Yorik

О высшем свете Мирабо называл высший свет (французский) притоном, в посещении которого не стыдно сознаваться. Не он один высказывал подобные мнения. Маркиз де Лассе (1652-1738), военный и литератор, был очень мягким человеком, но очень хорошо знал высший свет. Он говаривал, что, если человеку предстоит провести целый день в обществе, то он должен проглотить на завтрак жабу - тогда до самого вечера ничто уже не вызовет в нем отвращения. Коварный граф Граф де Бисси (1721-1810) собирался порвать со своей любовницей маркизой д'Алигр (1730-1767), но нашел у нее на камине письмо, адресованное человеку, с которым она завела новую интригу. В письме маркиза писала, что она хочет пощадить самолюбие Бисси и постарается устроить так, чтобы он сам бросил ее. С этой целью она, наверно, и оставила письмо на каминной полке. Бисси решил притвориться, что ничего не знает, и еще полгода прожил с маркизой, докучая ей своими нежностями. У Ваших ног! Маршал де Виллар (1653-1734) до самой смерти был большим приверженцем вина. В 1734 году после начала войны за польское наследство он прибыл в Италию, чтобы принять там командование над войсками. Представляясь Сардинскому королю, маршал оказался настолько пьян, что не удержался на ногах и грохнулся оземь. Однако и в таком положении он не растерялся: "Прошу простить мой естественный порыв - я так долго жаждал припасть к стопам вашего величества!" Гадкий утенок В литературном салоне мадам Мари-Терезы Жоффрен (1699-1777) собирались энциклопедисты, и там царила атмосфера свободолюбия. Напротив, салон ее дочери маркизы де Ла Ферте-Энбо (1715-1791) отличался крайне реакционным духом. Поэтому мадам Жоффрен говорила о своей дочери: "Глядя на нее, я дивлюсь, как курица, высидевшая утенка". Оригинальная внешность Герцог де Вандом (1654-1712), говорил о герцогине де Немур (1625-1707), имевшей длинный нос и ярко-красный рот: "Она похожа на попугая, который ест вишню". Ах, эти предки! Граф де Шароле (1700-1760) застал у своей любовницы господина де Бриссака и сказал ему: "Выйдите!" Де Бриссак ответил: "Монсеньер, ваши предки сказали бы:"Выйдем!" Неотразимый довод Маршал де Бройль во время одного из сражений упорно не хотел покидать опасное место. Друзья доказывали маршалу, что он не вправе рисковать своей жизнью, но тщетно. Наконец генерал де Жокур подошел к маршалу и шепнул ему: "Не забывайте, господин маршал: если вас убьют, командование перейдет к господину де Руту". [Граф де Рут был самым бездарным из генерал-лейтенантов французской армии. - Прим. Ст. Ворчуна.] Осознав, чем это грозит армии, де Бройль немедленно покинул опасную позицию. Да где же их взять? Писатель Шамфор был удивлен бесстрастностью господина де В* и дал ему это понять. Де В* невозмутимо ответил: "Что может интересовать человека, который изведал всё? В своё время я, как и другие, был любовником светской дамы, игрушкой кокетки, забавой распутницы, орудием интриганки. Что мне ещё остаётся?" Шамфор посоветовал: "Стать другом хорошей женщины". Де В* возразил: "Ну, такие встречаются только в романах". Люди - порочны Одного весьма умного и одаренного человека спросили, почему он никак не проявил себя в дни революции 1789 года. Он ответил: "За тридцать лет я столько раз убеждался в порочности людей, взятых поодиночке, что уже не жду от них ничего хорошего и тогда, когда они собираются вместе". Ни нашим, ни вашим Маркиз де Сегюр (1724-1801) издал 22 мая 1781 года ордонанс, который запрещал лицам недворянского происхождения занимать офицерские должности. Этот ордонанс касался и артиллерии, но дело в том, что артиллерийским офицером мог быть лишь образованный человек, что и привело к забавному недоразумению. Аббат Боссю (1730-1814), математик, экзаменовал выпускников военных школ и аттестовал почти только одних простолюдинов. Геральдик Шерен (1762-1799) проверял их родословные и аттестовал одних дворян. Из сотни выпускников нашлось всего пять человек, удовлетворивших обоих экзаменаторов.

Если заговорить о печенегах, то большинство собеседников на основании знаний, полученных из школьных учебников, ответит, что это были злые кочевники, которые постоянно нападали на Древнюю Русь и подло убили князя Святослава. М-да, не густо. И действительно, о печенегах нам известно не слишком много, в основном, информацию о них мы получаем из русских летописей, данных археологических раскопок, а также из немногих упоминаниях о них в книгах средневековых авторов. Больше всего внимания печенегам уделил византийский император Константин VII Багрянородный (905-959, император с 945) в своём сочинении “Об управлении империей”. Установлено, что в начале и середине IX века печенеги кочевали в заволжских степях и в районе Приаралья, вступая в сложные контакты с другими кочевниками – венграми (уграми, мадьярами), гузами, половцами (кипчаками), - так что скорый контакт с Хазарским каганатом был неизбежен. В южнорусских степях печенеги впервые появились в 889 году, вернее, первое упоминание о них относится к этому году. Известно, что печенеги начали своё движение на запад в середине IX века и постоянно вытесняли венгров с занимаемых ими позиций до тех пор, пока венгры в самом конце IX - начале X века не укрепились в Паннонии. Печенеги в свою очередь были вытеснены с южной части хазарских земель племенами гузов (на Руси известны, как торки); часто упоминается, что гузы побили печенегов под влиянием хазарских денег. Произошло это не только по причинам постоянно менявшихся климатических условий в Степи. Печенеги частыми набегами немало досаждали правителям Хазарии, которые в союзе в гузами в 889 году разбили беспокойных соседей и вынудили большую часть печенегов перекочевать в Причерноморские степи, где те и пережили тяжёлое для себя время. Меньшая часть печенегов не нашла в себе сил для переселения, тем более, что в Степи свирепствовала засуха, подчинилась победителям и осталась кочевать среди них, как на это указывает Константин Багрянородный: "...в то время, когда печенеги были выгнаны из своей земли, некоторые из них по своей воле и по взаимному соглашению остались там и стали жить вместе с так называемыми узами и до сих пор находятся между ними". Появившись в южнорусских степях в 889 году, печенеги невольно опять стали соседями своих старых врагов, венгров. Хазары же хотели добить печенегов и для этого заключили союз с Византией; у Константинополя, в свою очередь, были напряжённые отношения с болгарами. В результате, решили привлечь ещё венгров, и 893 году союзные силы начали военные действия против болгар и заключивших с ними союз печенегов. К всеобщему удивлению большая коалиция потерпела чувствительное поражение, и особенно сильно пострадал хазарский экспедиционный корпус. На следующий год император Лев VI (866-912, император с 886) на своих кораблях переправил венгров через Дунай, и с их помощью удалось разбить болгар. Князь Симеон I (864-927, правил с 893) запросил мира, но не простил венграм такого коварства. Когда весной 897 года отряды венгров отправились в очередной набег за добычей, болгары и печенеги напали на беззащитные стойбища венгров. Во многих стойбищах они вырезали всех остававшихся мужчин и детей мужского пола, всех стариков, старух и младенцев, а сами эти стойбища уничтожили. Вернувшиеся венгры нашли разорённую землю и решили переселяться дальше – такова причина их появления в Паннонии. А печенеги, вытеснив венгров, расширили территорию своих кочевий до нижнего течения Дуная, став, таким образом, ближайшими соседями Руси и Хазарии и войдя в непосредственный контакт с Византией и Болгарией. С Русью и Херсонесом печенеги жили мирно, тем более что торговля с Херсонесом была им очень выгодна. На хазар же у печенегов был нарисован большой зуб. Византия почти сразу же оценила важность новой силы в Северном Причерноморье и старалась завоевать расположение степняков различными богатыми дарами – тканями и золотом. Недаром император Константин Багрянородный поучал своего сына: "Когда император ромеев находится в союзе с печенегами, то ни россы, ни турки [венгры] не могут идти войной на Ромейскую державу, не могут также требовать за сохранение мира больших и чрезмерных денег… опасаясь, что если они [греки] пойдут войной на ромеев, то… печенеги, будучи связаны с императором дружбой и повинуясь его посланиям и подаркам, могут легко напасть на землю россов и турок, поработить их жен и детей и опустошить их страну". Также и болгары "употребляют много усилий и труда, чтобы быть в мире и согласии с печенегами". Только живущие на Яике гузы "могут воевать печенегов". Печенеги, судя по сохранившимся этнонимам и топонимам, были тюрками, и антропологически мало отличались от темноволосых южных русов. За долгие годы мирного сосуществования многие русские люди овладели языком своих соседей, так что во время осады Киева в 969 году легко нашёлся отрок, владевший языком печенегов и внешне от них совсем не отличавшийся. Путешественник Ибн-Фадлан встречался с печенегами в начале X века и так пишет о них: "Они — тёмные брюнеты с совершен¬но бритыми бородами, бедны в противоположность гузам..." В середине X века византийцы уже хорошо знали печенегов (они называли их пачинакиты), и император Константин VII Багрянородный дал довольно подробное описание этого племени: "Да будет известно, что пачинакиты имели место своего обитания на реке Атил, а также на реке Геих, будучи соседями и хазар, и так называемых узов. Однако пятьдесят лет назад упомянутые узы, вступив в соглашение с хазарами и пойдя войною на пачинакитов, одолели их и изгнали из собственной их страны, и владеют ею до нынешних времён так называемые узы. Пачинакиты же, обратясь в бегство, бродили, выискивая место для своего поселения. Достигнув земли, которой они обладают и ныне, обнаружив в ней турок [венгров], победив их в войне и вытеснив, они изгнали их, поселились здесь и владеют этой страной, как сказано, вплоть до сего дня в течение пятидесяти пяти лет. Да будет ведомо, что вся Пачинакия делится на восемь фем, имея столько же великих архонтов. А фемы таковы: название первой фемы Иртим, второй – Цур, третьей – Гила, четвёртой – Хулпен, пятой – Харавой, шестой – Талмой, седьмой – Хопон, восьмой – Цопон..." Власть в каждом племени (феме) переходила не от отца к сыну, а к одному из двоюродных братьев или их детям, но никто не мог получить власть, не являясь членом племени. Подробно пишет Константин Багрянородный и о местах расселения печенегов: "Должно знать, что четыре рода пачинакитов, а именно: фема Куарцицур, фема Сирукалпен, фема Вороталмой и фема Вулацопон расположены по ту сторону реки Днепра по направлению к краям более восточным и северным, напротив Узии, Хазарии, Алании, Херсона и прочих климатов. Остальные же четыре рода располагаются по сю сторону Днепра, по направлению к более западным и северным краям, а именно: фема Гиазихопон соседит с Булгарией, фема Нижней Гилы соседит с Туркией [Венгрией], фема Харавой соседит с Росией, а фема Иавдиертим соседит с подплатёжными России местностями, с ультинами, дервленинами, лезанинами и прочими славянами. Пачинакия отстоит от Узии и Хазарии на пять дней пути, от Алании – на шесть дней, от Мордии – на десять дней, от России – на один день, от Туркии – на четыре дня, от Булгарии – на полдня, и Херсону она очень близка, а к Босфору ещё ближе". Легко понять, что кочевья печенегов располагались по-соседству с землями полян, древлян, уличей и волынян. Однако несколько десятилетий русские и печенеги уживались довольно мирно друг с другом. Летопись относит первый контакт русских с печенегами к 915 году (вероятно, до этого времени русские и печенеги мирно сосуществовали и торговали): "Приидоша Печенези первое на Рускую землю и сотворивше мир с Игорем идоша к Дунаю". Высказываются предположения, что русские просто откупились от новых соседей, а летописец об этом стыдливо промолчал, но возможно, что печенеги хотели иметь надёжный тыл во время дальнего похода. История повторилась в 920 году, но более летописи о подобных случаях не упоминают. А вот в 943 году печенеги выступают даже союзниками князя Игоря в его походе на Византию. Союзное войско дошло до низовий Дуная, но византийцы поспешили откупиться от них. Союзники честно поделили добычу, затем русские вернулись домой, а печенеги немного пограбили Болгарию. Мирные отношения между русскими и печенегами сохранялись вплоть до 969 года, то есть 80 лет между ними не было сколько-нибудь крупных военных столкновений. Наоборот, печенеги чаще всего выступали в роли союзников русских, и даже сыграли значительную роль в походе Святослава на Хазарию. Они не только участвовали в разгроме Итиля, но когда в 967 году Святослав отправился на войну с болгарами, печенеги довершали разгром хазар на Нижней Волге и Тереке. Этот факт подтверждают и сведения арабского историка Ибн-Хаукаля. Ситуация переменилась, когда Святослав в 967 году отправился в поход на Болгарию (что на Дунае). Лев Николаевич Гумилёв в своей работе “Древняя Русь и Великая Степь” разделяет печенегов по их кочевьям относительно Днепра на правобережных и левобережных и считает, что вместе со Святославом в поход на Болгарию отправились только правобережные печенеги. При этом не уточняется, что же делали в это время левобережные печенеги. Возможно, что они завершали разгром Хазарского каганата. В 968 году Святослав вёл настолько успешную войну с болгарами на Дунае (в союзе с печенегами и венграми), что в Константинополе забеспокоились. Многие историки считают, что именно с подачи Византии левобережные печенеги в этом же году подошли к Киеву и осадили его. Это было первое проявление агрессивности печенегов против русских.

Битва при Линкольне 2 февраля 1141 г. Король Стефан, конечно же, знал, что Ранульф де Жернон отправился за поддержкой, но он полагал, что по условиям зимнего времени его противники не сумеют достаточно быстро собрать значительные силы. Однако в данный отрезок времени сложилась такая ситуация, которая трагически опрокинула все расчёты короля. Стефан спокойно вёл осаду замка и готовился к решительному штурму. С этой целью он приказал развернуть строительство осадных машин, таранов и приставных лестниц, а также делал большие запасы метательных снарядов. Так как при штурме замка рыцарская кавалерия не слишком нужна, то численность этих подразделений постепенно таяла, и Стефан этому не препятствовал. Королю с середины января стали поступать донесения о том, что его противники собирают силы, и что Роберт Глостер принимает в этом деле активное участие. Но Стефан посчитал, что у него имеется достаточный запас времени, и продолжал спокойно готовиться к штурму замка. Он никак не готовился к сражению, так как не мог представить себе, что его враги соберут силы, достаточные для того, чтобы снять осаду с замка Линкольн. Поэтому и сторожевые разъезды короля действовали в окрестностях Линкольна спустя рукава. Именно такую ситуацию и описывает хронист Ордерик Виталий: "...король ежедневно пренебрегал вестями о наступлении врага и не верил, что они решатся на большое дело, и строил осадные машины и готовился штурмовать замок…" Тем временем, Ранульф де Жернон (граф Честер), и с его подачи Роберт Глостер начали активно собирать войска, призывая в союзники всех недовольных королём. Помимо большого количества рыцарей, мятежникам удалось набрать много пехоты, а также нанять приличный контингент валлийских лучников. Вполне вероятно, что в это же время мятежники связались и с императрицей Матильдой, извещая её о своих ближайших планах. Во всяком случае, следует отметить энергию и скорость, с которой граф Честер сумел организовать для отпора королю достаточно внушительные силы. Только для сбора войска из своих вассалов, из своих друзей, а также рыцарей, обиженных королём, Ранульфу пришлось проделать верхом несколько сотен миль. А ведь он ещё одновременно вёл переговоры с Робертом Глостером, императрицей Матильдой и другими важными лицами государства. Собранное по инициативе Ранульфа де Жернона войско в литературе и источниках называют по-разному. Часто говорят о войске сторонников императрицы Матильды, иногда его называют войском мятежников или войском графов. Последнее название с моей точки зрения не совсем справедливо, так как и на стороне короля Стефана сражались многие графы. Главным же фактором, объединившим этих рыцарей, двигавшихся к Линкольну, была ненависть к королю Стефану Нам точно неизвестно, как армия графов двигалась к Линкольну – единой колонной или отдельными отрядами. Более вероятным представляется второй вариант, по которому союзники соединили свои силы недалеко от Линкольна и внезапно 1 февраля 1241 года появились у переправы через канал Фоссдайк (Foss Dyke), недалеко от того места, где канал соединяется с рекой Уитем (Withem). Внезапно появившиеся рыцари легко опрокинули сторожевой дозор, который присматривал за переправой, что позволило армии графов спокойно переправиться на другой берег канала и выйти к стенам города Линкольна. Для короля Стефана появление вражеской армии было полной неожиданностью, но он и тут не стал готовиться к немедленному сражению, так как считал, что армия его врагов после долгого перехода нуждается хоть в кратковременном отдыхе. Однако графы Глостер и Честер настраивали свои войска на немедленное сражение. Они справедливо полагали, что находятся на вражеской территории, где не смогут найти для своей армии ни укрытий, ни запасов продовольствия. Поэтому армия графов в боевом порядке утром 2 февраля выдвинулась к Линкольну. Король же, получив известия о появлении противника, выслал отряд для защиты переправы через Фоссдайк (это решение короля явно запоздало и показывает, что он уже плохо ориентировался в сложившейся ситуации) и созвал военный совет. Мнения командиров королевской армии разделились. Часть из них советовала королю оставить сильный отряд для защиты города Линкольна, а с остальными силами отойти, собрать сильную армию и покарать мятежников. Они полагали, что армия для осады замка и армия для полевого сражения – это совершенно разные вещи. Другие командиры обращали внимание короля на то, что на 2 февраля приходится праздник Сретения, а потому следует заключить с противником перемирие и провести сражение несколько позже. Король Стефан был храбрым воином, но неважным стратегом. Он отклонил все подобные советы своих командиров и приказал готовить армию к сражению. Похоже было на то, что он приказал готовить к сражению и те части, которые непосредственно занимались осадой замка. Перед тем как описать построение армий противников замечу, что войско мятежников, то есть сторонников императрицы Матильды рвалось в бой, а у армии короля такого настроя не было. И вы, уважаемые читатели, скоро поймёте, почему. Численность армий противоборствующих сторон установить не удаётся даже приблизительно из-за противоречивости источников, однако большинство мнений склоняется к тому, что у короля было значительное преимущество как в рыцарях, так и в пехоте. Предполагается, что в сражении с обеих сторон участвовало не более восьми тысяч человек. Большинство же историков считают разумными значительно меньшие числа. Армия короля заняла более выгодное положение, расположившись на пологом спуске, начинавшемся сразу у городских стен. Она приняла традиционное построение, разделившись на три части. Король Стефан располагался в центре своих позиций. Он сражался в пешем строю и приказал спешиться своим рыцарям. Там же в центре расположилось и городское ополчение Линкольна. Правый флаг образовывала рыцарская конница, состоявшая из отрядов графа Ричмонда, графа Вустера (Галерана де Бомона), графа Норфолка и нескольких других. На левом фланге располагались фламандские наёмники Вильгельма Ипрского и отряд графа Вильгельма Омальского (1115-1179). Единого командования в королевской армии не было; так как сам король сражался пешим в первых рядах своей армии, то командующим неофициально считался Галеран де Бомон (граф Вустер). Но у других графов было своё мнение на это счёт. Кстати! В русскоязычной Википедии есть статья под названием “Битва при Линкольне”. Там говорится, что королевскими войсками командовали Галеран де Бомон, граф де Мёлан и граф Вустер. Sic! Дело в том, что все три названных персоны в 1241 году были одним и тем же человеком. Я попытался отредактировать данное место статьи в Википедии, но мне это почему-то не удалось – правка не прошла. Может быть, кто-нибудь из читателей возьмётся за это благородное дело. Хронист Генрих Хантингдонский (1090-1155) так описывает построение королевской армии: "Сам он [король] был пешим, и он поставил кругом себя плотно скучившееся войско рыцарей, чьих лошадей увели, и поместил графов с их людьми двумя полками [на флангах], дабы сражаться верхом. Но эти конные отряды были очень невелики, ибо ложные и искусственные графы привели немного воинов с собой. Королевский полк был наибольшим, хотя был он отмечен лишь одним знаменем, а именно принадлежавшим самому королю". Чуть дальше этот хронист прямо обвинит графов, сражавшихся на стороне короля в измене. Ему вторит и хронист Ордерик Виталий, который безосновательно утверждает, что "...некоторые из магнатов присоединились к королю лишь с горсточкой людей и услали большую часть своих вассалов, дабы добиться победы для своих противников. Этим они изменили своей присяге своему господину и справедливо могут быть осуждены как лжесвидетели и изменники". Хронисты зря обвиняют графов. Ведь при осаде замка конные рыцари не очень нужны. Нужны специалисты по осадным работам, нужны штурмовые отряды пехоты. А рыцари?.. Вот за более чем месячную осаду вассалы короля и сочли возможным распустить по домам часть своего рыцарского воинства, но ведь все прямые вассалы короля остались с ним. Ни один из графов или командиров отрядов не покинул короля, и все они принимали деятельное участие в подготовке к штурму замка, а потом и в сражении. Армия мятежников (сторонников императрицы Матильды) выстроилась напротив армии короля тоже в три части. Центральным отрядом командовал Ранульф де Жернон, который стремился поквитаться с королём. На правом фланге расположили валлийских лучников и наёмную пехоту. А левый фланг... Вот левый-то фланг и был главной ударной силой армии мятежников, так как там расположились так называемые “безземельные” рыцари, то есть те, кто был лишён своих владений королём Стефаном из-за поддержки императрицы Матильды или по каким другим причинам. Но был у мятежников ещё и достаточно сильный арьергард, которым командовал Роберт Глостер. Именно он и осуществлял общее руководство войсками мятежников во время этого сражения. Теперь вы достаточно ясно представляете себе состав армий сражающихся сторон. За что же было сражаться королевским рыцарям? Грабить было некого, так как ценного обоза у мятежников не было, да и большинство рыцарей в том войске никакой ценности с точки зрения выкупа не представляли – они же были “безземельными”. Как в точности происходило сражение 2 февраля 1141 г. установить совершенно невозможно из-за скудости и противоречивости источников. Даже проведя критический анализ всех источников можно лишь приблизительно восстановить ход сражения.

Король предполагал, что герцог Мединасели остался на острове Джерба и руководит обороной форта. Поэтому он объявил, что обязан помочь защитникам форта, так как они верно служат короне – мол, это его святой долг и т.п. И действительно, началась подготовка к новому походу на Джербу. Филипп II предполагал собрать в Мессине новый большой флот: 64 галеры, не считая транспортных судов, и погрузить на борт 14000 солдат, набранных в Италии. В Генуе следовало собрать большой груз пшеницы, для обеспечения всего этого воинства сухарями и галетами. Все эти приготовления были внезапно отменены самим королём уже 15 июня, так как 13 июня он получил сообщение от дона Гарсиа де Толедо из Барселоны о том, что герцогу Мединасели удалось благополучно вернуться на Сицилию. Причину отмены своих предыдущих распоряжений Филипп II объяснил тем, что по его сведениям у защитников форта имеются запасы продовольствия на восемь месяцев, а у турок – всего на два. Поэтому турки скоро сами снимут осаду, и никакой нужды в подготовке новой экспедиции на Джербу нет. А тем временем... Престарелый Анреа Дориа (1466-1560) сделал свой последний вклад в борьбу с мусульманами и посоветовал Филиппу II провести отвлекающую операцию в Леванте небольшим количеством судов. Это могло бы отвлечь турецкий флот на некоторое время из восточной части Средиземного моря. Вернувшийся на Сицилию герцог Мединасели активно взялся за строительство новых кораблей. Еще в апреле месяце на воду было спущено шесть галер, но к началу экспедиции на Джербу их просто не успели оснастить. Теперь же на верфях острова заложили ещё семь галер. И это были только первые шаги к восстановлению морского могущества Испании. Наконец, “проснулись” и французы. 25 июня 1560 года, через десять дней после того как была отменена новая экспедиция на Джербу, французский посол передал Филиппу II предложение о возможности выделения в распоряжение испанцев некоторого количества галер из Марселя, и даже войск. Герцог Альба в сентябре ехидно прокомментировал эту акцию французского правительства в письме к Филиппу II: "За последнее время, когда мы потерпели поражение при Джербе, мы ни разу не решались попросить [у французов] их галеры для участия в спасательной экспедиции, которую тогда планировало Ваше Величество, ибо неоднократно пытаясь прозондировать почву, я так и не почувствовал с их стороны такой предрасположенности, чтобы посоветовать Вашему Величеству обратиться с этой просьбой. Время прошло... и когда они увидели, что их помощь не нужна, их посол явился ко мне и сказал, что, если галеры потребуются, то они будут снаряжены". Французы, конечно же, были христианами, но они не хотели лишаться своих мусульманских союзников для борьбы с могущественной Испанией. Мы что-то позабыли о фактически брошенном на произвол судьбы испанском гарнизоне на Джербе. Командовал солдатами опытный и храбрый генерал Альваро де Санде (я уже упоминал его имя), который сумел наладить оборону форта и даже подавал на Сицилию вести о положении своих войск. Вести, впрочем, были не самыми обнадёживающими. Испанцы попытались создать для турок видимость подготовки новой экспедиции на Джербу, но правду утаить не удалось. Впрочем, сами турки не очень стремились к активным действиям на Джербе, так как в их лагере свирепствовали болезни. Курьер Пиале-паши, посланный в Стамбул, сообщил, что турецкие командиры не очень верят в возможность захвата форта. Вроде бы и в Стамбуле сейчас было не до Джербы, так как в Персии укрывался и находил поддержку мятежный Баязид, непокорный сын Сулеймана I. Турки на Джербе не спешили со штурмом форта, ограничившись только усилением блокады, но и это принесло свои плоды. Последнее датированное послание из форта во внешний мир отмечено 11-м июля. Продовольствия в закромах форта было достаточно, но вот с водой начались проблемы, так как у испанцев не было своего источника, а турки захватили и удерживали все близлежащие колодцы. Свои же запасы воды в форте из-за жары стали портиться. Альваро де Санде 29 июля возглавил вылазку своих солдат, предпринятую для пополнения запасов воды, но попал в плен к туркам. Злопыхатели генерала сразу же стали распространять версию о том, что де Санде пытался попросту бежать с острова. Но тут же возникает вопрос: а на чём? Оставшись без своего командира, гарнизон форта через пару дней сдался туркам. Генерал де Санде 6 августа, уже из плена, написал герцогу Мединасели, что в неудаче обороны форта виноваты солдаты: "Если бы я так же мог полагаться на людей, как когда-то на те войска, которыми я командовал, то мы одержали бы величайшую победу за многие годы". Ожье де Бузбек (1522-1592), посланник Империи в Турции с 1557 по 1562 годы, оставил такой портрет де Санде: "...тучный, страдающий одышкой, склонный к унынию..." Однако эта оценка плохо вяжется с тем генералом, который после своего освобождения из плена опять стал командовать неаполитанским флотом и храбро сражался с турками. Адмирал Д.А. Дориа собрал было флот возле Мальты и собрался атаковать Триполи, но, узнав о падении Джербы, поспешил вернуть свои галеры на оборонительные позиции. И не напрасно. Турки после взятия форта торжественно ввели свои корабли в гавань Триполи, а через несколько дней они продефилировали мимо Мальты и разграбили несколько поселений на южном побережье Сицилии. Вскоре победоносный рейд турецкого флота был остановлен приказом из Стамбула, когда султан потребовал немедленного возвращения кораблей. 1 октября флот Пиале-паши торжественно вошёл в гавань Стамбула, проведя перед султаном длинную вереницу пленников. 1560-й год стал годом наивысшего могущества турок не только в Средиземном море, но и вообще в истории Оттоманской империи. Европейцы полагали, что турецкий флот вернётся на следующий год, и уже подсчитывали свои возможные потери. Ведь мусульманские пираты и так уже настолько осмелели, что их корабли стали появляться у побережья Тосканы, а уж когда в конце декабря 1560 года прошёл слух о том, что в 1561 году турки собираются снарядить флот из 120 галер, то дерзкие набеги алжирцев продолжались и в условиях плохой погоды. Испанские власти вынуждены были ввести на средиземноморском побережье Испании и в Италии режим чрезвычайного положения из-за постоянной угрозы набегов североафриканских пиратов. А ведь весной ожидалось появление турецкого флота... В таких условиях ближайшие советники Филиппа II стали подавать ему прямо противоположные советы. Герцог Альба рекомендовал королю усилить береговые укрепления, в том числе и на островах, а также провести дополнительный набор в армию. Герцог Мединасели в свою очередь, едва вырвавшись из турецкой блокады, уже 9 июля писал королю: "Нужно извлечь силу из нашей слабости, и пускай Ваше Величество продаст нас всех с потрохами, меня первого, но оно должно стать хозяином на море. Тогда оно обеспечит покой и безопасность, и защитит своих подданных, иначе всё пойдёт прахом". Как мы уже видели, герцог со своей стороны старался сделать всё возможное для достижения этой цели. Вице-король Сардинии и ряд других авторитетов также призывают короля к восстановлению могущества испанского флота в Средиземном море. Более того, стали раздаваться призывы к восстановлению антитурецкой лиги в союзе с Венецией, при содействии Рима, разумеется. Призывать-то короля, разумеется, намного легче, чем предпринимать конкретные действия, но в условиях острого финансового кризиса, летнего неурожая и свирепствовавшей во многих государствах чумы, перспективы на 1561 год вырисовывались просто ужасные. А в начале 1561 года и из Турции стали поступать грозные вести: султан собирает громадный флот, с Персией заключено очередное перемирие и турецкая армия возвращается на родину. Герцог Мединасели 11 февраля полагает, что испанские владения в Северной Африке находятся под угрозой турецкого нашествия. 30 марта 1561 года на Корфу "увидели" громадный турецкий флот (не менее 100 галер), направляющийся к Триполи. Адмирал Дориа немедленно привёл в боевую готовность все имеющиеся в его распоряжении корабли. Но уже в начале апреля стали поступать первые сообщения о том, что турецкий флот планирует в этом году лишь экспедицию по защите побережья Леванта. И всё. Сообщения о таких планах турок множились, но лишь в июне христиане убедились в их достоверности и начали сворачивать оборонительные мероприятия. В Неаполе это сделали лишь в августе, а в Испании – и вовсе в сентябре. И действительно, турецкий флот из сорока (!) галер вышел из Стамбула в начале июля, дошёл до Модона, и 19 августа отправился обратно. Объяснить такую пассивность турок очень трудно, но это событие породило в Европе множество различных слухов. Аналогичную пассивность турецкий флот проявлял и течение следующих трёх лет, но это уже никого не удивляло. Более того, в 1562 году султан продлил перемирие с Империей и за выкуп освободил несколько знатных испанских военачальников, в их числе оказались Альваро де Сенде и Санчо де Лейва. Султану пока был нужен мир на западе, чтобы решить свои внутренние проблемы, связанные со сменой министров, Персией и поведением сыновей. Так что ближайшие пару лет турецкий флот был озабочен охраной Архипелага и побережья Леванта. Итак, турки подарили христианам четыре спокойных года, которые помогли испанцам восстановить свою мощь, и они провели их, в основном, в борьбе с пиратами. В 1565 году ситуация изменилась, но это уже совсем другая история...

На северо-востоке Германии, в городке Деммин есть небольшой музей, в этом музее есть один документ, совершенно ужасающий своим содержанием. 28 страниц исписанных именами – напротив них дата и причина смерти. Попробуйте выбрать фамилию просто тыкнув пальцем в лист: Гаут, Шуберт (мать и дочь), Райназ (мать и дочь) – напротив одна и та же дата – 8 мая 1945 года. Последние месяцы второй мировой. Победа, о которой так часто говорил Гитлер, кажется абсолютно нереальной (если вообще кто-нибудь думает о победе). Жители Деммина, население которого на тот момент составляло пятнадцать тысяч человек, решают покончить с собой, нежели жить в мире, управляемом не нацистами. Это было самое массовое самоубийство в истории Германии. Барбель Шрайнер, на тот момент ей было шесть лет, вспоминает, как чуть не стала жертвой массового безумия: «Я все еще помню реки, красные от крови. Если бы мой брат не остановил маму, она бы утопила нас обоих» – рассказывает она срывающимся голосом. Произошедшее в Деммине ужасно, но это не был единичный случай. Что еще ужаснее. Волна самоубийств прошла по Германии с января по май 1945 года. Точных цифр не существует, однако по подсчетам различных историков решение самим уйти из жизни приняли от десяти до ста тысяч человек. Частично это случилось потому, что, когда родители решали уйти из жизни, у их детей не было выбора. Так, например, поступил и Геббельс: он вместе с женой отравил своих шестерых детей. Историк Флориан Хубер, занимавшийся этой историей массового самоубийства, выпустил книгу «Дитя, пообещай мне застрелиться» (пер. автора), в которой подробно разбирает произошедшее. «На протяжении многих лет я учил историю и никогда не слышал об этом трагическом эпизоде. Однажды я увидел в книге сноску, в которой упоминалась та самая волна суицидов в последние месяцы войны, и я решил изучить эту тему» – рассказал Хубер в одном из своих интервью. К нему же мы и обратились с вопросом: «Что же заставило этих людей совершить самоубийство? Почему они стреляли в себя, вешались на деревьях и топились в реках? Что это? Боязнь репрессий победителей? Нацистский фанатизм? Или чувство вины за 12 лет национал-социализма и за 6 лет войны?» На что Хубер ответил следующее: «В этом случае, все эти факторы смешались в одно. Плюс наложился еще и психологический эффект, что сделало суицид почти инфекцией. Например, если вы, сидя в кафе, увидите, как все вдруг начинают убивать себя, то, возможно, и вы совершите суицид». Волна самоубийств прошла по всей Германии. Однако почему же сильнее всего она задела такие районы, как Деммин (на востоке страны)? Объяснение этому очень простое – география, превращающая такие городки в ловушку, из которой невозможно выбраться. Событие произошло после того, как советские войска начали штурм города. Деммин был расположен между реками Пене и Толлензе и, как только советские войска начали вытеснять нацистов, раздался звонок от высшего командования с приказом взорвать мосты. Таким образом жители оказались заперты в черте города без путей отступления. Боясь ярости русских, около 1200-2500 жителей города Деммин покончили жизнь самоубийством. Некоторые матери бросали своих детей в ледяную воду двух рек, прежде чем прыгать вслед за ними. Когда Красная армия входила в город, жители Деммина впали в панику настолько, что очистка рек от тел длилась с мая по июль того же года, а некоторые очевидцы помнят, как все деревья были увешаны самоубийцами… Деммин был, наверное, самым ужасным массовым актом суицида в 1945 году, однако не единственным. В Берлине было зарегистрировано 7000 актов, четыре тысячи из которых произошли в апреле. Хубер в своей книге собирает случаи, когда самоубийство совершалось во имя идей национал-социализма. Например, история профессора Йоханесса и его жены. В 1937 году профессор начал писать дневник, в котором было все, что с ним происходило за все восемь лет – 9 мая 1945 года появилась последняя запись: «Кризис закончен. Орудия затихли». В тот же день Йоханесс застрелил свою жену, а затем пустил пулю себе в голову, перед этим оставив запись: «Кто будет помнить нас? Кто знал, как нам стоит поступить? Был ли какой-то смысл в этом всем?»