Yorik

Александр Блок в последние годы жизни О немецких романтиках (Тик, Новалис, Брентано, Гофман и др.) Блок говорил так: "У них нет настоящего величия. Кое-что они увидели в туманах. И в наших снах это было... У них невыразительные лица. С такими лицами нельзя достичь величия. Нет, я серьезно говорю. Они настоящего величия не достигли, не могли достигнуть... Один Брентано - иной. Он мог больше, но как он кончил!.. А Гейне все знал, все помнил, ни одного голубого цветка не забыл..." 4 января 1921 года Н. Павлович справляла второе в Петрограде новоселье. В гостях у нее были Мария Константиновна Неслуховская, Владимир Сергеевич Городецкий, химик Фокин и Блок. Пили разведенный спирт (от Фокина, химик же) и какое-то вино. Дурачась, Неслуховская стала спрашивать Блока: "По каким местам шаталась Незнакомка?" Блок обстоятельно, говоря полными предложениями, отвечал: "Незнакомка шлялась..." Так и говорил, и точно указывал места и мосты: "Это мост в конце Зелениной улицы, соединяющий Петроградскую сторону с Крестовским островом. На углу Зелениной улицы и Колотовской набережной был трактир..." Тогда же Блок признавался: "Я раньше страшно пил. Бывало так, что падал без чувств и валялся где-нибудь. Сейчас совсем почти не пью". Но Блок еще был способен к шуткам. Однажды его спросили: "А как вы почувствовали славу?" Он ответил: "Развратился и перестал подходить к телефону". Блок не позволял своим домашним говорить, что его нет дома, когда он бывал дома, надо было говорить правду: он занят, он не может подойти или принять. Он считал, что правдивость должна быть и в пустяках, иначе не сможешь говорить правду и в большом, в основном. Осенью 1920 года в переполненном трамвае: "Как надену кепку и войду в трамвай, сразу хочу толкаться". Однажды Блок в Шахматове работал в саду. Подошла нищая старуха и стала жаловаться на боль в босых натруженных ногах. Блок тут же снял свои башмаки и отдал ей. Осенью двадцатого года как-то зашел разговор о Мережковских и других эмигрантах. Блок заметил: "Я могу пройти незаметно по любому лесу, слиться с камнем, с травой. Я мог бы бежать. Но я никогда не бросил бы России. Только здесь и жить, и умереть". В начале июня 1921 года уже больному Блоку страшно захотелось в Стрельну, к морю. Ходил он тогда уже с трудом, но взял палку и кое-как добрел до трамвая. В тот день у залива было тихо и очень хорошо. Он долго просидел один, а вернулся и окончательно слег.

Бумажные деньги (ассигнации) в России поступили в обращение с 1 января 1769 года по специальному указу императрицы Екатерины II. Ассигнации были четырёх номиналов (25, 50, 75 и 100 рублей) и печатались на бумаге одного цвета и одной и той же краской, правда с водяными знаками и глубоким тиснением. Поэтому любители почти сразу же начали подделку этих денежных знаков, в основном, переделывая номинал ассигнации 25 рублей в 75 рублей. Первыми вошли в историю сержант Шулепин и канцелярист Николаев, подделавшие девяносто 75-рублёвых ассигнаций. Они соскребали цифру “2” и заменяли её цифрой “7”, а слово “двадцать” заменяли словом “семьдесят”. Это было не очень приятно для государства, но изготовление фальшивых ассигнаций в начальный период ещё не приняло массовый характер. Так в 1776 году было обнаружено в обращении всего 15 фальшивых ассигнаций, а с 1771 года выпуск ассигнаций номиналом в 75 рублей был прекращён. В том же 1776 году была предотвращена первая попытка массового вброса фальшивых российских ассигнаций. Расследование производства фальшивых ассигнаций носило закрытый характер, документы по этому делу так и не были опубликованы, так что по некоторым пунктам возможны различные толкования в зависимости от того, какая служба приписывала себе заслугу в раскрытии этого преступления. Из высокопоставленных лиц Российской Империи в этой истории активное участие принимали: граф Никита Иванович Панин (1718-1783), руководитель коллегии иностранных дел и по совместительству глава российской контрразведки; князь Александр Алексеевич Вяземский (1727-1793), генерал-прокурор, контролировавший финансовые дела Империи, а также и внутренние дела. От каждого из этих вельмож и происходят две версии событий, часто противоречащие друг другу. Версия генерал-прокурора князя А.А. Вяземского Жил в Петербурге француз Ф. Шампоньоло, который в своё время служил во французской армии, потом через Польшу перебрался в Россию, где он какое-то время служил то ли в в российской армии, то ли у графа Захара Чернышёва. Вскоре он со службы уволился, женился на какой-то вдове-француженке и осел в столице. Определённых занятий Шампаньоло не имел и, по слухам, жил за счёт одной из своих любовниц. После 1771 года госпожа Шампаньоло два раза выезжала в Голландию на отдых, и после второй её поездки в петербургскую полицию поступил анонимный донос. Не совсем ясно, откуда поступил этот донос – из Голландии, Германии или госпожу Шампаньоло засекли российские "доброжелатели"? В этом доносе утверждалось, что в Гааге госпожа Шампаньоло вовсе не отдыхала, а связалась с международной шайкой фальшивомонетчиков, чтобы наладить заграницей массовое изготовление российских ассигнаций. Дело попало в руки генерал-прокурора Вяземского, который велел установить слежку за госпожой Шампаньоло и её мужем. По своим каналам князь Вяземский установил, что Ф. Шампаньоло наладил в Любеке печатание ассигнаций номиналом в 25 рублей и собирается летом 1776 года переправить первую партию фальшивых денег в Петербург. Примерно в это же время Н.И. Панин получил от российского посланника в Голландии князя Дмитрия Алексеевича Голицына (1734-1803) сообщение о том, что в Голландии (!) образована типография, в которой печатают фальшивые российские ассигнации. Князь Голицын сообщал, что голландское правительство не имеет к этой афёре никакого отношения, и что это орудует международная шайка фальшивомонетчиков. До Голицына дошли слухи о деятельности этой шайки, ему удалось выйти на гравёра и “за рюмкой чая” и за приличную сумму настоящих денег (не российских) ему удалось выудить из гравёра некоторые сведения. Но гравёр ничего не знал ни о количестве напечатанных ассигнаций, ни о времени их переправки в Россию. По версии Вяземского, Панин передал эту информацию императрице, которая и ознакомила с ней министра внутренних дел. На этом участие Н.И. Панина в раскрытии данного дела и заканчивается. В начале октября в Петербург из Гааги (с заходом в Любек) прибыл почтовый парусник. Груз на имя госпожи Шампаньоло, по документам – кружева, был задержан таможенниками и вскрыт полицией в присутствии свидетелей. В четырёх посылках было обнаружено фальшивых ассигнаций на сумму более чем в двенадцать миллионов (!) рублей. Величина указанной суммы вызывает сомнение, так как она значительно превышает годовую эмиссию российских денежных знаков. Господин Ф. Шампаньоло был арестован (в Любеке или в России?) и через некоторое время скончался в тюрьме при невыясненных обстоятельствах. Госпожа Шампаньоло призналась в попытке ввоза в Империю фальшивых денег, но категорически отрицала причастность к этому делу какого-нибудь иностранного государства, что особенно интересовало князя Вяземского. Госпожу Шампаньоло, её брата и мать приговорили к высылке из России без права возвращения. Версия графа Н.И. Панина По этой версии, всё дело с фальшивыми ассигнациями проходило по ведомствам контрразведки и коллегии иностранных дел, а князя А.А. Вяземского по мере надобности лишь информировали о ходе расследования. Информацию для размышления Никита Иванович Панин получил от прусского посланника графа Виктора Фридриха фон Сольмса (1730-1783), который сообщал о недавнем знакомстве своего секретаря-швейцарца с господином Курантом из Невшателя. Этот Курант был живописцем и гравёром и приехал в Россию с надеждой заработать денежку. Дела в Петербурге у Куранта шли не слишком блестящим образом, пока он не встретил отставного француза по имени Ф. Шампаньоло, который нуждался в услугах гравёра. Шампаньоло сделал Куранту очень заманчивое предложение, связанное с поездкой в Польшу, но гравёр не должен был быть слишком любопытным и интересоваться подробностями этого дела. В награду Шампаньоло посулил Куранту сорок тысяч рублей (ассигнациями!) и чин подполковника в польской армии. За Шампаньоло, как за иностранцем и человеком с сомнительной репутацией, люди Панина время от времени присматривали, но пока ни в чём серьёзном он замечен не был. Полученная информация встревожила Панина, и он доложил о причинах своего беспокойства императрице. Екатерина II решила, что причины для беспокойства у Панина есть, рекомендовала Шампаньоло арестовать и основательно допросить. Чуть позже императрица передумала и порекомендовала завербовать Куранта, чтобы тот напоил Шампаньоло и выведал у последнего суть их предприятия. Н.И. Панин избрал третий путь действия: он встретился с Курантом и после дружеской беседы уговорил швейцарца оказать услугу российской короне, выведав планы заговорщиков. Взамен Курант мог рассчитывать на милость императрицы, чья щедрость всем хорошо известна. Курант не стал кочевряжиться и согласился сотрудничать с российскими спецслужбами. Он обещал всю полученную информацию передавать российским зарубежным агентам, для связи с которыми Панин сообщил ему специальный пароль. В качестве аванса курант получил 300 золотых червонцев. В середине мая 1776 года Шампаньоло с Курантом сели в Кронштадте на корабль и отправились в Любек. Пока эта парочка добиралась до Голландии (по другим данным – до Льежа), Н.И. Панин попытался обнаружить в России других сообщников фальшивомонетчиков, в первую очередь среди французов. Однако, как выяснилось, французский посланник маркиз де Жюинье и секретарь посольства шевалье де Корберон (1748-1810) больше всего интересовались прекрасными дамами Петербурга. Такая информация была получена не только путём наружного наблюдения за французскими дипломатами, но и от служащих посольства, многие из которых были подкуплены российскими спецслужбами. В конце июня 1776 года в Петербург пришло первое донесение от Куранта, в котором тот сообщал, что ему поручено создание рисунка клише для печатания российских ассигнаций, а также он должен был руководить работами по изготовлению (покупать дорого, да и засветиться можно) печатного станка. Курант также сообщил, что фальшивые ассигнации будут пересылаться морем на имя жены Шампаньоло или её сообщникам, одного из которых звали Фазер; сообщил Курант и имена курьеров, которые будут доставлять деньги в Петербург. Полученная информация оказалась очень ценной, и с помощью ведомства князя А.А. Вяземского удалось обнаружить в Москве не только этого Фазера, но и установить личности двух его сообщников. Тем временем фальшивомонетчики напечатали ассигнаций на 250 тысяч рублей, и эти деньги следовало переправить в Петербург. Из Любека. Заодно было решено переправить в Любек и подпольную типографию. Узнав о планах фальшивомонетчиков, Н.И. Панин развил бурную деятельность. Во-первых, он поручил российскому резиденту в Любеке добиться содействия властей города в аресте фальшивомонетчиков, или чтобы они закрыли глаза на некоторые события, которые могут произойти в городе. Любек слишком много зарабатывал на потоке российских туристов, чтобы проигнорировать такую просьбу. Во-вторых, был организован специальный рейс в Любек и Гамбург фрегата “Св. Марк”, на котором среди обычных пассажиров присутствовала специальная группа для поимки и доставки в Петербург всей шайки фальшивомонетчиков; этим кораблём и группой захвата командовал капитан Иван Осипович Селифонтов (1743-1822). Данная поездка была лишь незначительным эпизодом в славной биографии И.О. Селифонтова, который позднее дослужился до звания генерал-поручика, стал сенатором и занимал весьма важные посты в Российской Империи. Для подстраховки Панин предупредил российского посланника в Варшаве князя Николая Васильевича Репнина (1734-1801) о тех мерах, которые тот должен был предпринять, если бы фальшивомонетчикам удалось скрыться от Селифонтова. План поимки фальшивомонетчиков был одобрен Екатериной II, но оказался под угрозой срыва из-за чрезмерного усердия тогдашнего командора Кронштадта вице-адмирала Самуила Карловича Грейга (1736-1788). По подозрению в провозе контрабанды был арестован один из курьеров Шампаньоло по фамилии Сен-Симон, чьи данные в одном из донесений сообщил Курант. Грейг был в курсе проводимой операции, арестовал этого Сен-Симона и стал на допросах выявлять каналы связи фальшивомонетчиков с Россией. Н.И. Панин узнал об этом аресте, заволновался и послал императрице доклад, в котором просил содержать арестованного Сен-Симона в строгой изоляции: "В настоящий момент всего нужнее, для сохранения в непроницаемости сей важной тайны, избегать всех тех мер, кои бы о сведении Шампаниолова злодейства ему или которому ни есть из его сообщников могли дать некоторое подозрение чрез какую-либо в здешней публике огласку". Екатерина II согласилась с доводами Панина и приказала Грейгу надёжно изолировать арестованного курьера от любых контактов с внешним миром, а сам факт его прибытия и ареста тщательно скрывать до тех пор, пока “Св. Марк” не прибудет в Любек. Когда во второй половине сентября 1776 года фрегат Селифонтова прибыл в Любек, там оказался только Курант с печатным станком, напечатанными ассигнациями и прочими причиндалами подпольной типографии. Всё это погрузили на “Св. Марка”, который отправился в обратный рейс. До Гамбурга фрегат не дошёл “по техническим причинам”. Шампоньоло что-то заподозрил, вероятно, не получив вовремя весточки от Сен-Симона, и бежал в Данциг, но был перехвачен людьми князя Репнина. После ареста Шампоньоло сразу же сознался в своей преступной деятельности арестовавшему его офицеру. По непроверенным слухам он позднее покончил жизнь самоубийством в следственной тюрьме. Или ему помогли в этом. Жена Шампаньоло и её сообщники были арестованы, но так как даму не удалось арестовать с поличным, то её вместе с матерью и братом позднее просто выслали из России. Так как поток фальшивых денег не прекращался, в 1780 году был запрещён ввоз и вывоз ассигнаций в страну. Куранта наградили некоей суммой денег, но он с раздражением и обидой покинул Россию, так как рассчитывал на большее. Следующее крупное дело о фальшивых ассигнациях в России связано с арестом в 1783 году иностранных подданных братьев Аннибала и Марка графов Зановичей: первого – за ввоз фальшивых ассигнаций в Россию, а второго – за недонесение о преступной деятельности первого. Но это уже другая история.

Печенеги и Русь Впрочем, этот конфликт разрешился без кровопролития. Киевляне послали гонцов к Святославу на Дунай и за подмогой к воеводе Претичу. Точно мы не знаем, где находился Претич в указанное время, но известно, что он довольно быстро прибыл к Киеву на кораблях и вынудил печенегов отойти, заключив с ним мир. Когда Святослав прискакал в Киев, ситуация была уже под контролем. Об этом я уже писал в http://arkaim.co/topic/435-023-pechenegi-u-sten-kieva/ В 969 году Святослав вернулся на Дунай, воевал с болгарами, а рядом с ним по-прежнему сражались печенеги, которые оставались в Болгарии вместе с русскими. Очевидно, что какая-то кошка всё же пробежала между Святославом и печенегами. Именно, против Святослава, а не против всех русских, были направлены действия печенегов в 971 году. Вообще, вся история с гибелью Святослава в летописном изложении выглядит очень странно, и все попытки историков объяснить произошедшее, основываясь на данных древних источников, мне кажутся совсем неубедительными. Впрочем, судите сами. В 970 году войско Святослава потерпело жестокое поражение от армии нового императора Иоанна Цимисхия (925-976), но византийцы мудро не стали уничтожать разбитого врага, а позволили русским вернуться домой и даже снабдили их зерном на дорогу. Византийцы не хотели резко менять расстановку сил в регионе, так как существующее положение их вполне устраивало. Судя по всему, печенегов при Святославе в 971 году уже не было, так как источники сообщают о том, что конница у русских отсутствовала. Известно, что после поражения у Аркадиополя в 970 году Святослава покинули венгры, которые вернулись на родину. Вероятно, точно также поступили и печенеги, вернее, остатки их корпуса, так как в этом сражении именно печенеги понесли наиболее тяжелые потери. Здесь, конечно, и могут крыться причины недовольства печенегов, так как они потеряли много людей и лишились надежды на добычу в этом походе. Более того, как сообщают источники, во время мирных переговоров, русские попросили от Цимисхия гарантий свободного прохода через кочевья печенегов, чтобы император попросил печенегов пропустить русских. Почему? Что случилось? Ведь до этого вопрос о свободном перемещении русских по степям никогда не поднимался, так как печенеги долгие годы были хорошими соседями, а зачастую и союзниками русских. Ответа на этот вопрос нет, и мы можем только строить различные догадки. Цепочка загадочных событий этими вопросами только начинается. В августе или сентябре 971 года русские покинули берега Дуная, вернулись к дельте Днепра и здесь почему-то разделились. Воевода Свенельд советовал Святославу возвращаться в Киев вдоль реки Южный Буг на конях; мол, на порогах Днепра его поджидают печенеги. Сразу же возникают вопросы: где русские возьмут коней? откуда Свенельд узнал, что печенеги подстерегают Святослава? и почему они, эти печенеги, которые до этого были верными союзниками Святослава, должны его поджидать? Далее события развиваются ещё более загадочно. Святослав отправляется вверх по Днепру, узнаёт таки, что у порогов его действительно поджидают печенеги, возвращается к устью Днепра и зимует на острове Березань. Почему бы ему было не пробраться в Киев вдоль Южного Буга, где печенегов не было, как это сделал Свенельд? На Березани русские так голодали, что платили по «полугривне за конскую голову». Кто же мог им продавать эти конские головы, пусть и дорого? Печенеги, больше некому. Почему киевляне не помогли голодающему князю, отправив продукты вдоль Буга, тоже остаётся непонятным. Весной 972 года дружина Святослава всё-таки отправилась по Днепру к Киеву. Печенеги внезапно перехватили русских у порогов, перебили всех, а из черепа Святослава их вождь Куря сделал пиршественную чашу для себя. Опять вопросы. Печенеги, что, так всю зиму и простояли у порогов, поджидая Святослава? Это совершенно невероятно, так как у них была масса неотложных хозяйственных дел, в том числе со скотом. Значит, кто-то известил печенегов, когда и каким маршрутом Святослав пойдёт в Киев, чтобы они могли оперативно перехватить русский отряд. Это мог сделать только кто-то из киевлян или из дружины самого князя, но последнее представляется маловероятным. И никуда не деться от вопроса, почему же Святослав так настойчиво рвался в Киев именно через пороги? Возможно, он знал или подозревал, что на пути вдоль Буга его поджидают ещё более опасные враги. А этими опасными врагами могли быть только сами русские, скорее всего, христиане, которых в Киеве было много, а Святослав был язычником и с каждым годом его отношение к христианам становилось всё более отрицательным. Многие исследователи почему-то считают, что печенегов подкупили византийцы, но эта версия, на мой взгляд, не выдерживает никакой критики. Во-первых, из Константинополя, и даже из Преславы, было невозможно оперативно информировать печенегов о маршруте и сроках передвижения дружины Святослава. Во-вторых, Цимисхию было проще перебить русских ещё на Дунае, чем платить печенегам, и не иметь при этом гарантий в благоприятном исходе мероприятия. Я так много внимания в рассказе о печенегах уделил истории со Святославом, потому что это было первое крупное столкновение печенегов и русских за восемьдесят лет совместного сосуществования. Это представляется тем более странным, что за всё время правления великого князя Ярополка Святославовича с 972 по 980 годы никаких столкновений между печенегами и русскими не происходило. Никаких! Правда, Никоновская летопись (и только она) сообщает, что в 978 году Ярополк разбил печенегов и обложил их данью. Вот в это совсем трудно поверить! Для справки отмечу, что Ярополк, как и его отец, оставался язычником, хотя и сочувствовал христианам. Более того, по сведениям той же Никоновской летописи, в 979 году на службу к Ярополку перешёл печенежский хан Илдея, который был принят князем с почётом и получил во владение земли в Поросье с поселениями и крепостями. Вероятно, Ярополк поступил так из-за начинавшегося конфликта с Владимиром, правившем в Новгороде, и хотел укрепить свои позиции перед походом на древлян. В 980 году конфликт между братьями перешёл в вооружённую фазу. И тут роковую роль сыграл один из воевод Ярополка, некий Блуд. Блуд посоветовал Ярополку бежать из Киева и укрыться в крепости Родня, так как, по его словам, киевляне уже готовы восстать против своего князя и перейти на сторону Владимира. На самом же деле, это Блуд уже сговорился с Владимиром и старался погубить Ярополка. Напрасно верный слуга князя по имени Варяжко и некоторые воеводы отговаривали Ярополка от такого опрометчивого поступка. Ярополк со спутниками (и с Блудом) укрылся в Родне, а Владимир вскоре овладел Киевом. В Родне Блуд стал уговаривать Ярополка помириться с братом, мол, тот не причинит ему вреда, и князь опять послушался предательского совета, хотя верный Варяжко указывал, что лучше бы князь ушёл к союзным печенегам и вместе с ними продолжал борьбу против Владимира. Ярополк не прислушался к верному слуге, поехал в Киев и был убит варягами Владимира ещё до начала переговоров. По рассказу летописца, двери в залу, где был убит Ярополк, запер сам Блуд, чтобы дружинники Ярополка не смогли придти ему на помощь. Варяжко же бежал к печенегам и несколько лет досаждал Владимиру своими набегами, пока тот не простил его верность Ярополку. По крайней мере, так говорится в летописях, а они ведь частенько искажали правду. Возможно, именно эти столкновения стали причиной вражды между киевским князем и печенегами. Отношения князя Владимира с печенегами обострились после крещения Киева в 988 году, ибо уже в 989 году Владимир организовал поход на юг, в ходе которого захватил и разграбил Херсонес. Традиционно считается, что именно после этого события Византия натравила печенегов на Русь, хотя правильнее было бы говорить о враждебности печенегов только по отношению к киевскому князю и его союзникам. Однако в Лаврентьевской летописи под 988 годом есть следующая запись: «И рече Володимеръ: "Се не добро, еже малъ городъ около Кыева». И нача ставити городы по Десне, и по Въстри, и по Трубежеви, и по Суле, и по Стугне. И нача нарубати муже лутши от словенъ, и от кривичъ, и от чюдинъ, и от вятичъ, и от сихъ насели грады. Бе бо рать от печенег, и бе воюяся с ними и одалая имъ". Промежутки между этими крепостями Владимир велел укреплять засеками и валами с прочными палисадами. Выходит, что Владимир начал строить заградительные сооружения против печенегов ещё до похода на Херсонес. Да и сам факт похода Владимира на Херсонес выглядит странным: не успел Владимир крестить дружину и киевлян в православную веру по византийскому образцу, как сразу же разграбил важный форпост Византии в Крыму. Отблагодарил единоверцев! Все как-то коряво получается: летописцы о чём-то умалчивают, возможно, смещают даты, или позднее в летописи вносились изменения, и этот детектив историки не очень спешат разгадать. Известно, что одним из первых таких защитных городов стал Белгород на реке Рупина, заложенный в 990 году и сразу же заселённый сторожевым отрядом. Печенеги же впервые пришли на Русь при Владимире в 993 году. Очевидно, летописец столкновения киевлян с печенегами из-за убийства Ярополка крупными не считал, или попросту игнорировал их. Печенеги стали на реке Трубеж недалеко от Переяславля – они, скорее всего, пришли за подтверждением мира. Владимир вышел со своей дружиной им навстречу и сумел договориться о мире на три года. Но летописцу такой прозаической развязки явно недостаточно, и он сообщает, что печенеги предложили сражение заменить поединком богатырей, и в случае победы русского витязя Киев получал мир на три года.

Итак, сырое мрачное утро 2 февраля 1241 года. Столкновения начались почти одновременно по всему фронту, но атаку начали мятежники, то есть сторонники императрицы Матильды. В центре всадники Ранульфа де Жернона уткнулись в спешившихся рыцарей короля Стефана, и ни одной из сторон не удавалось добиться решающего перелома. Исход сражения решился на флангах. На левом фланге отряды Вильгельма Ипрского и Вильгельма Омальского были обстреляны валлийскими лучниками и атакованы лёгкими пехотинцами. Фламандские наёмники и их соседи легко опрокинули противника и начали оттеснять валлийцев к реке. В этот момент арьергард мятежников под командованием Роберта Глостера ударил во фланг наступающим фламандцам и обратил их в бегство. В это же время рыцарская конница короля на правом фланге с копьями наперевес атаковала наступающие отряды “безземельных”. Королевские рыцари полагали, что их бой разделится на множество одиночных рыцарских поединков. Но не тут-то было! На скользкой и болотистой почве “безземельные” с мечами в руках сплочёнными рядами врубились в ряды королевской конницы и вступили в ближний бой. Сторонники короля не ожидали такого “неблагородного” поворота сражения. Их ряды смешались, они дрогнули, и вскоре началось повальное бегство рыцарей. Многие хронисты обвиняют графов, сторонников короля, в измене и утверждают, что те бежали с поля сражения ещё до столкновения с противником. Вряд ли эти обвинения справедливы. Скорее всего, королевские рыцари не желали гибнуть понапрасну, так как рыцарские столкновения чаще всего заканчивались пленением одной из сторон. А тут “безземельные” ясно показали, что готовы сражаться до смерти. Вот многие графы после первых контактов с противником и повернули своих коней, подавая пример своим вассалам. На поле сражения остался только королевский центр, который был очень быстро окружён со всех сторон. Спешившиеся рыцари короля и горожане Линкольна сражались отчаянно, но их сопротивление постепенно стало ослабевать. Хронист Генрих Хантингдонский, описывая сложившуюся ситуацию, писал, что враги "полностью окружили королевский отряд и атаковали со всех сторон, как если бы они штурмовали замок... Атаковав королевский отряд конницей, они одних убили, других сбили с ног, третьих увели в плен". Король Стефан был ещё довольно крепким мужчиной и отважно бился с врагами. По данным одного из источников, Стефан вначале сражался мечом, а когда тот сломался, стал крушить врагов боевым двуручным топором. Другой источник утверждает, что король с самого начала взял в руки топор, и только когда тот затупился и стал непригоден для боя, он вынужден был воспользоваться мечом. Когда рядом со Стефаном осталось совсем мало людей, граф Честер крикнул, указывая мечом на короля: "Все на него!" И вскоре король оказался в руках врагов. Существует несколько версий того, как это произошло. По одной из версий, Стефан был оглушён ударом камня по голове. По другой версии, один из рыцарей обхватил Стефана за шлем и повалил короля на землю с криком: "Все сюда! У меня король!" Видимо, это рыцарь не надеялся в одиночку удержать короля. По третьей версии, король Стефан прекратил сопротивление и отдал свой зазубренный меч Роберту Глостеру. Эта версия кажется мне самой неправдоподобной. Королевские рыцари некоторое время ещё сражались с мятежниками, но, узнав о пленении своего короля, они сложили оружие. В плен попало несколько десятков благородных рыцарей. Горожане Линкольна после пленения короля бросились в разные стороны. Часть горожан сумела прорваться через вражеские ряды и поспешила укрыться в городе. Другие устремились к реке, вернее к каналу Фоссдайк, но при переправе на другой берег погибло очень много народу. Впрочем, те горожане, что вернулись домой, счастливчиками не оказались. Победители ворвались в Линкольн и, естественно, стали грабить дома и церкви и насиловать женщин. Более того, началась настоящая охота за мужчинами, и всех обнаруженных горожан перебили. Когда подобные развлечения закончились, победители подожгли город. Все хронисты единодушно говорят о небольшом количестве погибших во время сражения. Ордерик Виталий, например, говорит о сотне убитых, но следует помнить, что средневековые хронисты просто не обращали внимания на убитых горожан или валлийцев. Кто их будет считать, да и зачем?! Кому интересно, что погибло несколько сот горожан и валлийцев? Достоверно известно лишь, что во время битвы при Линкольне погиб всего один знатный рыцарь. Король Стефан оказался в плену не один, вместе с ним оказались пленёнными несколько десятков рыцарей, в том числе и довольно знатных. Короля вначале доставили под конвоем в Глостер, а потом перевели в Бристоль. В замке этого города он и находился под довольно внушительной охраной. Существует легенда о том, что король был даже закован в цепи, но многие историки считают такие известия выдумкой. Правда, первое время Стефан очень переживал, много молился и говорил окружающим, что он наказан Богом за свои грехи. Но вскоре король стал вести себя намного спокойнее. Интересно сравнить описание битвы при Линкольне с тем, как её представлял себе более поздний хронист Вильям Ньюбургский: "На шестом году своего правления король Стефан приступил к осаде замка Линкольна, в который хитростью вступил Ранульф, граф Честера, и с тех пор владел им. Осада продлилась от Рождества до Сретения. Чтобы снять осаду граф привел с собой своего тестя, графа Глостера, и некоторых других бесстрашных ноблей вместе со значительными силами, и объявил королю, что если он не отступит, то они его атакуют. Однако, король, будучи осведомлен о своих противниках, собрал со всех сторон войско, и, поставив его вне пределов города, чтобы встретить своих противников, он совершенно уверенно подготовился к битве, поскольку сам он был наихрабрейшим воином, и за ним была армия, превосходящая врага численностью. Вдобавок, вражеское войско, совершившее длинный зимний поход, казалось, скорее нуждалось в отдыхе, чтобы восстановить свои силы, чем рассчитывать столкнуться с опасностями войны. Однако, те, хотя и уступали в численности и снаряжении и превосходили одной только смелостью, всё же рассудили, что на таком расстоянии от дома они не найдут убежища во враждебной стране и бесстрашно ринулись в схватку. Спешившись сам со своим отрядом, король поставил свою конницу в авангарде, чтобы та предприняла или отразила первый удар. Но та была побеждена и обращена в бегство первой же атакой вражеских коней, и весь удар пришёлся на тот отряд, в котором находился король. Там схватка бушевала с наибольшей яростью, сам король сражался в первых рядах, и, наконец, был взят в плен, а его отряд рассеян. Победившее войско триумфально вошло в город для грабежа, а королевский пленник был отослан к императрице и заключен под стражу в Бристоле". После того как король оказался в её руках, императрица Матильда вместе с Робертом Глостером переместилась в Винчестер, где встретилась с местным епископом и папским легатом Генрихом Блуаским, который как мы помним, был родным братом короля Стефана; однако в последнее время отношения между братьями стали довольно прохладными. На этой встрече императрица Матильда и епископ Винчестера заключили между собой договор, согласно которому Матильда передавала Генриху Блуаскому руководство всеми церковными делами страны и обещала не вмешиваться в них, а епископ Винчестера, со своей стороны, пообещал верно служить Матильде "до тех пор, пока она не нарушит договор". Он также гарантировал Матильде поддержку английской церкви и скорую коронацию в качестве королевы Англии – ведь все они в своё время поклялись в этом покойному королю Генриху I. Вскоре Генрих Блуаский организовал некоторое подобие церковного собора, на котором присутствовали высшие иерархи английской церкви и императрица Матильда со своими главными сторонниками и примкнувшими к ней аристократами. Среди них, между прочим, оказались граф Норфолк и граф Вустер. При завершении этой встречи епископ Винчестера торжественно произнёс: "Бог вынес свой приговор над моим братом и допустил, чтобы он, без моего ведома, попал под власть могущественных людей. Для того чтобы королевство не разрушилось за неимением короля, я пригласил вас всех на основании своего права, как легата, явиться сюда. Вчера это дело обсуждалось втайне в присутствии большинства английского духовенства, которому по преимуществу принадлежит право избирать государя, и в то же время посвящать его в сан. Призвав, прежде всего, как это и подобает, на помощь Бога, мы избираем госпожой (Domina) Англии и Нормандии дочь короля миролюбивого, короля славного, короля богатого, короля доброго и не имевшего себе равного в наше время, и мы обещаем ей верность и поддержку". Избрание Матильды Госпожой Англии и Нормандии было первым и необходимым шагом к получению королевской короны. Эта церемония состоялась 8 апреля 1141 года, и теперь Матильда на законном основании завладела государственной казной, которая хранилась в Винчестере. Итак, императрица Матильда пока была провозглашена лишь Госпожой Англии и Нормандии. В Винчестере дело до коронации не дошло и не могло дойти, так как церемония коронация должна была произойти в Вестминстере. Пришлось императрице Матильде в ожидании коронации направиться в Лондон, куда она и прибыла в июне того же года; жители города были подготовлены к этому папским легатом (Генрихом Блуаским) и с восторгом встретили свою новую повелительницу. В Лондоне Госпожу Матильду с почётом встретили сам Генрих Блуаский и констебль Тауэра Жоффруа де Мандевиль (1092-1144), 1-й граф Эссекс с мая 1140 года. Интересный человек, этот Мандевиль, может, позднее я расскажу о нём немного подробнее.

Ну, это я для лучшего запоминания ;)

Заклепки не показатель. Такое достаточно часто встречается. По остальному да...

Только пепел должен быть свежий.