тот не выдаст его и его людей португальцам. Саморин не только согласился выполнить эти условия, но он пообещал Мохаммеду Али (в глазах саморина тот не был Кунджали Мараккаром) полное прощение и возвращение ему должности Великого Адмирала. Мохаммед Али принял условия саморина и начал вывод своих солдат из крепости. В это время португальские солдаты начали атаку на оставляемый город. Солдаты саморина, возмущённые нарушением условий мирного соглашения, набросились на португальцев, а Мохаммед Али увёл своих солдат обратно в крепость. Саморину и португальским офицерам с большим трудом удалось предотвратить столкновение между отрядами союзников. Андре Фуртаду был обозлён тем, что добыча ускользнула из его рук, и опять повёл своих солдат на штурм крепости, и снова Мохаммед Али оказал португальцам ожесточённое сопротивление, но всё был вынужден отступить со своими сторонниками в цитадель крепости. При этом он продолжал вести переговоры с саморином о почётной сдаче. Время поджимало, и Фуртаду вроде бы дал согласие на проведение таких переговоров и не возражал против того, чтобы Мохаммед Али сдался саморину, а его солдатам сохранили жизнь. Кунджали Мараккар IV (Мохаммед Али) не слишком доверял португальцам и добился того, чтобы их священник поклялся на святых мощах – никакого вреда сдавшимся португальцы не причинят, и их соглашения с саморином нарушать не будут. 16 марта 1600 года войска саморина выстроились напротив ворот крепости, а неподалёку, как бы для наблюдения за перемирием, выстроились португальцы. Из ворот крепости вышли измождённые защитники и уцелевшие жители города. Саморин громогласно приказал, чтобы всех их накормили, обеспечили одеждой и отпустили на свободу. Каликутцы одобрительно зашумели и бросились выполнять приказы своего повелителя. Последним из ворот крепости вышел Мохаммед Али, и с поклоном положил свой меч к ногам саморина. В этот момент Андре Фуртаду, который стоял рядом с саморином, схватил пленника за руку и дёрнул его в сторону португальских солдат. Мохаммед Али попытался сопротивляться, но тут на него набросились португальский священник, который клялся о неприкосновенности пленных, и ещё один иезуит. Им удалось скрутить Мохаммеда Али и потащить его к лодкам, а португальские солдаты, заранее проинструктированные своими офицерами, открыли огонь из своих мушкетов по индийцам. Солдаты соморина, возмущенные таким предательством, и уцелевшие защитники крепости попытались отбить своего Адмирала, но силы оказались неравны, и к тому же на стороне португальцев оказался фактор неожиданности. Отстреливаясь, португальцы спокойно двинулись к своим лодкам, унося своих раненых, а главное, уводя с собой Кунджали Мараккара IV. Разгневанный саморин вынужден был смириться и начал успокаивать своих солдат. Во всей этой истории вызывает недоумение полное отсутствие среди действующих лиц флота, которым командовал Адмирал. Хорошо, Адмирал оказался заблокированным в своей крепости, но мы ничего не знаем о попытках индийских моряков деблокировать своего предводителя. Очень странно. Куда же исчез флот, который много лет наводил страх на португальцев? На обратном пути в Гоа соединение Фуртаду встретило ещё одного посланца от вице-короля: теперь Франсишку да Гама требовал, чтобы Фуртаду со своим флотом повернул к порту Коллам и обстрелял его. Вице-король просто хотел оттянуть триумфальное возвращение Фуртаду, но совет капитанов опять решил проигнорировать очередное послание вице-короля и рекомендовал Фуртаду, не задерживаясь, идти прямо в Гоа. В Гоа флот Андре Фуртаду был встречен с восторженным триумфом, несмотря на кислое отношение Франсишку да Гамы – ведь его братец опозорился при проведении подобной операции. Кунджали Мараккара IV вместе с его основными сподвижниками заключили в местную тюрьму, а иезуиты стали предпринимать попытки обратить заключённых в христианство. Однако все их усилия оказались тщетными, так как пленники уже познали на своём опыте, чего стоят клятвенные обещания христиан. Португальский суд приговорил всех пленников к смертной казни, а Мохаммеда Али (Кунджали Мараккара IV) – к четвертованию. Отрубленную голову героя португальцы засолили и возили по городам Южной Индии для устрашения местных жителей и их правителей. Так закончила свой путь знаменитая династия адмиралов, противостоявшая португальским колонизаторам весь XVII век.

Интересно, о каких проступках царя мог кричать Брут, если насилие над Лукрецией учинил Секст? Ведь Тарквиний очень заботился о благоустройстве города, довольно успешно воевал с внешними врагами. Скорее всего, недовольство квиритов вызвала налоговая политика царя, так ведь чтобы добыть денежек царь и повёл римлян на Ардею. Кроме того, римляне не желали сами вкалывать на работах по благоустройству города, а для найма работников у них не было средств. Со сходной ситуацией столкнулись и европейцы после Второй мировой войны, начали приглашать на работу турок и прочую дешёвую рабочую силу. Результаты вы все можете видеть. Молчу про Россию, где жадные работодатели в условиях сильной безработицы среди коренного населения приглашают орды наёмных трудяг из Средней Азии. Римляне же начали создавать свою Империю, чтобы за них работали рабы, но этот процесс начался ещё во времена Республики. Что-то я отвлёкся! За происшествие с Лукрецией отвечать должен был Секст Тарквиний. А изгнали почему-то Тарквиния Гордого. Правда, вместе со всем семейством и навсегда. Вот. В сходной с Овидием манере излагает историю Лукреции и Тит Ливий. Когда молодёжь выпивала у Секста Тарквиния, зашёл разговор о жёнах, и каждый стал нахваливать свою сверх всякой меры. Коллатин тоже включился в этот спор, стал доказывать, что его Лукреция лучше всех, об этом нечего и спорить, и в этом можно легко убедиться: "Отчего ж, если мы молоды и бодры, не вскочить нам тотчас на коней и не посмотреть своими глазами, каковы наши жены? Неожиданный приезд мужа покажет это любому из нас лучше всего". Все согласились с предложением Коллатина и поскакали в Рим, куда и прибыли поздним вечером. Царских невесток они "нашли проводящими время на пышном пиру среди сверстниц". Когда же все приехали в Коллаций, то "поздней ночью застали Лукрецию за прядением шерсти... сидела она посреди покоя в кругу прислужниц, работавших при огне". Победа в этом соревновании жён осталась за Лукрецией, но красота и добродетель этой женщины пробудили у Секста "грязное желанье насилием обесчестить Лукрецию". Пока же молодёжь вернулась в лагерь. Через пару дней Секст Тарквиний со спутником приехал в Коллацию, а поздно ночью обесчестил Лукрецию. Тут мы не находим ничего для нас нового. Утром Лукреция посылает вестников к отцу в Рим и к мужу под Ардею, с просьбой срочно прибыть к ней в Коллацию. Спурий Лукреций приехал вместе с Публием Валерием, а Коллатина встретили на полпути в Рим, куда он направлялся с Брутом. Прибывшие застали Лукрецию в спальне, и муж спросил: "Хорошо ли живёшь?" Тут Лукреция заплакала и ответила: "Как нельзя хуже. Что хорошего остается в женщине с потерею целомудрия? Следы чужого мужчины на ложе твоем, Коллатин; впрочем, тело одно подверглось позору – душа невинна, да будет мне свидетелем смерть. Но поклянитесь друг другу, что не останется прелюбодей без возмездия. Секст Тарквиний – вот кто прошлою ночью вошел гостем, а оказался врагом; вооружённый, насильем похитил он здесь гибельную для меня, но и для него – если вы мужчины – усладу". Все наперебой стали утешать Лукрецию, обвиняя насильника, но она отвергла все их доводы и сказала: "Вам рассудить, что причитается ему, а себя я, хоть в грехе не виню, от кары не освобождаю; и пусть никакой распутнице пример Лукреции не сохранит жизни!" С этими словами она достала кинжал и вонзила его себе в сердце. Тогда Брут вытащил из тела Лукреции окровавленный нож и сказал: "Этою чистейшею прежде, до царского преступления, кровью клянусь – и вас, боги, беру в свидетели, – что отныне огнём, мечом, чем только сумею, буду преследовать Луция Тарквиния с его преступной супругой и всем потомством, что не потерплю ни их, ни кого другого на царстве в Риме". Все по очереди поклялись на этом кинжале (что опять-таки, очень походит на жертвоприношение), а Брут стал вождём, призывающим пойти войной на царскую власть. Сначала он возбудил жителей Коллации, а потом с вооружённым отрядом двинулся на Рим, заперев городские ворота Коллации, чтобы информация о мятеже не достигла ушей Тарквиния. В Риме заговорщики во главе с Брутом привлекли народ на Форум, где Брут произносил зажигательные речи против произвола царя и, акцентируя внимание граждан на печальной судьбе Лукреции, ставшей жертвой насилия царского сына, призывал квиритов к вечному изгнанию всего рода Тарквиниев и запрещению царской власти в Риме. Так Брут добился постановления народного собрания об изгнании Тарквиния Гордого вместе со всем его семейством. Затем Брут во главе вооружённого отряда двинулся возбуждать солдат в военном лагере под Ардеей, но когда он узнал, что Тарквиний идёт на Рим, то пошёл со своими людьми кружным путём, чтобы избежать встречи с противником. В Риме власть оставалась в руках Спурия Лукреция, который приказал запереть все городские ворота и выставить стражу возле них. Тарквиния в Рим стражники не пустили, а в лагере солдаты радостно встретили Брута, который сообщил им о решении народного собрания, и изгнали из лагеря царских сыновей. А с кем же Тарквиний ходил к Риму? Секст Тарквиний ушёл в Габии, куда к нему прибыли и Тарквиний Гордый с другими сыновьями. После убийства Секста, Тарквинии нашли убежище в Цере, у других этрусков. В Риме прошли по центуриям выборы первых консулов, и ими стали Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин. Такую вот красивую, но не очень согласованную, историю стали предлагать власти государства современникам и потомкам про изгнание царей из Рима. Про некоторые неувязки в такой версии я уже говорил выше. В заключение я хочу рассказать о некоторых версиях, выдвигаемых историками относительно Лукреции и связанных с её именем событий. Например, венгерский историк Андреаш Алфёльди (1895-1981) считал, что историю о Лукреции сочинили где-то в III веке до Р.Х., чтобы затушевать очень неприятный для римского самосознания факт изгнания последнего римского царя этруском Порсенной. Профессор Джоселин Смолл (род. 1955) на основании изучения этрусских надгробных памятников высказала предположение, что Лукреция вовсе не была жертвой насилия; она покончила с собой, когда её бросил любовник. Та же Смолл высказала предположение о том, что Лукреция была старше Секста, и сама соблазнила красивого молодого человека. Примеры тому есть и в мифах (Федра, Дидона), и в истории. Сюда же следует отнести и проблему о наказании за прелюбодеяние. Согласно древнему праву в этрусских и италийских общинах насилие над жёнами или дочерьми каралось смертью. Поэтому Секст Тарквиний в истории с Лукрецией должен был погибнуть; он где-то в Габиях и погибает. С другой стороны римское право вплоть до середины I века до Р.Х. не делало различий между прелюбодеянием и насилием. С этой точки зрения Лукреция была виновна в прелюбодеянии не меньше Секста и должна была понести такое же наказание. Вот у Дионисия Галикарнасского Лукреция и отправляется в дом отца уже в траурной одежде, где отец (или муж) должен был покарать её. Вопрос о вине Лукреции даже не обсуждался, настолько для них всё было очевидно, а вставал вопрос лишь о мести насильнику. Но для придания большего драматизма этому сюжету Дионисий вложил кинжал в руку самой Лукреции, что позволяло связать эту историю с изгнанием царей. У Тита Ливия виден подход современного ему права, когда судебные власти уже начали разделять прелюбодеяние, совершённое по доброй воле или под угрозой применения насилия. В его изложении семейный совет пытается убедить Лукрецию в её невиновности, так как насильник угрожал ей мечом, да и Лукреция согласна с тем, что душа её невинна, но она просто не видит для себя другого выхода, кроме смерти, и призывает лишь отомстить насильнику. Овидий вполне резонно соотнёс историю Лукреции с ежегодными праздниками, привязанными к окончанию солнечного года. У римлян год длился 360 дней и начинался 1 марта. 23 февраля римляне праздновали Терминалии, означающие окончание года. Следующие пять дней выпадали из календаря, и их начинал Регифугий (24 февраля). Обряды и церемонии, совершавшиеся в эти дни, были посвящены древней процедуре ежегодного обновления царской власти, но обсуждение подобных вопросов уже выходит за рамки данной статьи. Желающим подробнее ознакомиться с подобными вопросами, отсылаю к прекрасной книге Дж. Фрезера (1854-1941) “Золотая ветвь”.