Yorik

Нарцисс и палач У Петра III был арап по имени Нарцисс. Он как-то на улице подрался с палачом, и император решил снять с него бесчестие. Все гадали, как это будет. Император устроил все очень просто: арапа привели в сени ближнего дома, принесли несколько знамен и накрыли его ими. Вот и вся церемония. Гримасы царя Петр III любил забавлять детей своих придворных различными гримасами. По-моему, это единственный случай в русской истории. Во всяком случае, он рисует убиенного императора с положительной стороны. Душить! Граф Алексей Орлов (1737-1807) при Павле I жил в германских государствах, в основном, в Лейпциге. Как-то в Дрездене он подсел к Н.К. Загряжской (в девичестве Разумовская): "Что за урод? Как его терпят?" Та поинтересовалась: "Да что же делать, батюшка, ведь не душить же его!" Орлов спокойно продолжает: "А почему ж нет, матушка?" Загряжская поражена: "И ты согласился бы, чтобы дочь твоя, Анна Алексеевна, вмешалась в это дело?" Орлов спокойно закончил: "Не только согласился бы, а был бы очень тому рад". Арестантка для городничего Рассказывают, что Дуров, брат девицы-гусара, был одно время в Елабуге городничим. Там приговорили к кнуту одну рыжую бабу. Когда ее привязали к столбу, Дуров увидел ее жирные и белые прелести и влюбился. Он шепотом велел палачу поберечь прелести своей зазнобы, а потом несколько дней наслаждался прекрасной арестанткой. А.А. Болдырев и царь Император Николай Павлович очень долго не производил Аркадия Африкановича Болдырева в генералы из-за его пристрастия к карточной игре. [А он был очень удачливым игроком, составил себе игрой целое состояние и стал потом известным коннозаводчиком. - Прим. Ст. Ворчуна] Однажды государь проходил в дворцовую церковь и сказал Болдыреву: "Болдырев, поздравляю тебя". Тот решил, что дело идет о производстве в генералы, очень обрадовался, а все тут же стали его поздравлять. На обратном пути из церкви государь опять прошел мимо Болдырева и сказал: "Поздравляю тебя, ты, говорят, вчерась много выиграл". Болдырев был в отчаянии. Тщеславие Н.П. Панина Современники считали, что первым мысль об устранении императора Павла с престола подал Иосиф де Рибас (1749-1800), граф же Н.П. Панин предлагал объявить Павла сумасшедшим, а Александра назначить регентом. Де Рибас не смог принять участия в перевороте, т.к. умер еще 2 декабря 1800 г., а Панин всюду хвастался, что все произошло по его плану. Из-за этого ему пришлось вскоре подать в отставку, а с 1804 г. ему было запрещено проживание в столицах. Сенатором не бывать! Поэт И.И. Дмитриев, будучи министром юстиции (1810-1814), предлагал императору Александру Павловичу произвести Н.Н. Муравьева (1768-1840) в сенаторы, но император отказал. Дело в том, что Муравьев участвовал в заговоре Палена, писал конституцию, а потом хвастался, что он соглашался на переворот только при условии подписания наследником хартии. Холодность Н.Н. Раевского Генерал Н.Н. Раевский-старший был очень язвительным человеком. Один из генералов, не блиставших военной славой, подобрал в 1812 г. несколько брошенных французами пушек и выцыганил за них себе некую награду, чуть ли не Георгия. Когда же он встретился с Раевским, то для предупреждения его шуток попытался обнять его. Раевский отстранился и холодно заметил: "Кажется, Ваше превосходительство принимаете меня за пушку без прикрытия?"

Кто же входил в ближайшее окружение Имре Надя? Главным образом, это были люди, которых объединяли годы совместного учения в Дебреценском университете. Наиболее значительными людьми в этой группе были Ференц Донат (1913-1986), который считался главным политическим тактиком в группе Имре Надя, и Миклош Вашархейи (1917-2001), отвечавший за организационные вопросы. Но самыми близкими Надю людьми были журналисты Шандор Харасти (1897-1982) и Миклош Гимеш (1917-1958), который внимательно читал все статьи и выступления Надя и делал ценные замечания. После окончания этого совещания Имре Надь отправился домой, где он занимался с внуками и отклонял все предложения выступить перед народом, ссылаясь на то, что он частное лицо. Он ждал, чтобы его позвали товарищи по партии. К вечеру часть демонстрантов направилась к монументу Сталина, но свалить колоссальную статую удалось только с помощью тяжёлой техники и бригады сварщиков. Грузовики утащили статую Сталина на площадь Луизы Блаха, где её несколько дней разбивали на “сувениры”, а на постаменте остались только бронзовые сапоги генералиссимуса, простоявшие в таком виде несколько месяцев. В наше время это очень напоминает кадры из фильма Отара Иоселиани “Фавориты луны” – там тоже есть постамент с сапогами. В 20 часов по радио выступил первый секретарь ЦК ВПТ Эрнё Герё, который резко осудил демонстрантов, назвав их бунтовщиками и “ударными отрядами контрреволюции”. Его выступление оказалось неуместным по содержанию и только разожгло настроение демонстрантов. К этому времени на улицах Будапешта уже было более 200 тысяч митингующих, и часть из них после выступления Герё бросились к Дому Радио с требованием передать в эфир их требования к правительству страны. Несколько позже восьми часов вечера (скорее, около девяти) на балкон Парламента вышел Имре Надь. Толпа собравшихся не сразу заметила появление своего кумира, но когда это произошло, на площади воцарилась тишина. Имре Надь начал своё выступление неудачным обращением: "Товарищи!" Толпа завопила, заулюлюкала от возмущения: "Мы венгры, а не товарищи!" Так что несколько минут Надь не мог продолжать свою речь, которая оказалась совершенно невнятной по содержанию. В ней были общие слова о бдительности, поддержании порядка, обновлении партии и развитии социалистической демократии. После исполнения венгерского гимна, поддержанного всеми присутствующими, Имре Надь покинул балкон. Прежде чем приступить к изложению дальнейшего хода событий, которые разворачивались одновременно в нескольких местах, надо задаться вопросом: откуда у восставших оказалось оружие? Ведь оно пошло в ход уже вечером 23 октября. Арсеналы ещё не были захвачены, никакие части венгерской армии или милиции на сторону восставших ещё не перешли. Да и много ли оружия можно найти в отделениях милиции или у стройбатовцев? А ведь к моменту радиовыступления Герё в Будапеште уже появились отряды вооружённых людей. Правда, действия этих отрядов были плохо скоординированы. Позднее западные аналитики (да и разведчики) признавали, что на территории Венгрии существовала целая сеть антикоммунистических групп, что у этих групп было своё оружие, а западные спецслужбы создали сеть тайников с оружием около Будапешта. Скорее всего, именно это оружие во второй половине дня было доставлено во взбудораженный город. Да и группы подготовленных за рубежом боевиков начали проникать в Будапешт. Действия групп восставших венгров были плохо скоординированы? Да, это так оказалось, но выяснилось, что у многих водителей грузовиков, перевозивших восставших, на руках были путевые листы, составленные заранее. Но вернёмся в Будапешт. Уделим пристальное внимание событиям возле радиокомитета, так как считается, что первые выстрелы прозвучали именно здесь. Комплекс радиокомитета представлял собой несколько зданий различного назначения, занимавших целый квартал. Обычно охрану этого комплекса зданий нёс взвод солдат и человек 16 из службы безопасности (АВХ). Первые группы демонстрантов появились у радиокомитета около 16 часов. Почти одновременно с первыми демонстрантами для охраны радиокомитета прибыла рота солдат. Демонстранты требовали встречи с руководителями Дома радио и передачи в эфир студенческих требований. Вначале демонстранты вели себя тихо, но к 18 часам обстановка у ворот стала накаляться. На балкон второго этажа вышла председатель радиокомитета Валерия Бенке (1920-2009), но её не стали слушать. Тогда к собравшимся обратился другой руководитель радиокомитета Петер Эрдёш (1925-1990), кстати, активист кружка Пётефи, но ему тоже не дали говорить. Толпа дружно скандировала лозунги вроде “Даёшь правдивое радио!”, “Вывесить национальные флаги!” и т.п. Флаги были немедленно вывешены, на улицу выехала машина с передвижной радиостанцией, а внутрь радиокомитета для переговоров впустили группу демонстрантов. Часто можно встретить утверждения, что это была группа случайных людей, которая не знала, о чём говорить с руководством радиокомитета. Заявляю, что это не так; ведь в составе этой группы оказались Гёза Лошонци и Миклош Вашархейи, которых никак нельзя назвать случайными людьми. Просто сейчас уже невозможно установить, когда они покинули здание радиокомитета и что они там делали. Около 19 часов возбуждённая толпа начала закидывать здания радиокомитета камнями. Потом демонстранты захватили передвижную радиостанцию и попытались протаранить одни из ворот комплекса. С помощью брандспойтов и гранат со слезоточивым газом демонстрантов удалось отогнать. Примерно в это же время восставшие (да, их уже можно называть восставшими) захватили четыре автобазы и угнали около 150 грузовиков для оперативной перевозки групп боевиков по Будапешту. В 20 часов, когда по радио началось выступление Герё, толпа со стороны площади Михая Поллака сорвала чугунные ворота и ворвалась на территорию радиокомитета. У солдат, охранявших комплекс, был приказ огня по демонстрантам не открывать, так что они, угрожая штыками, дали несколько залпов в воздух. Это отрезвило демонстрантов, и они даже на время очистили площадь Михая Поллака. Но ненадолго. К этому времени к комплексу зданий радиокомитета тонким ручейком стекались подкрепления. Отдельными группами подошли ещё около 300 солдат, но без офицеров. Подходили и офицеры из числа слушателей Военно-политической академии. Вроде бы собрался приличный армейский кулак, но... Полковник, которого назначили командовать этим отрядом, не знал в лицо никого из своих офицеров. Офицеры, не говорю уж о солдатах, не знали плана комплекса зданий, и перемещались по радиокомитету, как по лабиринту. Офицеры, оказавшиеся в радиокомитете, стали запрашивать у своего начальства разрешение на применение оружия, но дежурные офицеры в МВД и МО им рекомендовали стрелять в воздух и применять гранаты со слезоточивым газом. Руководители силовых структур Венгрии в растерянности, а сил немногочисленного Будапештского гарнизона явно недостаточно для наведения порядка в городе. Наконец в 20 часов министр обороны Иштван Бата (1910-1982) решил вызвать в Будапешт войска из Пилишчабы и Татабаньи. Пока они прибудут; а время уходит... Вскоре у радиокомитета опять собралась толпа, многие из собравшихся слышали выстрелы, но кто знал, куда стреляли солдаты? И по городу стал распространяться слух, что офицеры госбезопасности возле радиокомитета стреляют в безоружных людей. С разъезжавших грузовиков кричали, что убивают студентов, что стреляют по ни в чём не повинным людям. И кто-то выкрикнул лозунг “Все госбезы – убийцы!”, дружно подхваченный демонстрантами. Народ и так не любил сотрудников государственной безопасности, а теперь им пощады уже быть не должно. Ещё не было 21 часа, когда раздались первые выстрелы по радиокомитету из соседних зданий, а у защитников комплекса всё ещё не было приказа открывать ответный огонь. Они получат его только примерно в 0.30 ночи, уже 24 октября, но возможно, что отдельные защитники радиокомитета открывали ответный огонь и без приказа, чтобы не допустить прорыва восставших в охраняемые ими здания. Первое сообщение о раненом поступило в больницы Будапешта в 21.37, и это действительно был один из восставших, но ведь из радиокомитета сообщений о раненых и быть не могло – кто бы в такой обстановке пропустил машину скорой помощи в радиокомитет. В 22.22 по радио прозвучало чрезвычайное сообщение о срочном созыве заседания ЦК ВПТ, но это сообщение не произвело на восставших никакого впечатления. Где-то после 22.00 к зданию радиокомитета прибыли два танка Венгерской народной армии и колонна грузовиков с солдатами, но защитникам радиокомитета не удалось расслабиться, так как у прибывших солдат не было ни снарядов, ни патронов. Толпа окружила прибывших солдат, стали раздаваться лозунги в честь родной армии, а солдат качали на руках. И потихоньку отбирали у них оружие. Впрочем, солдаты не особенно и сопротивлялись, а многие добровольно переходили на сторону восставших. А вскоре откуда-то появились и патроны, и обстрел радиокомитета усилился. Стреляли не только из ружей и автоматов, стали раздаваться пулемётные очереди, заухали гранатомёты. К 24.00 комплекс зданий радиокомитета был полностью блокирован восставшими, и никакие подкрепления к нему уже не могли прибыть. В Будапеште же к концу суток 23 октября вовсю бушевало настоящее вооружённое восстание. Восставшие захватили здание редакции газеты “Сабад неп” и разгромили его, но стоявшую рядом типографию предусмотрительно не тронули, только выбросили на улицу кипы коммунистических газет. Были захвачены Западный вокзал, международная телефонная станция и ламповый завод. Группы боевиков захватили несколько складов с армейским вооружением, легко овладевали складами гражданской обороны и громили отделения милиции. В городе начались расправы над сотрудниками госбезопасности и коммунистами, правда, пока это ещё были единичные случаи, но ведь и восстание только началось.

Нюрнберг. Замок Вальте Мария Сибилла давно (с 1674 года) начала очень внимательно изучать строение гусениц, их поведение, реакцию на внешние раздражители, и исследовала мельчайшие детали насекомых, и с этой целью одной из первых стала использовать микроскоп. Изучала Мария Сибилла и такие выдающиеся труды о насекомых, как “Естественная история” Конрада Геснера (1516-1565), “Всеобщую историю насекомых” Яна Сваммердама (1637-1680), а также работы Улисса Альдрованди (1522-1605), Томаса Муффета (1553-1604) и Иоганна Гёдарта (Goeaert, Godartius, 1617-1668). Мария Сибилла могла часами наблюдать за гусеницами в ящиках, и отмечала малейшие изменения, как в их внешнем виде, так и в поведении. Она записывала свои наблюдения и зарисовывала различные фазы превращения насекомых. Скорее всего, к идее метаморфоза насекомых Мария Сибилла пришла независимо от своего великого соотечественника, Яна Сваммердама. Так зарождалась вторая книга Марии Сибиллы, “Книга о гусеницах”, и процесс её создания был весьма необычным для того времени. Ведь большинство бабочек в то время не имели названий, никто не знал, из каких гусениц выводятся различные бабочки и какими растениями они питаются. Так что длительные наблюдения за живыми гусеницами при написании книги были очень редким явлением. Для иллюстрации книг о насекомых тогда обычно использовали рисунки с образцов из коллекций и засушенными растениями. Мария Сибилла не только создала иллюстрации для первого выпуска своей “Книги о гусеницах”, изданной в 1679 году, но и дополняла труд Сваммердама своими рисунками. Кстати, полное название новой книги Марии Сибиллы выглядело так: "Удивительное превращение гусениц и необычное питание цветами прилежно исследовала, кратко описала, зарисовала с натуры, гравировала и издала Мария Сибилла Граф". Часть гравюр для этой книги выполнил её муж, но их качество намного хуже, чем у Марии Сибиллы. В первый выпуск “Книги о гусеницах” вошли пятьдесят гравюр, на которых изображены, в основном, бабочки и моли в различных стадиях своего развития на фоне растений, которыми предпочитают питаться их личинки. На некоторых рисунках изображены и паразиты насекомых. Каждая гравюра сопровождается текстом, основанным на результатах наблюдений нашей героини. Большинство изображений растений на этих гравюрах уже не являются образцами для вышивания, так как Мария Сибилла изображала растения, которыми гусеницы питались, и мы можем видеть на рисунках укроп и смородину, мяту и вишню, дуб, тополь, даже крапиву, подорожник и одуванчик. Книга начинается с обращения к читателям: "Достойный читатель, любящий искусство! Я всегда стремилась оживлять мои изображения цветов гусеницами, бабочками и подобными зверьками. Однажды, наблюдая превращение шелковичного червя, я подумала, не претерпевают ли и другие гусеницы такое же превращение? И стала в течение пяти лет наблюдать, содержа гусениц в коробке. Это совершается по Божьему соизволению. Мне захотелось в книге представить Божественное чудо, чтобы прославить Бога, кат творца этих мельчайших червячков..." У наблюдений за насекомыми был и мистический аспект: ведь в земной жизни человек подобен червяку, умерший человек пребывает в состоянии куколки, а рождение бабочки было символом воскресения. Первый выпуск “Книги о гусеницах” открывается изображением метаморфоза шелковичного червя, который "самый полезный среди других червей и, как самый благородный, далеко превосходит всех остальных..." На первой гравюре второго выпуска “Книги о гусеницах” изображена пчела, которая "не менее полезна, чем шелковичный червь". Сама Мария Сибилла раскрашивала только некоторые экземпляры своей книги, и они в наше время очень редки, но в текстах к гравюрам она подробно описывала окраску растений и насекомых, предполагая, что некоторые владельцы книги смогут раскрасить гравюры самостоятельно. Многие так и поступали. Почти никакой систематизации в расположении гравюр и в изображении насекомых у Марии Сибиллы не было. Почти, потому что гравюры в своей “Книге о гусеницах” она расположила в соответствии с порядком смены времён года. Весне соответствовали изображения тюльпанов, сирени, гиацинта и цветов плодовых деревьев; для лета подходили розы, спелые вишни и пр. На некоторых гравюрах Мария Сибилла изобразила ихнемвонидов (наездников), паразитов, которые откладывают свои яйца в телах гусениц, чтобы обеспечить своё потомство питанием. В своих текстах она считала, что этих паразитов в некоторых случаях порождают сами гусеницы. Эти ошибки Марии Сибиллы не следует считать очень значительными, так как в то время ещё никто ничего не знал об ихнемвонидах и стадиях их развития, а зарисовки нашей героини представляют большой интерес. Вскоре в жизни Марии Сибиллы стали происходить значительные перемены. В 1681 или 1682 году Граф перевёз жену с детьми обратно во Франкфурт-на-Майне, где жила мать художницы. Примерно в это же время стали портиться отношения между Графом и его женой. Многие считали, что в этом разрыве значительная часть вины лежит на Марии Сибилле. Так известный историк немецкого искусства Андреас Андерсен (1828-1871) писал: "Граф был художником по призванию и был талантливым, но брак его оказался неудачным: для его жены радости семейной и домашней жизни значили куда меньше, чем наслаждение художественным творчеством, которому она предавалась с пылкой страстностью". Три года во Франкфурте она продолжала свои наблюдения за метаморфозом насекомых, а в её душе происходили необратимые изменения. Её брат Каспар Мериан (1627-1686), уже будучи известным художником, ещё в 1677 году вступил в общину лабадистов, которая располагалась вблизи замка Вальте в Западной Фрисландии. Проповедник Жан Лабади (1610-1674) к тому времени уже умер, но к этой общине в своё время принадлежали и многие серьёзные учёные, например, Ян Сваммердам и Ян Амос Коменский (1592-1670). Большую известность получила и Анна Мария ван Схюрман (1607-1678), прославившаяся своей учёностью и художественным мастерством во многих областях искусства. После её смерти к замку Вальте начали стекаться многие свободомыслящие женщины из Германии и Голландии, которые надеялись, что здесь они смогут свободно заниматься наукой и искусством. Стала задумываться о переезде в Западную Фрисландию и Мария Сибилла. В 1685 году она, наконец, собралась и с матерью и двумя дочерьми переехала в замок Вальте и вступила в общину лабадистов. Члены этой общины вели большое хозяйство и строго придерживались принципа: “Кто не работает – тот не ест”. Не заблуждайтесь, это не социалистический лозунг, а похожие слова произнёс ещё апостол Павел. Всем женщинам отвели гостевые кельи, и Мария Сибилла почувствовала себя вполне уютно в общине лабадистов. Она продолжала свои наблюдения за метаморфозом насекомых, даже увлеклась метаморфозом местных лягушек, а также совершенствовала свои знания в латинском языке, и рисовала, рисовала... Ведь она же была настоящим художником. Естественно, что к общине лабадистов принадлежали три сестры ван Соммелдейк, владевшие замком Вальте: Анна, Мария и Луция. К этой же общине принадлежал и их брат, Корнелис ван Эрссен ван Соммелсдейк (1637-1688), который был одним из богатейших людей Голландии, а с 1683 года стал губернатором Суринама. Мария Сибилла прочитала много книг о путешествиях в Америку, часть из которых была издана в типографии её отца. Мимо её внимания не прошла и книга известных учёных Виллема Пизо (1611-1678) и рано умершего Георга Маркграфа (1610-1644) “Histiria naturalis Brasiliae”, в которой впервые говорилось и об удивительных насекомых Южной Америки. [Написание фамилии Маркграфа имеет несколько вариантов: Markgraf, Marcgraf, Margravius, Marggraf и т.п. На русском языке его ещё называют Маркгравом и Маргравом.] Губернатор Суринама всячески помогал миссионерам-лабадистам добираться до Суринама и проповедовать христианство местным жителям. Возвращаясь из Южной Америки, эти миссионеры, естественно, рассказывали и о тяжёлых климатических условиях Суринама, но больше рассказывали о необычной природе тропиков и об её удивительных обитателях. Многие миссионеры привозили образцы удивительных растений, животных и насекомых. Но наибольшее впечатление на Марию Сибиллу произвела большая коллекция суринамских насекомых, собранная Корнелисом ван Соммелсдейком. В те годы Голландия была буквально помешана на тюльпанах, но нашу героиню это увлечение совершенно не затронуло, и она пыталась разобраться в проблемах метаморфоза, не забывая и о его мистическом смысле. В этот же период своей жизни Мария Сибилла стала больше внимания уделять изображениям птиц, но на её рисунках птицы несоизмеримо малы по отношению к изображёнными рядом с ними растениями. В 1686 году в замок Вальте приезжал Граф, который хотел, чтобы Мария Сибилла вернулась к нему, он даже был согласен вступить в общину лабадистов, но получил категорический отказ от нашей героини и вернулся в Нюрнберг. А Мария Сибилла с этого времени стала подписывать свои работы девичьей фамилией – Мериан. Правда, работ за время пребывания в Вальте Мария Сибилла создала не слишком много, и не выпустила ни одного альбома. Зато теперь на её рисунках преобладали полезные в хозяйстве и лекарственные растения, такие как укроп, фенхель, щавель, чабер и сныть; из лекарственных растений она изобразила девясил, чистотел, пижму, цикорий и ромашки. В это время община лабадистов начала приходить в упадок: многие миссионеры, посланные в Суринам, погибали или пропадали без вести, а в 1688 году умер в Суринаме и покровитель общины Корнелис ван Соммелсдейк. Руководители общины налагали серьёзные штрафы на своих членов за малейшие провинности и нарушения устава общины, что вызывало глухое недовольство среди её членов. В 1686 году умер Каспар Мериан, а в 1691 году скончалась мать Марии Сибиллы, и наша героиня решила покинуть замок Вальте, не прерывая, впрочем, отношений с общиной лабадистов. Руководители общины, вопреки обычаю, вернули Марии Сибилле часть её имущества, так что в Амстердам она приехала с обеими дочерьми, а в багаже у неё были гравировальные доски и рисунки.

Подавив к концу 105 года последние очаги сопротивления в Нумидии, Марий даровал права римского гражданства своим самым верным союзникам, передал часть Нумидии, как и было обещано, Бокху, а в оставшейся части Нумидии стал царствовать Гауда, сводный брат Югурты. Вернувшись с богатой добычей в Рим, Марий 1 января 104 года вторично вступил в должность консула [его избрали заочно в нарушение всех законов и обычаев] и отпраздновал триумф, во время которого перед римлянами провели Югурту в царских одеждах с двумя сыновьями. После окончания торжеств Югурту раздели и бросили голым в глубокую яму. Плутарх довольно подробно описывает этот триумф и мужество пленённого Югурты: "Марий вместе с войском прибыл из Африки и в день январских календ, с которого римляне начинают год, одновременно вступил в должность консула и отпраздновал триумф, проведя по городу пленного Югурту, при виде которого римляне глазам своим не поверили, ибо ни один из них не надеялся при жизни царя одолеть нумидийцев. Этот человек умел приспосабливаться к любой перемене судьбы, и низость сочеталась в нём с мужеством, но торжественное шествие, как рассказывают, сбило с него спесь. После триумфа его отвели в тюрьму, где одни стражники сорвали с него одежду, другие, спеша завладеть золотыми серьгами, разодрали ему мочки ушей, после чего его голым бросили в яму, и он, полный страха, но, насмешливо улыбаясь, сказал:“О, Геракл, какая холодная у вас баня!” Шесть дней боролся он с голодом и до последнего часа цеплялся за жизнь, но всё же понёс наказание, достойное его преступлений". Не все в Риме были рады успехам Мария, а он, возгордившись, совершил грубый промах, явившись на заседание сената в тоге триумфатора [вышитая золотом тога]. Марий быстро осознал свою ошибку и вскоре появился в консульской тоге, но по Риму уже начали быстро распространяться неблагоприятные для него слухи, в основном, о победе над Югуртой. Плутарх пишет: "Триумф за это достался, конечно, Марию, который, однако, втайне был уязвлён тем, что его недоброжелатели и завистники славу и успех стали приписывать Сулле. Да и сам Сулла, от природы самонадеянный, теперь, когда после жизни скудной и безвестной о нём впервые пошла добрая молва среди сограждан, и он вкусил почёта, в честолюбии своём дошёл до того, что приказал вырезать изображение своего подвига на печатке перстня и с тех пор постоянно ею пользовался. На печатке был изображен Сулла, принимающий Югурту из рук Бокха". Нам уже известно, что Плутарх (45-127) очень не любил Суллу и собирал все компрометирующие того слухи. Некоторые историки считают, что поводом для этой сплетни послужила монета, выпущенная квестором Фавстом Суллой в 56 году до Р.Х., на которой и изображена описанная выше сцена. Плутарх же писал биографию Суллы более чем через двести лет после описываемых событий... А с лёгкой руки знаменитого писателя и другие историки стали повторять эту байку о перстне Суллы. Впрочем, и Плиний Старший (23-79) несколько раньше писал о том, что “диктатор Сулла всегда ставил печать с изображением выдачи Югурты”. Так что, кто знает... На слухи, распространяемые его противниками, Марий особого внимания не обратил, а Суллу соперником ещё не считал, поэтому их отношения оставались вполне дружественными, по крайней мере, внешне, потому что в следующих кампаниях Сулла сражался у Мария легатом, а затем военным трибуном. Дело было в том, что пока Марий заканчивал продолжительную войну с Югуртой, римляне в те же годы терпели поражения от варваров. Считается, что к северу от Альп зашевелились германские племена кимвров и тевтонов, которые не собирались вторгаться в Италию, но их передвижения представляли угрозу для дружественных Риму племён. Чтобы ликвидировать эту опасность, консул 113 года Гней Папирий Карбон напал на кимвров, но потерпел жестокое поражение. По разным версиям это произошло в промежуток от 113 до 110 годов. Во всяком случае, в 110 году германские племена пришли в Галлию. Консул 109 года Марк Юний Силан отклонил мирные предложения кимвров, вступил с ними в сражение, но был разбит, причём, римляне потеряли свой лагерь. В 107 году римляне потерпели от варваров ещё одно поражение, на этот раз в Южной Галлии, когда племя тигуринов разбило армию консула Луция Кассия Лонгина, причём сам консул погиб в этом сражении, а множество римских легионеров попало в плен и было проведено под ярмом. В 106 году в Галлии крупных сражений не было, но консулу Квинту Сервилию Цепиону удалось захватить Толозу и ряд других стратегически важных пунктов. Однако вызывающее поведение этого Квинта Сервилия уже в ранге проконсула в 105 году стало причиной страшного поражения римских армий. Дело в том, что консулом на 105 год был избран Гней Манлий Максим, происходивший из “новой” знати. Квинт Сервилий должен был подчиняться Гнею Манлию как консулу, но он отказался выполнять приказы последнего из-за его незнатного происхождения. В результате две римские армии, прикрывавшие от кимвров дорогу в Италию, расположились на разных берегах Роны и выстроили два лагеря. Подошедшие кимвры вовсе не стремились вторгаться в Италию. Они отправили к римлянам послов с просьбой выделить им земли на подвластных Риму территориях в Галлии, но послы вначале прибыли к Манлию, как старшему по званию – ведь тот был действующим консулом, а Сервилий – лишь проконсулом. Это обстоятельство вызвало гнев Сервилия, и когда послы кимвров затем пришли к нему, он их просто выгнал. Ход дальнейших событий не вполне ясен, известен только результат. Некоторые историки полагают, что обиженные кимвры атаковали римлян и разбили их в сражении 6 октября 105 года около поселения Араузион. Позволю себе усомниться в этом, так как варвары, даже имея численное превосходство, вряд ли сумели бы захватить два (!) укреплённых римских лагеря. Скорее всего, Сервилий опасался, что Манлий сумеет разбить варваров без его помощи, и вся слава достанется консулу. Поэтому он приказал своим солдатам атаковать кимвров, но его атака оказалась неподготовленной, и варвары начали одолевать римлян. На выручку Сервилию поспешил Манлий со своим легионом, но он опоздал, так как легион Сервилия уже был разгромлен; началась паника и кимвры, ободрённые удачей, обрушились на силы Манлия. Римляне потерпели страшное поражение: почти полностью были уничтожены два легиона вместе со вспомогательными войсками и обозом [источники говорят о десятках тысяч погибших римлян и союзников], а варвары захватили оба римских лагеря. Такого позора в истории Рима ещё не было. Всю захваченную добычу варвары посвятили своим богам, то есть – уничтожили различными способами: сломали, сожгли, утопили в реке. Однако полководцы римлян уцелели, хотя Манлий и потерял в сражении двух своих сыновей. Сервилия немного позднее обвинили в поражении и сурово покарали: он был лишён проконсульских полномочий, изгнан из Сената и отправлен в изгнание. А тем временем второй консул, Публий Рутилий Руф, начал спешно собирать новую армию по всей Италии. В такой обстановке не стоит удивляться тому, что римляне хотели видеть во главе своих войск полководца, способного разгромить кимвров, и по мнению большинства граждан таким человеком был именно Марий, который только что разбил Югурту. Поэтому римляне сознательно нарушили свои же законы и заочно избрали Мария консулом на 104 год, а потом ежегодно продлевали его полномочия до полной победы над кимврами. Какие же собственные законы нарушили граждане Рима? Во-первых, избирать гражданина консулом на новый срок модно было не раньше, чем через десять лет; во-вторых, Мария в момент выборов не было в Риме, что было обязательным условием для избрания любым высшим магистратом. Противники Мария пытались указать собранию на эти обстоятельства, но квиритам был нужен победоносный полководец, так что противников Мария просто выгнали с народного собрания или угрозами заставили их замолчать. В источниках эти события описаны различным образом. Саллюстий был сух: "Вся Италия трепетала от страха... Но вот приходит известие, что война в Нумидии закончена и что Югурту в оковах везут в Рим. Мария заочно избирают в консулы и назначают ему провинцией Галлию..." Плутарх, как и положено биографу, более красноречив: "Он был вторично избран консулом, хотя закон запрещал избирать кандидата, если его нет в Риме, и если ещё не прошел положенный срок со времени предыдущего консульства. Народ прогнал всех, кто выступал против Мария, считая, что не впервые законом жертвуют ради общественной пользы..." Часто спрашивают, почему же Мария не назначили диктатором? Но это мог сделать только Сенат, в котором заседали, в основном, противники Мария, да и срок действия такой чрезвычайной магистратуры был ограниченным, а римляне справедливо предполагали, что война с кимврами может оказаться затяжной. Кимвры же пока не собирались вторгаться в Италию, чего так опасались в Риме, и продолжали спокойно грабить Галлию. Таким образом, Марий получил не только армию, набранную Публием Рутилием, но и время, необходимое для окончательной реорганизации римских вооружённых сил. Не забыл Марий и о своём родственнике Сулле, которого он всё ещё держал в своей армии; Марий не считал Суллу опасным политическим противником, но видел в нём лишь очень хорошего боевого офицера, а на его бахвальство захватом Югурты он пока смотрел сквозь пальцы. Марий пока ещё доверял Сулле, назначил его легатом и отправил с войском против мятежного племени тектосагов (вольков) в Нарбоннскую Галлию. Сулла блестяще справился со своим заданием, подавил сопротивление варваров и даже захватил в плен их вождя Копилла. Везёт же Сулле на захват вождей! Правда, на этот раз масштаб вождя оказался более мелким, но против удачливости полководца не попрёшь. В 103 году мы уже видим Суллу на должности военного трибуна, и для утверждения в этой должности он должен был съездить в Рим. В этом году Сулла военными подвигами не отличился, но сумел дипломатическим путём удержать германское племя марсов от союза с кимврами. Одновременно с этими важными поручениями Сулла занимался проведением марианских реформ в армии, а также укреплением дисциплины в войсках.

Темы для сочинений, предлагавшиеся гимназистам в начале XX века. Эти темы уже приятно просто прочитать, и сразу думаешь: какими тогда воспитывали детей! * Замирание нашего сада осенью. * Река в лунную ночь. * Лес в лучшую свою пору. * Встреча войска, возвратившегося из похода. * Дедушкин садик. (для детей 12-13 лет) Для младших классов: * О том, что видела птичка в дальних землях. * История постройки дома и разведения при нем сада… * Великаны и пигмеи лесного царства. Для старших гимназистов: * Слово как источник счастья. * Почему жизнь сравнивают с путешествием? * Родина и чужая сторона. * О скоротечности жизни. * Какие предметы составляют богатство России и почему? * О высоком достоинстве человеческого слова и письма. * О непрочности счастья, основанного исключительно на материальном богатстве. * О проявлении нравственного начала в истории. * На чем основывается духовная связь между предками и потомством

Тот, да не тот! Когда купеческий старшина Парижа де Мэм (1585-1650) купил отель де Монморанси, он велел написать на фасаде: "Hotel de Mesmes". Это означает "Отель де Мэма", но "de Mesmes" произносится так же, как и выражение "de meme" - "так же, тот же". Поэтому на фасаде вскоре кто-то написал: "Pas de meme". ("Не тот же"). И шут удивлен Один придворный шут заметил: "Не знаю, почему так получается, но удачно сострить удается только насчет тех, кто в опале". Тема для проповеди Однажды проповедник Андре Булланже (1578-1657), по прозвищу маленький отец Андре, похвастался Великому Конде, что сумеет без подготовки сказать проповедь на любую тему. На следующий день принц прислал ему изображение фаллоса. Проповедник получил его, когда уже выходил из ризницы. Тем не менее, он не растерялся, взошел на кафедру и начал: "Лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну" (Матфей, V, 29). Ответ де Вена Некий виконт подошел однажды к господину де Вену (1733-1803) с вопросом: "Правда ли сударь, что в одном доме, где общество благосклонно признало за мной некоторый ум, вы соизволили отказать мне в этом качестве?" Де Вен вежливо возмутился: "Всё это сплошные выдумки, сударь: я никогда не бывал в домах, где за вами признавали бы ум, и никогда не говорил, что у вас его нет". Нет новому браку! Овдовевшую даму так отговаривали от нового брака: "Понимаете ли вы, какое это счастье носить имя человека, который уже не в состоянии наделать глупостей?" Вчера - тоска, сегодня - арфа Розали Дюте (1752-1820) потеряла очередного своего любовника при довольно скандальных обстоятельствах. Один из её знакомых навестил даму и застал её за игрой на арфе. Гость удивился: "Ну и ну! А я-то думал, что застану вас в тоске и отчаянье!" Дама патетически воскликнула: "Ах, вы бы видели, как я убивалась вчера!" Кто во что играет Один генерал, который вёл трудную и не приносившую славы войну, так отозвался о своих собратьях по оружию, которые отличались в лёгких и выигрышных кампаниях: "Я играю в шахматы при ставке в двадцать четыре су, а рядом, в этой же гостиной, играют в кости при ставке в сто луидоров". Воззвание в парламенте Президент Парижского парламента граф де Бомон (1639-1712) однажды на заседании так воззвал к разговорившимся советникам: "Если те, что разговаривают, соблаговолят шуметь не больше, чем те, что спят, они весьма обяжут тех, что слушают". Будущее, прошлое... У госпожи де Рошфор спросили, хочет ли она узнать будущее. Дама ответила: "Нет, оно слишком похоже на прошлое".

Становление Имя нашей героини хорошо известно в Германии и Швейцарии, её портрет даже украшал купюру в 500 бундесмарок (до введения в ФРГ евро), но в нашей стране её имя известно довольно мало. А жаль... Анна Мария Сибилла Мериан (именно так звучит полное имя нашей героини, но Анну все опускают) родилась 2 апреля 1647 года во Франкфурте-на-Майне. Её родителями были известный издатель и гравёр Маттеус Мериан Старший (1593-1650) и Иоганна Сибилла Хейм (1620-1690), дочь голландского проповедника, которая была второй женой издателя. От первой жены, Марии Магдалены де Бри (1598-1645), у Мериана Старшего было два сына и четыре дочери. Девочку с детства интересовала различная живность, не только всякие бабочки и жучки, но и гусеницы с червячками. К неудовольствию матери девочка очень любила рисовать; мать часто сердилась, но мирилась с увлечениями дочери, считая, что со временем это пройдёт. В 1650 году умер Маттеус Мериан Старший, и через год Мария Магдалена вышла замуж за голландского художника и торговца картинами Якоба Мареля (1614-1681), который скоро заметил талант своей падчерицы и сам стал учить её рисованию. Матери пришлось примириться с увлечением дочери. Следует отметить, что Маттеус Мериан Старший в начальный период своей карьеры создал много рисунков и гравюр с изображениями растений и насекомых, а Якоб Марель был довольно известным мастером натюрморта, особенно цветочного натюрморта; в те времена изображения цветов и растений было принято украшать изображениями бабочек и других насекомых. Главное, чтобы было красиво, а никакой научной точности и тщательности в таких рисунках не требовалось. Вскоре к обучению Марии Сибиллы рисованию Якоб Марель подключил своего очень талантливого ученика Абрахама Миньона (1640-1679), а сам вскоре переехал в Утрехт, где у него была другая художественная мастерская. В отличие от своих учителей, писавших, преимущественно, маслом, Мария Сибилла вначале выполняла свои рисунки акварелью или гуашью на пергамене. С научной точки зрения ранние работы нашей героини были не совсем точны, но очень изящны. Вскоре под присмотром своих учителей Мария Сибилла освоила технику гравирования на меди, а затем создала несколько офортов, которые сразу же поразили знатоков своим неповторимой пластичностью. Неизвестно, в каком направлении развивалось бы дальше мастерство Марии Сибиллы, но её мать Иоганна Сибилла с помощью приёмных дочерей организовала у себя дома небольшую мастерскую по производству шёлка. В саду росло несколько шелковичных деревьев, и Марии Сибилле приходилось кормить шелковичных червей и сортировать их. Так наша героиня вплотную столкнулась с миром живых насекомых – ведь до тех пор ей приходилось рисовать лишь препарированных бабочек и жуков. Жизнь насекомых не на шутку увлекла девочку, и она стала читать книги о них, многие из которых были украшены красивыми рисунками. Большинство художников на своих рисунках старались соединить изображения растений и насекомых, но при ближайшем рассмотрении этих работ Мария Сибилла стала обнаруживать множество неточностей и даже ошибок. Постепенно у Марии Сибиллы под влиянием её учителей выработался свой неповторимый художественный почерк, который отличала тщательность в выполнении рисунка и точность изображаемых предметов в деталях, даже мельчайших. В 1664 году в жизни Марии Сибиллы произошли важные изменения: её учители Марель и Миньон покинули Франкфурт, но через некоторое время в город вернулся после длительного путешествия Иоганн Андреас Граф (1637-1701), который был учеником Мареля. Вскоре Граф и Мария Сибилла поженились, но дела у её мужа пошли неважно, хотя он и получил заказ на изготовление портрета императора Леопольда I (1640-1705, император с 1658). Граф был неплохим художником, но во Франкфурте у него что-то не сложилось, и он решил в 1670 году вместе с семьёй (женой и ребёнком) переехать в свой родной Нюрнберг, где у него были своя типография и мастерская. Но и в Нюрнберге дела у Графа пошли из рук вон плохо, так что он не мог прокормить семью, и к делу добывания денежных средств подключилась Мария Сибилла. Она занялась декоративно-прикладным искусством – изготовлением скатертей, покрывал и т.п., - и внесла в это мастерство ряд усовершенствований. В частности, с помощью учениц она изготавливала прекрасные краски из растений: краски получались не только яркими, но они были ещё и водостойкими и практически не выгорали на солнце. К огромному сожалению, рецептура изготовления растительных красок по методу Марии Сибиллы не дошла до наших дней. Рисовала наша героиня уже очень хорошо, и неудивительно, что продукция Марии Сибиллы охотно раскупалась не только горожанами Нюрнберга; большой заказ на изделия её мастерской поступил от маркграфа Баденского [скорее всего, от Вильгельма I (1629-1677)]. Не оставляла Мария Сибилла и рисунки акварелью, создав в это время несколько изображений садовых цветов (ирисы, тюльпаны и пр.) вместе с различными стадиями развития бабочек. Мария Сибилла оказалась очень деятельной женщиной: она ещё и вышивала, делала гравюры на меди, ухаживала за садом, а также находила время для наблюдений за бабочками и гусеницами. Вот одна из характерных записей в дневнике Марии Сибиллы: "Однажды в Нюрнберге мне принесли трёх молодых жаворонков, которых я умертвила. Через три часа, когда я стала их потрошить, я нашла в них семнадцать толстых личинок, у которых не было ног. На другой день они превратились в коричневые яйца. 26-го августа из них вышло много синих и зелёных мух. Мне очень трудно было их поймать, я поймала только пять, остальные улетели". Занятия вышивкой побудили Марию Сибиллу организовать в доме мужа вышивальную мастерскую, но денег всё равно было мало. Тогда она решила обучать нюрнбергских женщин и девиц искусству вышивания, но для таких курсов нужно было учебное пособие с образцами для вышивок. Так как в то время в моде были изображения цветов и растений, то Мария Сибилла решила вместе с Графом выпустить альбом с флористическими гравюрами, так называемый, флорилегиум. Первый выпуск, состоявший из двенадцати рисунков, Мария Сибилла составила из лучших работ известных рисовальщиков XVII века. Она сама гравировала рисунки и сама раскрашивала оттиски. На гравюрах были изображены как отдельные цветки, так и букеты, и почти все изображения цветов дополнялись изображениями насекомых: бабочек, стрекоз, жуков, мух или комаров. Листья и стебли цветов на рисунках были причудливо изогнуты (по моде того времени), а на титульном листе был изображён венок из цветов. Успеху книги способствовало и мастерство Марии Сибиллы в передаче малейших оттенков, искусные переходы света и теней, да и сами краски, которые изготавливались самой художницей. Тираж книги был небольшой, и он весь очень быстро разошёлся. Мария Сибилла решила продолжить эту работу, но в последующих выпусках она уже не копировала работы известных мастеров, а создавала оригинальные рисунки на основе собственных наблюдений. Работе над новыми выпусками не помешало даже рождение второй дочери в 1678 году. На титульном листе второго и третьего выпусков флорилегиума с гордостью было написано: "Нарисовала с натуры и сама гравировала". В новых выпусках опять были изображения тюльпанов, а также ирисов, роз, незабудок и других садовых цветов. Мария Сибилла рисовала как отдельные цветы, так и букеты, и даже корзины с цветами. Почти на всех рисунках были изображения насекомых, а на рисунке с колокольчиком был изображён щегол (м-да, о соблюдении пропорций в размерах цветка и птицы художница на этот раз не позаботилась!). Обычно такие издания рисунков продавались отдельными листами, но Мария Сибилла выпустила в свет свой флорилегиум тремя переплетёнными выпусками, которые очень скоро стали большой редкостью. Тогда в 1680 году она сделала второе издание своего флорилегиума, объединив все три выпуска под одной обложкой и озаглавив сей труд так: “Новая книга цветов – к удовольствию и пользе всех знатоков искусств и любителей – тщательно подготовлена Марией Сибиллой Граф. Её можно купить у художника Иоганна Андреаса Графа в Нюрнберге. 1680”. Краски для изображения цветов были подобраны просто изумительно. Эти краски не утратили своей яркости до наших дней. С выходом этой книги за Марией Сибиллой окончательно закрепилась слава искусного и оригинального мастера цвета (и света). Недаром Гёте причислял Марию Сибиллу к одной из одиннадцати величайших изобразителей цветов. (Почему одиннадцать?) Напомню своим читателям, что цветам (краскам) придавалось ещё со Средних Веков символическое значение. Поэт и художник Карел ван Мандер (1548-1606) в своей известной “Книге о художниках” писал, что "золотая краска должна обозначать благородство и высоту, серебряная – чистоту, справедливость и добро, красная – значительность, бесстрашие и смелость, синяя – преданность и способность к наукам, зелёная – красоту, доброту и радость, пурпурная – изобилие и милость Божественную и человеческую", и т.д. От изображения насекомых и личинок для украшения цветов и растений Мария Сибилла скоро перешла к одновременному наблюдению за насекомыми и растениями, которые служат им кормом. Я говорил, что всё началось с наблюдения за гусеницами тутового шелкопряда, и понеслось. Она стала выискивать других гусениц, кормить их и выводить из них бабочек. Потом Мария Сибилла добавила к объектам наблюдения жуков и стрекоз. Её интересовала не систематика насекомых, а их образ жизни, развитие и превращения (метаморфоз насекомых).

“Кровавый” диктатор Сулла – таким представляется большинству граждан герой моего очерка. Вот и недавно популярный телеканал “History” в одной из своих передач о Древнем Риме назвал Суллу “кровавым чудовищем”, не приводя, впрочем, никаких доказательств его “преступлений”. О массовых репрессиях других римских политиков обычно даже не вспоминают – только Сулла плохой, а все остальные, так, ничего. Почему же так получилось? Да просто потому, что о Сулле дошли только писания его врагов и хулителей. От близких по времени историков, например, Саллюстия, дошли только фрагменты, мемуары самого Суллы не сохранились. Не сохранились почему-то и труды тех историков, которые правдиво изображали деятельность Суллы; эти труды с неодобрением упоминали другие римские историки, но не более того. Такой подход потомков легко объяснить – ведь победили враги Суллы. Диктатор Цезарь был родственником Мария и к деятельности Суллы относился, мягко выражаясь, неодобрительно. Его преемники во главе государства тоже были дальними родственниками Мария, так что все они поддерживали антисулланскую традицию. Так и повелось вплоть до наших дней. Уже с XVIII века, если ещё не раньше, слово “диктатор” приводило в негодование либеральных и “прогрессивных” историков и политиков, так что по инерции все древние и современные диктаторы описываются только чёрной краской. На одну доску, например, ставятся Пол Пот и Пиночет, хотя первый почти уничтожил своё государство, а второй – возродил, избавив Чили от грозивших стране прелестей социалистического строительства. Правда, в последняя время наметилась тенденция положительно оценивать деятельность некоторых древних диктаторов, например, афинского тиранна Писистрата, но это всё-таки пока является исключением. Вот афинская демократия – это пример для всего прогрессивного (и не очень) человечества, западной его части, разумеется. Хотя если внимательно почитать историю демократических Афин, то деятельность граждан этого полиса вызывает очень мало симпатий: это же по большей части шайка сутяг, демагогов и воров, которые и довели довольно быстро своё государство до логического краха. Вот это и есть всем пример! Впрочем, я слишком отвлёкся от темы данного очерка и предлагаю вернуться к Сулле. Луций Корнелий Сулла (138-78) происходил из древнего патрицианского рода Корнелиев, постепенно утратившего ведущие роли в политике. Если прапрадед нашего героя, Публий Корнелий Руфин, был дважды консулом и один раз диктатором, то его потомки уже не достигали подобных высот, ограничиваясь преторской магистратурой. Сын этого Руфина, бывший жрецом (фламином) Юпитера, получил прозвище Сулла за пятнисто-красный цвет лица, и это прозвище утвердилось за его потомками. Многочисленные утверждения о бедности Суллы в молодости основываются только на том, что он некоторое время жил в наёмной квартире, хоть и на первом этаже доходного дома. К этим сведениям следует относиться осторожно – возможно, что Сулла просто не хотел жить в одном доме с отцом. Кстати, об отце Суллы не сохранилось практически никаких сведений. Известно только, что царь Митридат в 85 году во время переговоров с Суллой сказал, что он был другом его отца. Из этого можно сделать осторожный вывод о том, что отец Суллы был претором, а затем получил в управление провинцию Азия. Если же учесть, что дед и прадед Суллы тоже были преторами, то говорить о бедности нашего героя следует с большой осторожностью. Достоверно известно, что богатым человеком Сулла стал ещё до занятия государственных должностей, так как получил два наследства от богатых женщин: это были его мачеха и некая Никопола, богатая матрона зрелых лет, бывшая любовницей Суллы. Так что ещё до получения квестуры Сулла не бедствовал. Сулла слыл весьма образованным человеком, он был хорошим оратором, прекрасно знал греческую и римскую литературу и оказался весьма искушенным в юриспруденции и философии. Однако где он получил своё образование, мы не знаем; возможно, он побывал и в Греции, куда богатые семейства частенько отправляло своих отпрысков. Так что с точки зрения образованности Сулла мог дать много очков вперёд своим политическим соперникам. Поэтому враги Суллы обвиняли его в пьянстве и половой распущенности, в многочисленных связях с актёрами и актрисами, и т.п. Причём, утверждали эти деятели, Сулла вёл развратную жизнь как в молодости, так и в преклонные годы. Однако наиболее близкий к нему по времени историк Саллюстий (личный друг Цезаря и, следовательно, недоброжелатель Суллы) признавал: "В знании греческой и латинской литературы он не уступал учёнейшим людям, отличался огромной выдержкой, был жаден до наслаждений, но ещё более до славы. На досуге он любил предаваться роскоши, но плотские радости всё же никогда не отвлекали его от дел; правда, в семейной жизни он мог бы вести себя более достойно. Он был красноречив, хитёр, легко вступал в дружеские связи, в делах умел необычайно тонко притворяться; был щедр на многое, а более всего на деньги". Даже враги Суллы признавали, что во время обедов и пиршеств Сулла не желал говорить ни о каких серьёзных делах. Это ему ставилось в укор, а с моей точки зрения, это большое достоинство государственного деятеля и полководца. Свою политическую деятельность Сулла начал несколько позже установленного обычаем срока – в тридцатилетнем возрасте, хотя многие молодые люди уже давно получали квестуру и в более раннем возрасте. В 108 году его избрали квестором на следующий год, и в его обязанности вначале входил набор в Италии отрядов вспомогательной конницы для переправки их в Северную Африку, где консул Марий вёл войну с царём Югуртой – римляне воевали с Югуртой уже пятый год. Сулла должен был не только набрать эти отряды, но полностью экипировать их, снабдить продовольствием и переправить в Африку. Сулла прекрасно справился с поставленной задачей и проявил себя способным, деятельным и компетентным офицером. В Африке Сулла с первых же боёв проявил себя смелым и инициативным командиром и завоевал популярность среди солдат. Саллюстий пишет об этом так: "И вот Сулла, ... прибыв с конницей в Африку, то есть в лагерь Мария, поначалу неопытный и несведущий в военном деле, в короткий срок стал очень искусен в нем. Кроме того, он приветливо заговаривал с солдатами, многим по их просьбе, а иногда и по собственному почину оказывал услуги, сам же неохотно принимал их и воздавал за них быстрее, чем отдают долг; он ничего не требовал ни от кого и старался, чтобы больше людей было у него в долгу. То шутливо, то серьезно говорил он с людьми самого низкого звания; в трудах, походе и караулах неизменно участвовал и при этом не задевал доброго имени консула или иного уважаемого человека, как бывает при дурном честолюбии; он только не терпел, чтобы кто-нибудь превзошел его в советах или в делах, сам же очень многих оставлял позади. Этими своими качествами и поведением он быстро приобрел величайшее расположение Мария и солдат". Вначале боевые действия в Нумидии проходили с переменным успехом, но вскоре римлянам удалось нанести ряд чувствительных поражений своим врагам. В этих сражениях Сулла проявил себя с самой лучшей стороны, поэтому не было ничего удивительного в том, что Марий поручил ему одну ответственную миссию. Впрочем, расположение Мария могло объясняться и тем, что они с Суллой были женаты на родственницах. После ряда поражений от римлян, царь Мавретании Бокх, союзник и тесть Югурты, задумался о целесообразности дальнейшей войны и выразил желание вступить в переговоры с Римом. На переговоры с Бокхом отправились бывший претор Авл Манлий и Сулла. По Саллюстию, Манлий уступил право вести переговоры с Бокхом своему более молодому спутнику в знак уважения к его заслугам и ценя его ораторское мастерство. Аппиан же утверждает, что первоначально переговоры с Бокхом вёл Манлий. Как бы там ни было, римляне лестью и посулами [Бокху пообещали часть Нумидии] смогли склонить Бокха к предательству, но для начала требовалось получить согласие римского народа на совершение подобной сделки. Бокх отправил в Рим посольство из пяти человек, которое не без приключений смогло предстать перед сенатом и изложить суть дела. Сенат передал Бокху, что римляне готовы простить его участие в боевых действиях на стороне Югурты, но право называться другом и союзником римского народа надо заслужить. Это был не слишком тонкий намёк на желание римлян заполучить в свои руки Югурту. Получив ответ из Рима, Бокх передал Марию сообщение о том, что готов выдать Югурту. Марий отправил Суллу с небольшим отрядом всадников за Югуртой, как будто Югурта уже был в руках Бокха, и его надо было лишь сопроводить к Марию. На самом деле это была весьма трудная и опасная операция, так как Бокх до самого конца не мог решить, кого же ему предавать – Югурту или Суллу? Когда отряд Суллы двинулся на соединение с Бокхом, его взялся сопровождать сын последнего Волукс со своим войском. Волукс вёл себя крайне подозрительно, старался запугать Суллу опасностью предстоящего дела и даже пытался склонить его к бегству. Но не таким человеком был Луций Корнелий Сулла, чтобы дать запугать себя варварскому принцу. Даже когда отряд Суллы чуть не попал в ловушку, устроенную Югуртой [Югурта ведь был в курсе почти всех переговоров между своим тестем и римлянами], наш герой проявил хладнокровие и твёрдость духа, позволившие ему ускользнуть от главных сил врага. На встрече с Бокхом Сулла заявил царю Мавретании, что тот сможет заключить союзный договор с Римом и получить часть Нумидии только в том случае, если он выдаст Югурту. Бокх написал Югурте, что римляне согласны на переговоры о заключении мира, на что царь Нумидии ответил: римляне и раньше часто нарушали свои договоры, однако он согласен встретиться с представителем римского командования, то есть с Суллой. Рассуждения римских авторов о том, что Югурта подговаривал Бокха захватить Суллу, а тот долго раздумывал, являются, скорее всего, красивым вымыслом. Ведь на встречу с Суллой Югурта прибыл лишь в сопровождении небольшого отряда и без оружия. Впрочем, в таком же виде был и Сулла со своими спутниками. Когда Юугурта со свитой приблизился к холму, на котором расположились Бокх и Сулла, на них из засады напали воины Бокха. Они быстро перебили всю безоружную свиту царя Нумидии, а связанного Югурту по приказу Бокха доставили к Сулле, который немедленно переправил пленника в ставку Мария. Африканская война была практически закончена.

Бажанов в Европе Однако ещё до своего отъезда из Индии Бажанов успел провернуть одно дельце, которое превратило лидера английских лейбористов Джеймса МакДональда из симпатизирующего Советам политика в принципиального антикоммуниста. В свободное время Бажанов в Симле часто играл в теннис и за этим занятием он познакомился с министром внутренних дел Британской Индии господином О’Хара. Бажанов и О’Хара прониклись симпатией друг к другу, Бажанов показал О’Харе один интересный документ и попросил передать его британскому правительству в Лондоне. О’Хара согласился и спросил: "Вы можете нам написать объяснительную записку, объясняя, как всё это произошло?" Бажанов ответил: "Конечно, могу". О’Хара с чувством произнёс: "Вы не представляете, какую услугу вы оказываете Англии". Бажанов написал пояснительную записку к своей бумаге, и все документы отправились в Лондон. Какую же бумагу Бажанов показал министру О’Харе? История возвращает нас в 1925 год, когда британская компания “Лена голдфилдс” получила у СССР концессию на добычу полезных ископаемых сроком на 50 лет, но большевики не давали компании никаких кредитов, что приводило к задержкам денежных выплат рабочим приисков. Делалось это умышленно, чтобы прощупать прочность позиций компании. Рабочие объявили забастовку, требуя не только своевременной выплаты заработной платы, но и многократного её увеличения. “Лена голдфилдс” обратилась к советским властям, но Москва ответила, что правительство не вмешивается в дела профсоюзов, и посоветовала полюбовно с ними договориться. Лидер лейбористов МакДональд ликовал и кричал на всех углах, что нашлась-таки страна, где рабочие могут поставить капиталистов на колени. Тогда компания “Лена голдфилдс” обратилась к британскому правительству с просьбой принять какие-нибудь меры. В Палате Общин разгорелась жаркая дискуссия по этому вопросу, но все-таки правительство Его Величества отправило в Москву ноту с протестом и потребовало урегулировать конфликт. Вот как Бажанов описывает в своих мемуарах появление на свет загадочного документа: "Нота обсуждалась на Политбюро. Ответ, конечно, был в том же жульническом роде, что советское правительство не считает возможным вмешиваться в конфликты профсоюза с предпринимателем – рабочие в Советском Союзе свободны делать то, что хотят. Во время прений берёт слово Бухарин и говорит, что он читал в английских газетах отчёт о прениях, происходивших в Палате общин. Самое замечательное, говорит Бухарин, что эти кретины из рабочей партии принимают наши аргументы за чистую монету. Этот дурак МакДональд произнёс горячую филиппику в этом духе, целиком оправдывая нас и обвиняя Компанию. Я предлагаю послать товарища МакДональда секретарём Укома партии в Кыштым, а в Лондон послать премьером Мишу Томского. Так как разговор переходит в шуточные тона, Каменев, который, председательствует, возвращает прения на серьёзную почву и, перебивая Бухарина, говорит ему полушутливо:"Ну, предложения, пожалуйста, в письменном виде". Лишенный слова Бухарин, не успокаивается, берёт лист бумаги и пишет: "Постановление Секретариата ЦК ВКП от такого-то числа. Назначить т. Макдональда секретарём Укома в Кыштым, обеспечив проезд по одному билету с т. Уркартом. Т. Томского назначить премьером в Лондон, предоставив ему единовременно два крахмальных воротничка". Лист идет по рукам. Сталин пишет: “За. И. Сталин”. Зиновьев “не Возражает”. Последним “голосует” Каменев и передает лист мне “для оформления”. Я храню его в своих бумагах".Михаил Павлович Томский (1880-1936) в рассматриваемый период был председателем ВЦСПС. Лесли Уркварт (Leslie Urquart, 1874-1933) – британский промышленник и миллионер, у которого были интересы в г. Кыштым. Бажанов долго ничего не знал о судьбе своего документа, так как в прессе ничего не говорилось про скандал с мистером МакДональдом. Только значительно позднее Бажанов узнал, что его бумага попала прямо в руки премьер-министра Стэнли Болдуина (1867-1947), который нашёл изящное решение данной проблемы. Через главу Интеллидженс Сервис он передал этот документ непосредственно господину МакДональду, мотивируя это тем, что данный документ касается только мистера МакДональда. МакДональд мужественно перенёс полученный удар. Он на несколько дней удалился в свою Шотландию, а потом вернулся в большую политику, но уже ярым антикоммунистом. Это привело к расколу в лейбористской партии, но позволило МакДональду стать ещё раз премьер-министром и даже возглавить правительство народного единства. Вернёмся к Бажанову и Максимову, которые 18 августа покинули берега Индии и 1 сентября прибыли в Марсель. Англичане постарались, чтобы путешествие беглецов не привлекло никакого внимания, и не дали им никаких охранников или сопровождающих. В Марселе их также никто не встречал, они сели на поезд и прибыли в Париж, где их опять же никто не встречал. Бажанов поселился в отеле “Вивьен” и явился в местную префектуру для регистрации. Шеф местного полицейского управления сказал Бажанову, что его жизнь будет находиться в Париже под постоянной угрозой, и поэтому он всегда должен быть готов к неожиданному охранному аресту. Вскоре Бажанову предложили явиться к подполковнику французской военной контрразведки Жоссе, который две недели плотно его допрашивал. Однако Бажанову не задали ни одного вопроса на военные темы. Французов больше всего интересовали политические и финансовые проблемы. Французы очень хотели знать, каким образом Москва финансирует компартию Франции и компартии других стран Западной Европы. Их очень интересовала борьба за власть в Кремле, кандидатуры основных соперников, их характеристики и шансы на победу. Доклад подполковника Жоссе, написанный на основании допросов Бажанова, занимал более двухсот страниц. Из него власти Франции, а затем и других европейских стран, впервые смогли увидеть работу механизма советского государственного аппарата, борьбу внутри кремлёвского руководства и оценить фигуру нового советского диктатора – Сталина. Много внимания в своём докладе Жоссе уделил анализу подготовки большевиками путча в Германии в 1923 году и причин его поражения. Руководителей Франции, а затем и Англии, которым был передан экземпляр доклада, поразили и ужаснули масштабы подрывной работы, организованной большевиками в самом центре Европы. Только после ознакомления с докладом подполковника Жоссе руководители Интеллидженс Сервис поняли, какую важную фигуру они выпустили из своих рук. В Париже Бажанов зарабатывал себе на хлеб, сотрудничая с различными изданиями, в основном, эмигрантскими. Он принципиально не мог печататься в газете “Последние новости”, издававшейся Павлом Николаевичем Милюковым (1859-1943), из-за симпатий последнего к политике СССР и утверждений, что большевизм перерождается. Бажанов стал сотрудничать с газетой “Возрождение”, владельцем и издателем которой был известный нефтепромышленник и учёный Абрам Осипович Гукасов (Гукасянц, 1872-1969). Газета придерживалась крайне правых взглядов, так что Гукасов с удовольствием печатал материалы, поставляемые ему Бажановым. Именно Гукасов ввёл Бажанова в общество русской эмиграции, организовав у себя приём для высших слоёв того общества – промышленников, генералов и аристократов, - на который пригласил и бывшего секретаря Сталина. Бажанов непринуждённо вёл светскую беседу и легко отвечал на вопросы типа “Что новенького в Москве?” Когда гости разошлись, Бажанов спросил Гукасова, какое он произвёл на них впечатление. Гукасов откровенно ответил: "Грустное, и, главное, что вам всего двадцать семь лет. Сразу несколько человек сказали мне вполне откровенно, что если там, в Кремле, много таких, как вы, - тогда нам, монархистам, действительно не на что надеяться!" Но Бажанов так и остался в эмиграции “белой вороной”. На свои небольшие журналистские доходы он жил бы почти впроголодь, если бы не был почти аскетически сдержанным человеком. Он совершенно не пил, не курил и питался очень скромно. Он никогда не покупал дорогих вещей или ценностей, не следил за модой, а покупал только практичные и ноские одежду и обувь. Интересовался Бажанов только красивыми женщинами. Такой образ жизни, естественно, отдалял Бажанова от других слоёв русской эмиграции. Доходы Бажанов в эмиграции были довольно скудными и по причине негативного отношения к его творчеству со стороны французских издательств. Левые не допускали никаких нападок на СССР или попыток правдиво отобразить происходившие там процессы. Правые были довольны тем, что из-за разрухи Россия выбыла из числа великих держав, и не понимали сути происходивших в мире процессов. Бажанов довольно быстро написал на французском языке книгу воспоминаний о работе в Кремле, но издать её оказалось довольно трудно, и только в 1930 году вышло первое издание этой книги, которая позднее была переведена на основные европейские языки. Большевики и европейские коммунистические издания всячески замалчивали труды Бажанова и никогда не упоминали его имени. Это, однако, не означало, что Москва потеряла интерес к Бажанову. Насчитывается около десяти случаев покушения на жизнь Бажанова. Уже в 1929 году Сталин послал в Париж Якова Блюмкина для ликвидации Бажанова. Блюмкин был ровесником Бажанова, и они были хорошо знакомы по Москве, поэтому он не стал сам охотиться на Бажанова, а завербовал человека, который был не прочь ликвидировать бывшего секретаря Сталина. Вы, наверно, уже догадались, уважаемые читатели, что этим человеком оказался Максимов-Биргер, который по случайному стечению обстоятельств был двоюродным братом Блюмкина. Бажанов каким-то образом узнал о предательстве Максимова, так что ему не составило особого труда избегать своего напарника по бегству из СССР. А в 1937 году Максимов свалился (или был сброшен) со смотровой площадки Эйфелевой башни. Самого Блюмкина в конце 1929 года арестовали за связь с Троцким и довольно быстро расстреляли. Однако слухи о том, что Блюмкин ездил в Париж для расправы с Бажановым получили довольно широкое распространение в СССР. Даже Александр Солженицын в первоначальном варианте “Архипелага ГУЛАГ” так написал про эту миссию Блюмкина: "Его [Блюмкина] держали, видимо, для ответственных мокрых дел. Как-то, на рубеже 30-х годов, он ездил в Париж тайно убить Бажанова (сбежавшего сотрудника секретариата Сталина) – и успешно сбросил того с поезда ночью". Инцидент с поездом, действительно, имел место, но он тоже провалился, и Блюмкин не имел к нему никакого отношения; а часть фразы про Бажанова Александр Исаевич позднее убрал. Борис Георгиевич Бажанов пережил всех своих врагов и умер в 1982 году в своём любимом Париже.

До святого добрались... Лот «Скифская часть литейной формы для втулки Ск. наконечника»

Ну, а что? Мы победили :)

Барон А.А. Дельвиг: анекдоты из жизни поэта и издателя Оплошность Жуковского Дельвиг в "Северных цветах за 1829 год опубликовал повесть "Уединенный домик на Васильевском острове", подписанную псевдонимом Тит Космократов. Ее автором был Владимир Павлович Титов (1807-1891), человек разнообразных дарований, позднее известный дипломат, член Государственного совета и председатель Археографической комиссии. Он, кстати, хорошо знал Пушкина с 1826 года и часто с ним встречался. Вскоре после выхода повести Дельвиг прогуливался вместе с Жуковским по Невскому проспекту, и им встретился Титов. Дельвиг представил Титова Жуковскому как молодого литератора. После представления в голове у Жуковского ничего не тикнуло, он перешел к разговору о современной литературе и сказал Дельвигу: "Охота тебе, любезный Дельвиг, помещать в альманахе такие длинные и бездарные повести какого-то псевдонима". Пушкин и Дельвиг Двоюродный брат Антона Дельвига, Андрей Иванович Дельвиг, в своих воспоминаниях много пишет об отношениях Пушкина и А.А.Дельвига, в частности, он говорит следующее: "Пушкин в дружеском обществе был очень приятен и ко мне с самого первого знакомства очень приветлив. Дельвиг со всеми товарищами по Лицею был одинаков в обращении, но Пушкин обращался с ними разно. С Дельвигом он был вполне дружен и слушался, когда Дельвиг его удерживал от излишней картежной игры и от слишком частого посещения знати, к чему Пушкин был очень склонен. С некоторыми же из своих лицейских товарищей, в которых Пушкин не видел ничего замечательного, и в том числе с М. Л. Яковлевым, обходился несколько надменно, за что ему часто доставалось от Дельвига". Старшие безобразники и молодые ... Летом 1830 года Дельвиги жили на берегу Невы у самого Крестовского перевоза. У них постоянно бывали А.С. Пушкин, его брат Лев, а также двоюродные братья Дельвига Андрей и Александр, и множество их друзей и знакомых. Молодые люди весело проводили время, а по вечерам гуляли по Крестовскому острову. Как-то августовским вечером, когда белые ночи уже закончились, вся компания отправилась на Крестовский и зашла в местный трактир. В этот вечер Дельвиг, Пушкин и прочие их сверстники решили показать молодежи, т.е. Андрею и Александру Дельвигам, как они вели себя в их годы, потому что по мнению А.С. Пушкина молодежь сделалась какая-то вялая по сравнению с прежней. В трактире они заметили одиноко сидевшего господина, и Дельвиг предположил, что это шпион и его надо прогнать. Сказано - сделано. Но молодежь на такую акцию не решилась, и тогда в атаку пошел сам Дельвиг. Он стал заходить то слева, то справа от одиноко сидевшего господина, и постоянно кружил вокруг него. Потом он возвращался к компании, острил насчет господина и продолжал свою атаку. Братья пытались удерживать Дельвига, чтобы не вышло скандала, но ничего не помогало, и Дельвиг совершал свои проходы. Наконец одинокий господин не выдержал этой психологической атаки и покинул трактир. Следует заметить, что это происходило в присутствии жены Дельвига, кормившей трехмесячную дочь. Потом вся кампания гурьбой отправилась по дорожкам Крестовского острова, и кто-нибудь из гурьбы приставал к проходившим мимо мужчинам. Молодые Дельвиги пытались прекратить эти проказы, но их уговоры ни к чему не привели. Пушкин и Дельвиг рассказывали, что после выпуска из лицея они вот также гуляли по петербургским улицам и задирали прохожих. При этом Пушкин и Дельвиг насмехались над молодыми людьми, которые не только не пристают к прохожим, но и пытаются останавливать людей, которые на десять и более лет их старше. Нехватка денег Летом 1830 года Контрольная комиссия обнаружила, что в свое время А.А. Дельвиг не заплатил с наградной суммы в 1000 руб. положенных 10% в пользу инвалидов Отечественной войны 1812 года. А.Н. Оленин два раза писал к Дельвигу, прося вернуть требуемую сумму. Дельвиг отвечал ему: "Я не отказываюсь, но нужда заставляет меня медлить". Эти деньги внесла жена Дельвига в феврале 1831 года уже после его смерти. Дельвиг и Рылеев Дельвиг однажды позвал Рылеева в один из ресторанов "с девками". Рылеев смутился и отказался, ответив, что он женат. Дельвиг изумился: "Ну и что? Почему тебе мешает отобедать в ресторане то обстоятельство, что у тебя есть своя кухня?" Впечатление о Державине Когда Дельвиг учился в Царскосельском Лицее (вместе с Пушкиным), на экзамены должен был приехать Державин. Дожидаясь прибытия великого поэта, Дельвиг вышел на лестницу, и тут приехал Державин. Каково же было разочарование юного Дельвига, когда первой фразой из уст великого человека прозвучал вопрос к местному швейцару: "А где, братец, здесь нужник?" О смерти Когда П.А. Вяземский в 1830 году был в Петербурге, он однажды ехал в одной коляске с Дельвигом, и их разговор в какой-то момент затронул тему смерти. Вяземский отмечает, что Дельвиг спокойно и ясно рассуждал об этом предмете, у него не было и тени отвращения или страха. Вяземскому даже показалось, что Дельвиг как будто ожидал смерти. Вскоре Вяземский выехал из Петербурга, и они уже больше не виделись. О мистике Дельвиг не любил мистической поэзии и говорил: "Чем ближе к небу, тем холоднее". Несостоявшаяся дуэль Однажды Дельвиг по какому-то пустячному поводу вызвал на дуэль Булгарина. Рылеев должен был быть секундантом у Булгарина, а Нащокин - у Дельвига. Булгарин отказался драться и сказал: "Передайте барону Дельвигу, что я на своей жизни видел больше крови, чем он - чернил". Дельвиг очень обиделся и написал Булгарину очень ругательное письмо с подписями многих лиц из числа своих друзей.

В Британской Индии Майор Стивени прибыл в Дуздап 6 апреля и согласился со Скрайном, что Бажанов является источником очень ценной информации для британского правительства и нуждается в серьёзной охране, которую очень трудно обеспечить в Персии. 7 апреля в Дуздап прибыла специальная группа ликвидаторов во главе с Плате, в которую входил и Осипов, который должен был ликвидировать Бажанова ещё по дороге в Мешхед. Бажанов в своих мемуарах так описывает появление агентов ОГПУ в Дуздапе: "На второе утро нашего пребывания в домике, когда мы, сидя на завалинке, обсуждали положение, вдруг подъехал автомобиль, из которого выскочили два субъекта чекистского вида с револьверами. Мы ретировались внутрь домика с рекордной быстротой. Очевидно, чекисты решили, что сейчас же из дома последует стрельба, потому что с такой же быстротой они бросились в автомобиль и спешно отбыли. Если б они знали, что у нас никакого оружия не было, события бы развернулись, по-видимому, совсем иначе. Во всяком случае, стало ясно, что надо спешить". Это поняли и англичане. Стивени решил, что надо немедленно предпринимать активные меры для спасения Бажанова, так как большевики постараются сами ликвидировать Бажанова или займутся подкупом местной полиции, чтобы те выдали им беглецов. На встрече со Скрайном и МакАнном выяснилось, что до 11 апреля никаких поездов через Дуздап не будет. Одновременно выяснилось, что в Дуздапе есть один достаточно новый автомобиль, принадлежавший купцу по имени Джамолиддин Муллик, который согласился доставить Бажанова и Максимова в оазис Кача, в 36 км от Дуздапа, но уже на территории Британской Индии в провинции Белуджистан. Купец Муллик не потребовал за эту услугу никакого вознаграждения. Этой же ночью Муллик посадил Бажанова и Максимова в свой автомобиль, осторожно объехал все полицейские и таможенные посты в Дуздапе и его окрестностях и ещё до наступления рассвета доставил беглецов в оазис Кача. Местным властям Муллик вручил сопроводительное письмо, написанное Скрайном. Местную власть в Каче представляли индийские таможенники и вождь одного из племён белуджей. Беглецы переночевали в таможне, а на следующий день вождь местного племени отправил их с небольшим караваном и вооружённой охраной через пустыню на юг, где в 50 километрах пролегала железная дорога. Вождь был немногословен: "Они приведут вас к поезду". В Дуздапе чекисты утром 8 апреля обнаружили исчезновение Бажанова со спутником. Плате и его агенты весь день обыскивали Дуздап и его окрестности в поисках беглецов, но безрезультатно. На следующий день они попросили содействия у персидской полиции – результат был таким же. 10 апреля Плате обратился к губернатору провинции и официально потребовал выдачи Бажанова и Максимова, которые якобы совершили в СССР убийство и бежали в Персию. Губернатор провинции был уже в курсе дела и знал о том, что беглецов отправили в Индию англичане. Поэтому он с самым серьёзным видом приказал начальнику полиции в Дуздапе немедленно найти и выдать Плате беглецов из Советской России. Начальник полиции поклялся Плате в том, что ему ничего не известно о том, где теперь находятся перебежчики. Плате разослал по советским миссиям в Мешхеде, Систане и Кермене шифровки с сообщением об исчезновении беглецов и просил организовать их поиски. Сам Плате со товарищи ещё три дня прочёсывал окрестности Дуздапа, пока окончательно не убедился в том, что их здесь нет, и вернулся в Мешхед. Примерно в это же время Бажанов вместе с караваном после пяти дней езды достигли железной дороги, но никаких поездов на станции не оказалось. Зато утром за Бажановым и его спутником прибыл специальный состав. После долгих мытарств беглецы очутились, наконец, в роскошном салон-вагоне, в котором была даже ванна! Бажанов пишет: "После верблюдов этот способ сообщения был очень приятен. В особенности, ванна; и повар почтительно осведомлялся, какое меню нам будет угодно". Прибывший состав с салон-вагоном проследовал в Симлу, летнюю резиденцию вице-короля Индии. В Симле Бажанова и Максимова разместили в двух комфортабельных бунгало, как почётных гостей, но почти сразу же начались допросы. Допросы перебежчиков, в основном, проводили три человека: генерал-инспектор полиции Фредерик Чарльз Айсмонджер (1876-1960), полковник военный разведки Сандерс и войсковой полковник Роулендсон, свободно владевший русским языком. Англичан, прежде всего, интересовали вопросы, связанные с советской угрозой Индии, а также оценка военного и политического потенциала СССР. Хотя на некоторые технические вопросы ответы мог дать только Максимов, англичане быстро поняли, что наибольший интерес для них представляет именно Бажанов. Формальные допросы вскоре превратились в “дружеские” беседы, особенно с Роулендсоном, который прогуливался с Бажановым по садам этого дивного места. Никакой охраны или третьих лиц во время таких прогулок не было, так как Роулендсон всячески пытался завоевать доверие своего собеседника. Бажанов ответил почти на все вопросы своих собеседников, но иногда он говорил, что на этот конкретный вопрос он ответит только представителям правительства Великобритании. Беседы-допросы продолжались почти три месяца, и в результате англичане составили официальный отчёт о допросах Бажанова в Симле. Это 58 страниц текста, 16 из которых занимают вопросы английских “специалистов”, а на остальных страницах помещены сжатые ответы на вопросы. Несколько экземпляров этого отчёта были отправлены в Лондон, и значительное их количество было разослано по соответствующим британским инстанциям в Индии, а также на Среднем и Дальнем Востоке. Что же больше всего интересовало англичан? Военных разведчиков, прежде всего, интересовали вопросы о пропускной способности железных дорог в СССР, особенно в Средней Азии, и перспективы дальнейшего развития сети железных дорог в этом регионе. Их также интересовали вопросы вооружения Красной Армии и наличие у неё таких видов вооружения, как химическое оружие, оборудование самолётов и танков, средства технического обеспечения войск и т.п. Интересовали англичан и общественно-политические вопросы. Как в СССР в настоящее время подходят к вопросу о мировой революции? Какие государства большевики считают своими главными противниками? Характеристики партийных и военных руководителей в СССР и расстановка сил по группировкам, а также другие подобные вопросы. В своих ответах Бажанов довольно точно изображал методы действий большевиков в зарубежных странах и отмечал, что они стараются учитывать специфику каждой страны. Он говорил, что общества, занимающиеся культурными связями с заграничными странами, являются органами советской пропаганды; они пускают пыль в глаза западной интеллигенции и вербуют среди них агентов, а также засылают с помощью этих обществ своих агентов на Запад. За каждым возмущением “народных масс” в мире почти наверняка стоят коммунистические агенты. Отмечал Бажанов и слабости большевиков, главной из которых оказалось элементарное отсутствие денег. Именно по этой причине СССР и не сможет воевать против таких крупных стран как Англия или Франция, и даже война с Польшей и её малыми союзниками неминуемо вызовет финансовый кризис в стране минимум через три месяца. Бажанов знал, что говорил: недаром он некоторое время занимал достаточно крупный пост в комиссариате финансов. Помимо официального отчёта о допросах Бажанова, ценную информацию давали и несколько аналитических обзоров по наиболее важным вопросам, написанных Бажановым в это же время. Бажанов неустанно трудился, а лондонское правительство мучительно размышляло о том, что же делать с этими двумя беглецами из СССР? Даже в Лондоне ясно не представляли себе ценности Бажанова, оказавшегося у них в руках. Дело сдвинулось с мёртвой точки благодаря случайности. Во время одной из бесед с генералом Айсмонджером Бажанов выразил своё недоумение медлительностью английского правительства по поводу его отправки в Европу. Айсмонджер стал объяснять, что у правительства Его Величества возникают значительные трудности в отношениях с оппозицией по вопросу о предоставлении Бажанову политического убежища. Ведь лидер лейбористов Джеймс МакДональд (1866-1937) с явной симпатией относится к Советской России. Бажанов удивился и сказал, что он никогда не просил политического убежища в Англии. Теперь пришла пора удивляться Айсмонджеру: "Как? Но ведь вы в первом же разговоре выразили желание ехать в Европу". Бажанов попытался объясниться: "Конечно, в Европу, но не в Англию". Говоря о Европе, Бажанов не понимал, что для англичанина, да ещё в Индии, ехать в Европу, это и значит ехать в Англию, и все затруднения Бажанова были связаны именно с этим обстоятельством. Осознав это расхождение, Бажанов стал уверять Айсмонджера, что у него нет никакого желания ехать в Англию. Айсмонджер поинтересовался: "А куда же вы хотите?" Бажанов объяснил: "Я хочу во Францию". Айсмонджер даже расстроился: "Ах, как жаль, что вы это сразу не сказали! Вы бы уже давным-давно были во Франции". Дело сразу же быстро завертелось. Лондон запросил Париж, не согласятся ли французы предоставить политическое убежище двум беглецам из СССР, Бажанову и Максимову. Париж сразу же любезно согласился и дал указание французскому генеральному консулу в Калькутте проставить визы в документах, выданных Бажанову и Максимову, “для проезда в одном направлении”. Французы только попросили, чтобы англичане выслали и им материалы допросов двух беглецов, и Лондон переслал в Париж один экземпляр отчёта, считая, что дёшево отделался от двух неудобных человечков.

Генрих II — король Англии Генрих Плантагенет после Малмсбери начал своё шествие по Западной Англии, а к лету выдвинулся в Центральную Англию, захватил Лестер, Бедфорд и ряд других важных городов, а также снял осаду с Уоллингфорда, который за все эти годы так и не покорился королю Стефану. Всего за несколько дней Генрих захватил Стамфорд и даже проник в Восточную Англию, которая всегда считалась надёжным оплотом короля Стефана. Вильям Ньюбургский сообщает нам об этом походе: «Когда он услышал, что Ипсвич, который присоединился к его партии, осажден королём, то, чувствуя себя способным снять эту осаду и разбить врага, он поспешил со своим войском в провинцию Восточная Англия. Но, спустя короткое время, получив известия о сдаче этого пункта, он повернул в сторону и напал на Ноттингем, что стоит на реке Трент. Взяв и разграбив город, он ушёл, полагая за напрасный труд штурм этого замка, который по своему положению выглядел неприступным. Затем, обратившись к другим делам, он во всех своих предприятиях добивался успеха так, что казалось, что ему помогает сам Бог». Силы герцога Генриха росли с каждым днём не только за счёт поддержки друзей и сторонников императрицы Матильды. Многие бароны из лагеря Стефана оценили успехи и удачливость молодого претендента на престол и стали массово переходить на его сторону и заявлять о поддержке дела императрицы Матильды. Большую популярность герцогу Генриху принёс эпизод, случившийся в окрестностях Оксфорда. Во время операций против баронов, сторонников короля Стефана, солдаты герцога прилично ограбили и местных крестьян — таков был обычай войны. Но Генрих Плантагенет приказал вернуть крестьянам всё награбленное имущество и компенсировать убытки, заявив: «Я пришел не для того, чтобы заниматься грабежом, но для того, чтобы уберечь имущество бедняков от алчности сильных». Неизвестно, как долго могла бы ещё продолжаться междоусобная война, но в августе 1153 года при невыясненных до конца обстоятельствах погиб Эсташ де Блуа, старший сын и наследник короля Стефана. По одной из версий, Эсташ погиб во время одного из налётов на врагов своего отца, но ходили настойчивые слухи, что он был отравлен. Смерть сына и наследника окончательно подорвала волю короля Стефана к продолжению борьбы с герцогом Генрихом, и он согласился на проведение мирных переговоров с герцогом Генрихом, которые проходили при посредничестве Теобальда, архиепископа Кентерберийского и папского легата, и Генриха де Блуа, епископа Винчестерского. Переговоры шли несколько месяцев и их результатом стал так называемый Уоллингфордский договор. 6 ноября герцог Генрих прибыл в Винчестер для окончательного согласования условий мирного договора, а 25 декабря 1153 года договор был торжественно подписан королём Стефаном и герцогом Генрихом Плантагенетом в присутствии папского легата и архиепископа Кентерберийского Теобальда, четырнадцати епископов, одиннадцати графов и большого скопления знати из Англии, Нормандии и Анжу. По этому договору Генрих признавал Стефана законным королём Англии, а его сторонники приносили оммаж королю. В свою очередь Стефан признавал Генриха своим единственным законным наследником и будущим королём Англии после его смерти; также признавались все права Генриха на герцогство Нормандия. Все незаконно построенные за время Анархии замки должны быть снесены, а владения, захваченные у короны, возвращены королю, однако все пожалования сохраняли свою силу. Восстанавливались полномочия шерифов и выездных судей. Отдельным пунктом стояло признание Генрихом права младшего сына Стефана, Вильгельма де Блуа (1134-1159), графа Булонского, на все владения своего отца в Англии и на Континенте. Почему Стефан не настаивал на правах своего младшего сына? Дело было в том, что хотя Вильгельм де Блуа официально и считался законным сыном короля, на самом деле он был бастардом (не знаю, от кого). Все об этом знали, так что у Вильгельма не было ни малейших шансов на корону. В январе 1154 года в Оксфорде собрались бароны Англии, которые торжественно принесли оммаж Генриху Плантагенету как наследнику английского престола и поклялись немедленно снести все незаконно построенные замки в стране. Гражданская война в Англии наконец закончилась. При отъезде герцога Генриха в Нормандию произошёл трагический инцидент. Генриха торжественно провожали король Стефан и его сын Вильгельм де Блуа в окружении многочисленной знати. Вильгельм показывал своё мастерство всадника, но его конь оступился, граф Булонский сильно ударился о землю и ещё сломал себе ногу. Вильгельма быстро доставили в Кентербери на излечение, а Генрих с благословения Стефана отплыл домой. Только теперь король Стефан стал законным правителем, а не узурпатором, но его правлению оставались считанные месяцы. Пока же Стефан совершал поездку по стране в сопровождении пышной свиты, и везде ему оказывались подобающие знаки почёта и уважения, а все незаконные замки и укрепления сносились в его присутствии. Только некий Филипп де Кольвиль (1132-1202) отказался подчиниться королю, и об этом инциденте Вильям Ньюбургский пишет так: «Он [король] нашёл в состоянии мятежа некого Филиппа де Кольвиля, который полагался на силу своей крепости, храбрость своей шайки и обилие продовольствия и оружия. Однако, король приказал ему либо сжечь свою крепость в Драксе, либо сдать её, чтобы её сожгли другие, а затем вызвал войска из соседних провинций, осадил это укрепление и храбро в короткое время привёл его к покорности, хотя оно и было почти неприступным из-за различных преград - рек, лесов и озёр». Завершив поездку по Англии, Стефан вернулся в Лондон и созвал собор для обсуждения положения в стране и для выборов архиепископа Йоркского. На этот раз король легко договорился с Теобальдом и другими епископами: они сошлись на кандидатуре архидьякона Кентерберийского Роджере Пон-Левеке (1115-1181), который 10 октября был избран архиепископом Йоркским и утверждён в новом сане Теобальдом, выступавшем в качестве папского легата. Роджер Йоркский сразу же отправился в Рим для получения паллия. После окончания собора король Стефан отправился в Кент, где заболел и умер 25 октября. Стефана похоронили в аббатстве Фавершем, которое в 1138 году основала его жена Матильда Булонская. Теперь королём Англии должен был стать Генрих Плантагенет, который во время получения известия о смерти короля Стефана осаждал какой-то мятежный город (или замок?). Окружение короля советовало ему бросить все дела и поспешить в Англию, чтобы его враги не устроили новую бучу, но герцог Генрих был уверен в своём положении. Он только активизировал свои усилия по захвату замка, а уже потом приказал готовиться к отъезду в Англию. Оставив мать в Нормандии, Генрих тронулся в путь вместе с Алиенорой, маленьким Вильгельмом и наспех собранной свитой; в ней были два его брата, Жоффруа и Вильгельм, и крупнейшие бароны и епископы Нормандии. 8 декабря Генрих высадился близ Саутгемптона и со спутниками направился в Винчестер, где хранилась королевская казна, а оттуда в Лондон, который радостно встретил нового правителя. Подготовка к коронации прошла довольно быстро, и 19 декабря 1154 года в Лондоне в Вестминстерском аббатстве Генрих Плантагенет был провозглашён королём Англии под именем Генриха II, основав таким образом новую династию. После коронации Генрих II даровал своим подданным Хартию, которая начиналась такими словами: «Генрих, Божьей милостью король Англии, герцог Нормандии, граф Анжу, приветствует всех своих графов, баронов и верных, французских и английских. Да будет вам ведомо, что, во славу Бога и святой церкви, Я пожаловал и возвратил и настоящей своей Хартией подтвердил все пожалования и дарения, вольности и свободные кутюмы, которые король Генрих, Мой дед, им дал и пожаловал. Также ещё Я жалую отмену и делаю уничтожение, от себя и от своих прямых наследников, всех дурных обычаев, которые он уничтожил и отменил. А посему Я хочу и крепко приказываю, чтобы святая церковь и все графы и бароны и все Мои люди имели и держали все эти кутюмы и дарения, и вольности, и свободные обычаи свободно и спокойно, хорошо и мирно, полностью от Меня и от прямых Моих наследников для себя и своих прямых наследников также свободно, спокойно и полностью во всём, что король Генрих, Мой дед, им дал и пожаловал и подтвердил своей Хартией. Свидетельствует Ричард де Люси в Вестминстере». Ни слова об избрании духовенством и народом. Двадцати лет гражданской войны и анархии как будто и не было, как будто продолжается царствование Генриха I. Отменяется и жалуется то, что отменял и жаловал Генрих I. И всё. Одновременно был выработан план реформ, которые должен был провести король для устранения причин и последствий смуты: короне должны были быть возвращены узурпированные баронами королевские права, незаконно сооруженные замки должны быть разрушены, отряды вооруженных людей должны быть распущены, а наемные фламандцы отправлены на родину, незаконно захваченные кем бы то ни было имения должны были быть возвращены их законным владельцам, юрисдикция шерифов восстановлена, разбойники и воры повешены, церкви должны быть дарованы ее мир и свобода от незаконных взиманий, должна была быть обеспечена общая безопасность и выбита общая для всего государства монета. Вильям Ньюбургский описывает первые шаги нового короля следующими словами: «Кроме того, он издал указ о том, что те иностранцы, что толпами являлись в Англию при короле Стефане, как ради военной службы, так и ради грабежа, и которые, а особенно фламандцы, своей многочисленностью обременяли королевство, чтобы всем им к назначенному дню должно вернуться в свои страны, и что после этого дня их дальнейшее пребывание в стране будет сопряжено с опасностью. Устрашенные этим указом, они исчезли в один миг, так быстро, словно призраки, и множество людей поражалось стремительности их исчезновения. Затем он приказал срыть все вновь возведенные замки, которых не существовало во времена его деда, за исключение тех немногих, что отличались удачным местоположением, и которые он хотел сохранить, либо ради защиты королевства, либо для себя, либо для своих сторонников. Затем он уделил серьёзное внимание упорядочению общественной жизни и бдительно следил за тем, чтобы вновь ожила сила закона, который во времена короля Стефана стал безжизненным и всеми забытым. С целью смирить дерзость преступников и для того, чтобы распорядиться о возмещении ущерба полагающегося в каждом случае он назначил судейских и правоохранительных чиновников по всему своему королевству; а сам же в это время либо наслаждался высотой своего положения, либо соизволял своему королевскому величеству заниматься более важными делами. Однако, как только какой-нибудь судья действовал нерадиво или неправильно, и на него сыпались жалобы людей, король использовал своё право на пересмотр дел и надлежащим образом исправлял его небрежение или чрезмерную суровость». В заключение скажу несколько слов о перспективах новой династии. Ещё 17 августа 1153 года Алиенора родила Генриху первого сына, которого назвали Вильгельм (1153-1156). Мальчик прожил недолго, но его ранняя смерть не слишком опечалила англичан, так как 28 февраля 1155 года Алиенора родила второго сына, названного Генрихом (1155-1183), известного в истории как Молодой король. В июне 1156 года умер маленький Вильгельм, но вскоре королева родила девочку, которую назвали... Вы угадали, девочку назвали Матильдой (1156-1189). 8 сентября 1157 года в Оксфорде родился третий сын, Ричард (1157-1199), будущий король Ричард I Львиное сердце. 23 сентября 1158 года снова родился сын — Жоффруа (1158-1186). За ним последовали две дочери: одна родилась в 1161 году, а другая родилась в 1165 году. Последний ребенок Алиеноры, Джон (король Иоанн Безземельный, 1166-1216), родился в Оксфорде 27 декабря 1166 года. Так что с 1153 года вся Европа начала потешаться над незадачливым королём Франции, а уж когда Алиенора родила Генриху Плантагенету пятерых сыновей – только ленивый не издевался над дураком Людовиком. Императрица Матильда навсегда осталась в Нормандии, выполняя функции регента. Она дала сыну ряд полезных советов по управлению таким обширным государством, часто выступала третейским судьёй в распрях своих детей и всячески старалась сохранить мир в семье. Умерла императрица Матильда 10 сентября 1167 года, и не её надгробии (теперь в Руанском соборе) высечена такая эпитафия: « Здесь лежит дочь, жена и мать Генриха, великая по рождению, ещё более великая по браку, и величайшая в материнстве».

Бальби ди Корреджо в своём дневнике так описывает этот день: "7 августа. Генеральный штурм – 8000 человек у [форта] св. Михаила, 4000 у Кастильского порта, ...но когда они покинули траншеи, мы уже были на своих постах... Когда они полезли на укрепления, их приняли как дорогих гостей... Штурм продолжался девять часов, от рассвета до послеобеденного времени. К туркам подошло более дюжины подкреплений, мы же подкрепляли себя вином, сильно разбавленным водой, и несколькими кусочками хлеба... Победа вновь досталась нам, ...хотя никто из нас не стоял на ногах из-за ран или усталости". Христиане в этом сражении пустили в ход последние резервы, за оружие взялся даже сам Жан де Валетт, и получил ранение в ногу. Победу же в этом бою христианам принесла не столько мужество защитников форта св. Михаила, сколько своевременная вылазка из Мдины капитана Винченцо Анастаджи с сотней кавалеристов, которые внезапно напали на практически неохраняемый лагерь турецкой армии. Они не только вырезали раненых и больных турок, которых встречали на своём пути, но и поджигали палатки, уничтожая запасы турок. Да и ценностей они прихватили с собой немало. В основном, именно эта атака кавалеристов Анастаджи заставила турок прекратить атаку на Биргу и броситься на спасение своего лагеря, когда они увидели дым от горящих палаток. Мустафа-паша и Пиале-паша решили, что на Мальте высадились испанцы и ударили им в тыл, но они ошиблись. К счастью для христиан. После этой атаки Анастаджи Мустафа-паша попытался в середине августа захватить Мдину, но без артиллерийской поддержки эта атака турок на мощные крепостные стены провалилась. К началу сентября ресурсы начинали истощаться как у турок, так и у мальтийцев. Кроме того, многие турецкие солдаты из-за плохой воды ещё в июле начали заболевать дизентерией, все опасались чумы, стали ощущаться перебои с продовольствием, так как рейдеры христиан стали регулярно перехватывать суда с продовольствием для турецкой армии, шедшие из Африки. Моральный дух турецкой армии падал, а болезни свирепствовали и унесли к этому времени жизни примерно 10000-15000 турецких солдат, и мёртвых уже перестали хоронить. С конца августа погода начала портиться, пошли дожди, а, главное, приближался сезон штормов. Мустафа-паша вполне резонно полагал, что силы и ресурсы защитников Мальты подходят к концу, поэтому он был готов к тому, чтобы его армия оставалась на зимовку на острове в надежде взять островитян измором. Пиале-паша со своей стороны доказывал, что флот ценнее армии, а поэтому он не намерен оставаться на Мальте дольше середины сентября, подвергая свой флот напрасному риску, не имея надёжных якорных стоянок и ремонтной базы. Если Мустафа-паша решит остаться на Мальте, это его дело, а он, Пиале-паша, уводит свой флот в Стамбул. У турок уже не было человека вроде Драгута, способного уладить противоречия между командующими. 30 августа Мустафа-паша организовал последний штурм укреплений Сенглии и Биргу, бросив в бой все силы. Турки дрались из последних сил, но измождённые защитники острова каким-то чудом сумели отразить этот натиск. Жан де Валетт со шпагой в руке принимал участие в этом бою. Франческо Бальби написал про этот бой: "Они были также истощены, как и мы". Неизвестно, чем бы могло закончиться столкновение между турецкими командующими, но 8 сентября вице-король Сицилии дон Гарсиа Альварес де Толедо (1514-1577) привёл на Мальту свой флот с девятью тысячами солдат на борту и орудийным салютом приветствовал героических защитников острова. Пиале-паша проявил себя не лучшим образом, так как его дозорные корабли, если они дежурили, не заметили приближение христианского флота, так что подкрепление начало высаживаться на Мальте без помех. Не отважился Пиале-паша и атаковать прибывшие корабли на их стоянке. Мустафа-паша, узнав о прибытии сильных подкреплений к Жану де Валетту, решил немедленно снять осаду. Турки демонтировали свои орудия и погрузили их на корабли, разрушили осадные укрепления и погрузили войска на корабли. В это же время Мустафа-паша узнал, что прибывшие войска не спешат высаживаться на берег, ограничившись небольшим контингентом. Он высадил на берег несколько тысяч турецких солдат и приказал им стремительно атаковать позиции высадившихся христиан, чтобы уничтожить живую силу противника или опрокинуть их в море. Но турецкие солдаты уже совсем потеряли боевой дух и не желали воевать на негостеприимной Мальте, поэтому, когда их атаковал хорошо подготовленный отряд испанских солдат, турки начали дружно отступать и, только понеся приличные потери, смогли снова погрузиться на свои корабли. 12 сентября последний турецкий корабль исчез из пределов видимости с Мальты. Турецкая армия за четыре месяца боевых действий потеряла три четверти личного состава, так что, опасаясь гнева султана, Пиале-паша послал в Стамбул свой самый быстроходный корабль с известием о поражении, чтобы ко времени прибытия основных сил гнев султана немного остыл. Потери защитников Мальты в процентном отношении выглядели тоже достаточно внушительно. Погибли 250 рыцарей, а среди выживших не было ни одного без нескольких ранений. Держать в руках оружие к моменту прибытия подкреплений могли лишь около 600 человек. Хочу ещё раз вернуться к дону Гарсиа де Толедо и рассказать о том, каким же образом он всё-таки собрал силы для высадки на Мальте, хотя многие и упрекают его за излишнюю медлительность. В начале августа 1565 года вице-король Сицилии дон Гарсиа де Толедо смог собрать в Мессине около 80 галер. В середине месяца к ним присоединился адмирал Джованни Андреа Дориа (1539-1606, адмирал с 1556) со своей эскадрой, так что количество собранных галер перевалило за сотню, правда, все они были в разной степени готовности. На Сицилии к этому времени также находилось более двадцати тысяч испанских солдат. Начались активные переговоры о наиболее эффективном использовании собранных сил против турок. Наконец был получен приказ короля Филиппа II об оказании помощи осаждённой Мальте, но при этом Гарсиа де Толедо должен был любой ценой избегать столкновения с турецким флотом. В этой обстановке неожиданный шаг предпринял сам дон Гарсиа де Толедо. Опасаясь утечки информации, он тайком даже от своих союзников собрал эскадру с усиленными экипажами галер, быстро погрузил на них небольшой экспедиционный корпус, около 9000 солдат, и 26 августа внезапно покинул берега Сицилии. Командиром экспедиционного корпуса был назначен Альваро де Санда (1489-1573), уже знакомый нам по Джербе. В действия этой эскадры вмешалась разбушевавшаяся стихия, которая помешала высадить десант на Мальту, так что 5 сентября все галеры без потерь, но изрядно потрёпанные, вернулись на Сицилию. Эти неудачные манёвры сицилийской эскадры однако были замечены корсарами Ульдж-али (1508-1587), который сообщил о приближении большого испанского флота своим командующим. Мустафа-паша, узнав о приближении испанцев, приказал снимать осаду, поэтому уже 5 сентября защитники Мальты смогли заметить начало эвакуационных мероприятий турецкой армии. Франческо Бальби 5 сентября записал: "Они продолжили бомбардировать форт св. Михаила и пост Кастилия с прежней яростью. Но, несмотря на этот бравый обстрел, к превеликой нашей радости мы обнаружили, что они начали грузить на корабли свои товары и свои пушки". Неудачная попытка высадки десанта на Мальту вызвала множество упрёков со стороны союзников, но Андреа Дориа поддержал инициативу вице-короля Сицилии, и на следующий день флот опять вышел в море, которое несколько успокоилось. На рассвете 7 сентября десантники высадились на Мальте, после чего эскадра поспешила вернуться на Сицилию за новыми подкреплениями. В этот же день Мальту покинули все галеры алжирских пиратов под командованием Ульдж-али. Альваро де Санда привёл своих солдат к стенам почти разрушенной Биргу, но Жан де Валетт запретил десантникам занимать оставленные турками позиции из-за опасности заразных болезней от множества трупов людей и животных. Он рекомендовал де Санде перевести большую часть своих солдат в Мдину. В это же время Мустафа-паша сделал последнюю попытку захватить позиции христиан и опять высадил на берег около пяти тысяч солдат. Турки подошли к Биргу и даже проникли внутрь городских стен, но отошедшие десантники на узких улочках начали просто истреблять противников. Уцелевшие турки бежали на свои галеры. Получив известие об уходе турок, Гарсиа де Толедо приказал высадить обратно на берег в Сиракузах дополнительные силы экспедиционного корпуса, которые были готовы к отправке на Мальту. Им там уже нечего было делать. 14 сентября корабли с Сицилии забрали с Мальты солдат экспедиционного корпуса и затем бросились вдогонку за турками в надежде захватить хоть несколько отставших кораблей противника. Этот рейд христианской эскадры оказался совершенно нерезультативным, и 7 октября все корабли благополучно вернулись в Мессину. Султан Сулейман приказал своим командующим не вводить корабли в гавань Стамбула до наступления темноты, чтобы не производить слишком плохого впечатления на население города. Не совсем справедливо Сулейман сказал по поводу проваленной кампании: "Только со мной мои армии добиваются триумфа!" Ещё по поводу турецких побед в Триполи и на Джербе, когда Пиале-паша привёл в Стамбул корабли с золотом и другой ценной добычей, Ожье де Бузбек (1522-1592), посланник Империи в Турции, писал: "...те, кто видел лицо Сулеймана в этот час триумфа, не могли обнаружить на нём и малейших следов радости... Выражение его лица оставалось неизменным, его жёсткие черты не утратили ничего из привычной мрачности... Все торжества и аплодисменты этого дня не вызвали у него ни единого признака удовлетворения". Что же можно было ожидать от Сулеймана I после такого неожиданного поражения? Город Биргу был практически полностью разрушен, да и его расположение Жан де Валетт справедливо посчитал не самым удачным, поэтому строительство новой столицы острова он в 1566 году начал несколько в стороне, на господствующем над Большой бухтой хребте Шиберрас. После смерти великого магистра в 1568 году город был назван в его честь – Ла-Валетта, и, как я уже говорил, вскоре началась путаница с именами и названиями, так что через некоторое время Жан де Валетт стал Жаном де ла Валеттом. Всю оставшуюся часть 1565 года христианские правители занимались подготовкой к отражению нового турецкого вторжения, которое Сулейман I планировал на 1566 год. В Испании и Неаполе, в Генуе и Флоренции, на Сицилии и на Мальте активно строились новые галеры. Испанцы постоянно держали на Сицилии внушительную эскадру и сконцентрировали там значительные сухопутные силы. Они одновременно усилили гарнизон Ла Гулетты. Все ожидали нового появления турецкого флота...